Strawberry Fields Forever

— Генри? — кричит Уилл в застоявшуюся, удушающую пустоту. За тот долгий, мучительный день, который он провёл в плену внутри Коллективного Разума, он чувствовал рядом затянувшееся присутствие. Это было мерцающее, раненое нечто, которому он так и не успел по-настоящему стать свидетелем. Тогда он мог лишь ощущать рваные края страха Генри, глубину его древнего отчаяния и что-то ещё — искру настолько яркую, но при этом невозможно слабую, что её можно было описать только как любовь. Собственная клетка Уилла была прозрачной стеной — жестоким окном, которое позволяло ему наблюдать за разрушением своего мира, при этом не контролируя абсолютно ничего. Он был призраком в собственной коже. Теперь он перемещается по красной, туманной пустоте общего сознания, разыскивая другую человеческую душу, запертую внутри этой машины тени. Он ищет ещё одну стеклянную тюрьму, похожую на его собственную, но по мере того, как чувство скорби усиливается, он понимает, что одиночество Генри куда более абсолютное. Перед ним нет стеклянной стены, которую можно было бы разбить достаточно высокой частотой или всплеском силы воли. Вместо этого огромный, непреодолимый каньон отделяет маленького светловолосого мальчика от остального существования. Это красная, бездонная пропасть, растянувшаяся на мили, — физическое воплощение одиночества настолько глубокого, что оно стало географической особенностью разума Генри. — Генри! — кричит Уилл, его голос эхом отражается от невидимых стен пропасти. Мальчик его не слышит. Он даже не вздрагивает. Он стоит на рваном островке скалы, глядя вверх на безоблачное, кроваво-красное небо, словно давно уже отказался от самой концепции надежды. Он выглядит как статуя, высеченная из горя. — Я знаю, что ты там, Генри. Я чувствую тебя, и я знаю, что ты тоже меня чувствуешь, — кричит Уилл, сердце болит за ребёнка, потерянного в монстре. Когда Генри продолжает смотреть в небеса, Уилл тоже поднимает взгляд, пытаясь увидеть, что могло так долго удерживать внимание мальчика. Здесь нет звёзд, нет солнца. Вместо этого в пустоте висит гигантское, мерцающее зеркало, отражающее реальность, которая кажется более живой, чем окружающая тьма. Пока Уилл смотрит в стекло, он уже не в пустоте. Он стоит на холодном, мокром от дождя кладбище, глядя вниз на надгробие со своим собственным именем. Он видит свою мать, Джойс, рухнувшую на холодный гранит, тело сотрясается от того вида первобытного, неутешного плача, который звучит так, словно душу разрывают на части. Он видит всех, кого знает, поглощённых локальным апокалипсисом траура. Он стоит там, что кажется часами, какофония их горя звенит у него в ушах. Он видит Джонатана, жизнь брата разрушена разъедающей тяжестью самобичевания. Он видит своих друзей, бредущих по жизни, словно пустые оболочки, их детство сожжено дотла секретами, которые им приходилось хранить. Он видит Джейн — девушку без дома и семьи, смотрящую в даль глазами, которые видели слишком много смерти. В зеркале Уилл видит тяжёлую, удушающую правду, которую носил в себе годами: вину за то, что его забрали, стыд за свою ощутимую слабость и ужасную печаль, которую его существование принесло людям, которые любили его больше всего. Он может только представить ужасы, которые зеркало показывает Генри. — Всё в порядке, Генри, — говорит Уилл, голос смягчается, пока он невольно повторяет слова, которые Майк использовал, чтобы спасти его. — Я не виню тебя за то, что произошло со мной. Я теперь знаю правду. Я знаю, что ты — жертва, точно так же, как и я. Ему больше не нужно кричать. Что-то в меняющейся атмосфере пустоты говорит ему, что расстояние здесь — всего лишь ещё одна иллюзия, трюк разума, призванный держать их врозь. Голова Генри остаётся неподвижной, но Уилл замечает микроскопическое подёргивание пальцев мальчика. Он слушает. — Ты не монстр, Генри. Тебе не обязательно быть тем, кем тебя сделали. У тебя всё ещё может быть жизнь. Ты можешь с этим бороться, и я тебе помогу, — говорит Уилл, горячие слёзы прокладывают дорожки сквозь грязь на его щеках. — Я верю в тебя, Генри. Я знаю, что в тебе всё ещё есть добро, похороненное под всей этой гнилью. Каждый заслуживает второго шанса. Ты уже достаточно настрадался. Генри наконец опускает взгляд, поворачивая голову с медленной, механической точностью, чтобы посмотреть на Уилла пустым, призрачным взглядом. Уилл возвращается в свои собственные воспоминания об одержимости, разыскивая ту крошечную, яркую искру, которую он почувствовал раньше. — Должен же быть кто-то, кого ты любил, Генри. Кто-то, ради кого стоит бороться. Я почувствовал это. Я почувствовал свет, — говорит Уилл, забираясь глубже, проталкиваясь сквозь слои психических шрамов, пока не улавливает слабую вибрацию одного-единственного слова. — Пэтти? — мягко спрашивает Уилл. Имя бьёт Генри, словно электрический разряд. Его пустое выражение на миг вспыхивает внезапным, острым всплеском человеческой эмоции. — Не произноси её имени, — шепчет он. Слова едва ли выдох, но в тишине пустоты они звучат как гром. — Прости. Я не хотел вторгаться в твою личную жизнь, — говорит Уилл, подстраивая свой тон под мягкость Генри. — Я просто хочу помочь тебе, Генри. Правда хочу. — Мне уже ничем не помочь, — говорит Генри. Маленький мальчик смотрит вниз на свои маленькие руки, словно они покрыты кровью, которую никогда не отмыть. Он смотрит на них с таким чистым отвращением, что у Уилла перехватывает дыхание. — Никто не за пределами помощи, Генри. Не после того, через что мы прошли. Позволь мне помочь тебе найти дорогу обратно. — Как ты вообще можешь мне помочь? От этого места нет спасения. Не для меня. Не после всего, что я сделал. — Это место — иллюзия, Генри. Это клетка, построенная из твоей собственной травмы. Тень хочет, чтобы ты чувствовал это отчаяние. Она хочет, чтобы ты верил, что недостоин прощения, потому что именно так она сохраняет свою хватку на тебе. Но это ложь. Она лжёт тебе точно так же, как лгала мне, — говорит Уилл, голос звенит убеждённостью. — Посмотри на меня, — говорит Генри, глаза наполняются слезами, пока он жестом указывает на бесконечный, зияющий каньон, который даже не позволяет ему сделать шаг к миру. — Мне некуда идти. В этот момент Уилл понимает секрет ментального пространства. Они слышат друг друга идеально, несмотря на мили красного тумана между ними, потому что пространства между ними не существует. Уилл закрывает глаза, визуализируя, как расстояние схлопывается. Он представляет себя стоящим прямо на том рваном островке, плечом к плечу с мальчиком. Когда он снова открывает глаза, каньон исчез. Он стоит на островке вместе с Генри. Генри в этой форме выглядит примерно четырнадцатилетним, светлые волосы растрёпаны, глаза широко раскрыты от парализующего ужаса. Он теперь ниже Уилла, выглядит маленьким и хрупким на фоне пустоты. Уилл поднимает взгляд на зеркало Генри и видит нефильтрованную бойню. Он видит массовое убийство в лаборатории Хокинса в жестоких деталях, похищенных детей со всей страны и изломанные тела Макс, Крисси, Фреда и Патрика. Наконец Уилл видит себя — бледного и умирающего во тьме. Все грехи Генри, выставленные напоказ. Уилл не отводит взгляд. Он протягивает руку и берёт маленькую, дрожащую ладонь Генри в свою. — Ты можешь всё исправить, Генри. У тебя есть сила, чтобы починить то, что было сломано, — говорит Уилл, хватка твёрдая и успокаивающая. — Как? — шепчет Генри, глядя на Уилла так, словно тот — чудо. — Просто пойдём со мной, — говорит Уилл. Пока они крепко сжимают руки друг друга, красная пустота разбивается, словно стекло. Они оба одновременно открывают глаза, жадно хватая воздух, возвращаясь в пульсирующий, живой орган, где в темноте их ждёт Майк. — Уилл? Ты в порядке? — голос Майка — инстинктивный рефлекс, разрезающий тяжёлую тишину, которая следует за их возвращением из ментальной пустоты. Уилл медленно кивает, движения вялые, пока он не отрывает глаз от Генри. Ужасающие галлюцинации исчезли. Нет лиан, скользящих по полу, нет монстров, ползающих по коже Генри, и нет испуганного светловолосого мальчика, стоящего на одиноком островке.  Есть только сломанный мужчина, стоящий на коленях в янтарной жидкости, кожа — карта ожогов, а глаза переполнены бездонной, древней печалью. — Генри? — шепчет Уилл. Он видит слёзы, которые скапливаются в глазах мужчины, блестят сквозь грязь на его лице. — Зачем ты это сделал ради меня? Зачем ты меня спас? — спрашивает Генри, голос дрожащий и неуверенный, словно он забыл, как говорить без злобы. — Потому что я точно знаю, что случилось бы со мной, если бы я потерял того, кого люблю, — говорит Уилл. Он бросает короткий, полный смысла взгляд на Майка, который стоит неподалёку с выражением, в котором поровну благоговения и ужаса. — Ты можешь вытащить нас отсюда? — спрашивает Майк, голос эхом отдаётся в пустой камере. Он не обращается ни к кому конкретно, но его глаза прикованы к рваной бреши, которую они не смогли расширить раньше. — Могу, — говорит Генри. Он с трудом поднимается, конечности дрожат и подкашиваются, пока он пытается встать на ноги. Он протягивает руку к воздуху, сосредотачивая силу на живых стенах. Майк поднимает электрическую трость, готовый помочь, но в тот миг, когда голубые искры касаются мясистой поверхности, Генри падает на колени с гортанным криком агонии. Майк и Уилл обмениваются взглядом внезапного, острого понимания. — Ты всё ещё одержим, — говорит Майк, осознание бьёт его, словно физический удар. Уилл смотрит на мужчину на полу и понимает, что хотя частицы были изгнаны из его собственного тела, они никогда по-настоящему не покинули тело Генри. Связь всё ещё там — окаменевшая и глубокая. — Видимо, оно не отпустит меня так легко, — говорит Генри, дыхание выходит рваными, болезненными толчками. — Мы не можем ему доверять, Уилл, — говорит Майк, защитные инстинкты вспыхивают. Уилл понимает этот страх, правда понимает, но потом он вспоминает холодную ясность своего собственного времени во тьме. — Оно жило во мне годами, Майк, — начинает объяснять Уилл, голос срочный. — Но по-настоящему оно смогло взять верх только тогда, когда я потерял всякую надежду. Оно питалось моей изоляцией, ложью о том, что я один. — Мне так жаль, — говорит Майк, голос густой от вины, от которой он ещё не до конца избавился. — Тебе не за что извиняться, Майк. Это не твоя вина, что они так глубоко покопались в твоей голове. Мне следовало верить в тебя, но я просто так устал, а сущность воспользовалась этой усталостью. Пока Генри остаётся собой, пока он держится за свою собственную волю, оно не сможет снова им завладеть, — говорит Уилл. Он говорит с уверенностью, которой не до конца чувствует, но это единственная надежда, которая у них есть. — Значит, нам остаётся только молиться, что его силы хватит, чтобы вытащить нас отсюда без электричества, — бормочет Майк. Генри начинает процесс заново, и борьба очевидна в каждой линии его тела. Из носа начинает течь кровь — тёмная и ровная струйка, а вены в глазах выглядят так, будто вот-вот лопнут от давления. Наконец, с звуком рвущегося мяса и текстурой, от которой Уиллу хочется вырвать, мясистая стена сдаётся. Они протискиваются сквозь рваную брешь и вываливаются наружу, в знакомый, засыпанный пеплом горизонт Изнанки. Оглядываясь вокруг, Уилл с внезапным потрясением понимает, насколько близко они находятся к его детскому дому. Он пытается дотянуться разумом до остальных, примерно так, как это делала Джейн, но психический шум ошеломляющий. Он слышит диссонансный рёв замешательства Генри, острые всплески продолжительного ужаса Майка и далёкие, приглушённые мысли людей далеко отсюда. Но потом сквозь хаос в его голове прорывается заземляющий, устойчивый голос. — Ты в порядке, — говорит она. Голос сестры даёт достаточно утешения, чтобы Уилл наконец смог сделать полный вдох. — Мы в порядке, — беззвучно отвечает он. Он ведёт их через лес, знакомая тропа к старому дому выглядит искривлённой и прогнившей в синем свете измерения. Когда они наконец входят в версию дома Байерсов в Изнанке, остальная группа уже там. В тот миг, когда они видят Майка и Уилла, по комнате прокатывается волна облегчения, но она мгновенно сменяется чистым, парализующим ужасом, когда они замечают третью фигуру, идущую следом. — Это… — начинает Стив, рука инстинктивно тянется к бите, пока он смотрит на изуродованного мужчину. — Он не злой, ребята. Пожалуйста, поверьте мне на слово, — говорит Уилл, вставая перед Генри, чтобы заслонить его от их общего взгляда. Джойс и Хоппер выходят вперёд, лица бледные. — Генри? Генри Крил? — тихо спрашивает Джойс. В её голосе мягкость, наполненная внезапным, неожиданным состраданием.  Уилл смотрит на неё и в этот момент понимает, откуда у него самого взялось это сочувствие. — Джойс, — говорит Генри. Он произносит имя так, словно заново соединяется с призраком, с воспоминанием из жизни, о которой даже не подозревал, что похоронил её так глубоко. — Он жертва, мама, — говорит Уилл, горло борется с болезненным комом эмоций. — Точно так же, как и я. Глаза Джойс наполняются слезами узнавания, но момент разбивается, когда вперёд выходит Джейн. Её лицо — каменная маска, пока она стоит лицом к лицу с мужчиной, который когда-то был её наставником и мучителем. — Нет. Комната умолкает, когда она встаёт с ним нос к носу. — Я чувствую это внутри тебя, — говорит она, взгляд скользит вверх и вниз по его изуродованной фигуре с клинической точностью. — Я тоже это чувствую, — признаёт Генри, глядя вниз на свои дрожащие руки точно так же, как делал его младший «я» в пустоте. — Ты убил тех детей, прежде чем вырвался на свободу, — говорит она, голос — обвиняющее, острое как бритва лезвие. — Оно заставило меня это сделать, — говорит Генри, голос ломается. — Оно питается ужасом и стыдом, Джейн. Ему нужны были их смерти, чтобы стать достаточно сильным и вернуться. Она качает головой, челюсть упрямо сжата. — Нет. — Ты не знаешь, каково это, Одиннадцать, — говорит Генри, используя единственное имя, которое знает. — Меня зовут Джейн, — холодно поправляет она. — Ты не знаешь, каково это, Джейн. Даже когда оно пришло за тобой, даже когда оно пыталось забрать твою душу точно так же, как забрало мою, ему это не удалось. Знаешь почему? — Нет, — отвечает она, её лаконичность напоминает Уиллу девочку, которой она была, когда они впервые встретились. — Ты никогда не боялась. Ты всегда была храброй, всегда достаточно сильной, чтобы удержать себя, — говорит Генри, в голосе трагическая зависть. Хоппер делает шаг вперёд, втягивая Джейн в безопасность своих объятий и крепко прижимая к себе. — Это моя девочка, — бормочет он ей в волосы. Уилл задумывается, что это говорит о нём самом. — Мы можем запереть его в лаборатории, — говорит Джейн из убежища объятий Хоппера, глаза ни на миг не отрываются от Генри. — Я ему не доверяю. Не пока эта тварь всё ещё внутри него. Все молча кивают в мрачном согласии, тяжесть решения тяжёлым грузом висит в воздухе. Даже Генри склоняет голову, принимая приговор с тихим достоинством человека, который знает, что всё ещё представляет опасность для мира, который хочет исправить. ____________________ Они пересекают порог ворот и возвращаются в реальный мир, хотя для глаз Уилла различия между двумя измерениями остаются жутко незначительными. Воздух здесь несёт лёгкий, свежий запах сосен и недавнего дождя — милость по сравнению с затхлой гнилью Изнанки, — и всё же та же угнетающая сероватая дымка, кажется, цепляется за деревья и заросшую траву. Они движутся вместе, словно усталая стая птиц, инстинктивно держась плотным строем, пока идут по лесной тропе в сторону лаборатории.  Уилл идёт плечом к плечу с Майком, их плечи иногда соприкасаются. Каждый раз, когда их кожа касается, Уилл чувствует толчок заземляющего тепла — физическое напоминание о том, что он наконец-то по-настоящему вернулся в своё собственное тело. — Зомби-мальчик, — бормочет себе под нос Майк, слова едва громче хруста сухих листьев под их ботинками. — Что? — спрашивает Уилл, бросая на него взгляд. Лунный свет ловит резкие углы лица Майка, и Уилл поражается тому, как сильно он скучал по тому, чтобы просто видеть, как Майк ведет себя как Майк, без удушающей пелены тени между ними. — Я провёл вчерашний день, пытаясь всё собрать воедино, и вспомнил все наши старые прозвища, — объясняет Майк, игривая, личная улыбка трогает уголки его рта. — Я наконец вспомнил твоё. — Ну, я бы предпочёл, чтобы ты вспомнил буквально что угодно, только не это, — говорит Уилл, издавая маленький, бездыханный смешок. — Это прозвище не совсем почётный значок, Майк. — Почему? Твоё прозвище на самом деле довольно крутое, Уилл. В нём есть определённый шарм. — Нет, оно не крутое. Оно просто жуткое, — настаивает Уилл, игриво толкая Майка плечом. Он чувствует ровный, ритмичный стук сердца Майка через близость — успокаивающий гул, который успокаивает его собственные нервы. — Тогда, может, тебе больше нравится «лягушачья морда»? «Этот пацан уродлив» — единственное, что у них было на меня тогда, — говорит Майк, глядя вниз на свои ботинки с застенчивой ухмылкой. — Ты совсем не уродлив, Майк, — говорит Уилл, наполовину смеясь от того, насколько абсурдно даже допускать мысль, что Майк может быть уродливым. — Ага, конечно. Ты объективен, — говорит Майк, издавая мягкий, самоуничижительный смешок и толкая Уилла в ответ. — На самом деле я очень объективен, когда дело касается тебя, — отвечает Уилл, тон лёгкий, но глаза сияют правдой, которую он больше не чувствует нужды скрывать. Потому что, если быть честным с собой, он видит Майка самым красивым человеком на земле, и, возможно, это даже не совсем так. — Нет, ты абсолютно не объективен, — вмешивается Макс, идущая всего в нескольких шагах позади них. Её голос резкий и знающий, легко прорывающийся сквозь их пузырь. — Ты можешь, пожалуйста, перестать это делать? — спрашивает Майк, поворачиваясь с выражением притворной ярости, которое не может полностью скрыть его смущение. — Делать что именно? — спрашивает Макс, торжествующая ухмылка играет на её губах. — Слышать всё, что мы говорим. Это вторжение в личную жизнь, — бурчит Майк. — Почему? У тебя есть что скрывать, Уилер? Какая-то глубокая, тёмная тайна, которой ты ещё не поделился с классом? — спрашивает она, брови приподняты в своей фирменной, вызывающей манере Макс. Уилл наблюдает, как Майк молчит, а его уши приобретают характерный багровый оттенок. Это зрелище, по которому Уилл так скучал, — знакомый фрагмент их прежней жизни, который дарит ощущение тепла, словно уютное одеяло. — Потому что, если ты это сделаешь, знай: хотя я слышу то, что ты говоришь, Уилл, скорее всего, слышит то, что ты сейчас не говоришь, — добавляет Макс, и её тон становится чуть более серьёзным. Уилл слегка вздрагивает от её слов. Она права. Он чувствует отголоски мыслей вокруг них — слабый, статический гул, который говорит ему, что Майк излучает летучую смесь нервов и глубокой, ноющей нежности. Это просто ошеломляет, словно радиостанция, которую он никак не может выключить. — Это могло бы сильно упростить жизнь всем участникам, — вмешивается Дастин, наклоняясь вперёд на ходу, чтобы поймать взгляд Майка. — Почему? — спрашивает Майк высоким, защитным тоном, и Уилл чувствует острый всплеск паники в груди Майка. — Майк, — мягко говорит Уилл, пытаясь его успокоить, хотя не может не почувствовать лёгкого веселья от растущего хаоса разговора. — Что?! — Ты иногда такой невероятно глупый, — прерывает Лукас, качая головой. — Если бы Уилл раньше мог слышать твои мысли, он бы знал, что ты чувствуешь к нему точно так же, как он всегда чувствовал к тебе. Вы оба были бы значительно меньше несчастны за последние три года нашей совместной жизни. Нам всем пришлось смотреть, как вы двое сохнете друг по другу, словно в какой-то трагической мелодраме. Уилл и Майк обмениваются понимающим взглядом — в основном довольным, но отчасти скорбящим обо всём потерянном времени, которое они потратили впустую. — А как насчёт меня? — спрашивает Джейн, подходя к другому боку Майка и одаривая его игривым взглядом. — Мне пришлось выслушивать столько твоих запутанных тирад про Уилла, Майк. Иногда ты даже забывал, что я твоя девушка. — Я бы очень хотелось, чтобы ты избавилась от него раньше, — смеётся Макс. — А как насчёт меня? — снова вмешивается Лукас, голос наполовину шутливый, но Уилл чувствует за словами вспышку более глубокой правды. Он ощущает слабую, горько-сладкую вибрацию, исходящую от Лукаса, — смесь старых сожалений и новой, хрупкой надежды. — Ты бы справился, — тихо бормочет Макс. Её голос смягчается так, что Уилл на миг теряется. — Я знаю, что справился бы. — Я помолвлен, — выпаливает Лукас. Слова вырываются из него так, словно они годами были заперты в горле и отчаянно нуждались в воздухе. Уилл чувствует коллективный шок группы от его признания, то, как атмосфера вокруг них словно замирает. Все ждут, затаив дыхание, ответа Макс. — Я знаю, — тихо говорит Макс, на губах появляется мягкая, искренняя улыбка. — Ты знала? — спрашивает Лукас, его шаг замедляется, пока он смотрит на неё. — Я знала всё время, Лукас, — говорит Макс. Все поворачиваются к Джейн, которая внезапно очень заинтересовалась ближайшим деревом. — Я посмотрела раз или два, — признаётся Джейн, маленькая ухмылка танцует на её лице. — Значит, ты знала, — снова говорит Лукас, голос — смесь шока и глубокого облегчения. — Только когда я знала, что ты по-настоящему счастлив, я смогла двигаться дальше, Лукас, — говорит Макс. Уилл чувствует вес её слов, огромную жертву, которую она приносила, отпуская его, чтобы он смог найти жизнь, не поглощённую её трагедией. Это тот вид любви, который Уилл слишком хорошо узнаёт. — Что мы будем делать, когда всё это наконец закончится? — спрашивает Дастин, указывая на неизбежную реальность, к которой они все неумолимо приближаются. — Куда мы вообще пойдём отсюда? — Думаю, мы что-нибудь придумаем, — говорит Уилл, глядя вперёд. Он видит, как его мама и Хоппер идут с Генри, погружённые в тихий, серьёзный разговор о жизнях, которые у них когда-то были. Он чувствует сострадание своей мамы, излучающуюся к сломанному мужчине рядом с ней, и сердце сжимается от гордости. __________________ Когда они добираются до лаборатории, холодный, стерильный воздух коридоров бьёт по лицу, словно пощёчина. Они ведут Генри к камере сдерживания — тяжёлой стеклянной конструкции, усиленной сталью, которую изначально построили, чтобы удерживать его много лет назад. Он входит внутрь без единого слова протеста, движения медленные и тяжёлые. Для Уилла это странное, тревожное зрелище. Монстр, который преследовал его в кошмарах, сущность, командовавшая армией теней, теперь выглядит как раненое животное, ищущие укрытия. Он выглядит как жертва. Как только тяжёлая дверь с шипением закрывается и Генри оказывается заперт, группа собирается вокруг мониторов, чтобы начать мрачную работу по планированию. — Ты знаешь, как его победить? — спрашивает Джейн у Генри, голос плоский и клинический, пока она смотрит на него сквозь усиленное стекло. — Вы не можете, — отвечает Генри. Тяжёлая, удушающая тишина накрывает комнату. — Всё можно уничтожить, — немедленно вмешивается Хоппер, рука инстинктивно ложится на кобуру. — Не это, — уточняет Генри, голос глухо отдаётся через интерком. — Но его можно изгнать. Его можно отправить обратно во тьму, где ему и место. — Именно, — говорит Уилл, делая шаг вперёд. Он чувствует тяжесть всех взглядов на себе. — Если бы не эта лаборатория и если бы Джейн и Генри не использовали как мосты, эта тварь никогда не смогла бы проникнуть в наш мир. — Значит, если мы закроем все ворота, пока вы оба находитесь здесь, оно никогда не сможет вернуться обратно, — говорит Майк, завершая мысль, начатую Уиллом. Это ужасающе простое осознание. — Мы абсолютно уверены, что оно останется там навсегда? — спрашивает Джойс, голос дрожит, пока она сжимает пальто. — Да, — говорит Генри с мрачной окончательностью. Он опускается на холодный пол своей камеры, обхватывая голову ладонями, словно готовится к буре, которую слышит только он. — Бреннер и его команда случайно отправляли туда людей с помощью своей технологии, — начинает Генри, голос неустойчивый, пока он вспоминает фрагментированные ужасы своего прошлого.  — Только один человек когда-либо вернулся. И когда он вернулся, он был другим. Он изменился на молекулярном уровне. Генри поднимает взгляд, глаза налиты кровью. — Они проверили его кровь и увидели, что она изменена. Что-то добавили в самую его суть. Когда он наконец умер, странные, разумные частицы покинули его тело. Они нашли меня, и доктор Бреннер нашёл меня. Я был тем носителем, которого они ждали. — А как насчёт твоей семьи? — спрашивает Нэнси. Уилл видит, как в её сознании мелькают воспоминания из больницы Пенхёрст: образ Виктора Крила, его пустые глазницы и опустошённая душа. — Оно заставило меня убить их, — шепчет Генри, и звук густой от возрождённой агонии. — Оно знало, что после этого я буду потерян. Оно знало, что горе и вина сильнее надежды. И я был потерян. Единственное, что удерживало меня в здравом уме хотя бы на секунду, было… — Он захлёбывается словами, не в силах закончить. — Пэтти, — мягко говорит Джойс. Генри кивает, одна слеза прокладывает дорожку сквозь грязь на его щеке. — Но когда я потерял её, я потерял и последние остатки своей человечности. — Тогда как ты наконец вернулся после всех этих лет? — спрашивает Хоппер. Он лучше всех знает, каково это — достичь дна бутылки, таблеток или тёмной ямы и быть поглощённым. — Уилл дотянулся до меня, — говорит Генри, предлагая Уиллу хрупкую, дрожащую улыбку.  — И во тьме я увидел Пэтти. Я не знаю, как это возможно, но её свет направил меня к нему. Это было единственное, что Тень не смогла погасить. — Точно так же, как свет Майка направил меня обратно к себе, — заявляет Уилл, голос звенит новой обретённой силой. — Майк? Свет? — выпаливает Макс из угла. Уилл издаёт дрожащий, бездыханный смешок, чувствуя, как жар приливает к щекам. — Так что ты предлагаешь нам делать? — снова спрашивает Джейн, её сосредоточенность ни на миг не ослабевает. — Я открыл четыре ворот пять лет назад, — говорит Генри, вставая и прижимая ладони к стеклу, глядя на Макс — единственную выжившую. — Нам нужно закрыть их все, пока Тень заперта внутри. — Но часть её всё ещё живёт в тебе, разве нет? — спрашивает Дастин, как всегда замечая роковой изъян в плане. — Мы можем изгнать её с помощью жара, — говорит Нэнси, глаза загораются тактическим огнём. — В лаборатории есть промышленная система отопления, — говорит Джейн. Уилл вспоминает, что она работала здесь пять лет — призраком в машине, о существовании которого они даже не подозревали. Группа соглашается отложить план до утра, но первый приоритет ясен: им нужно окончательно освободить Генри от Тени.  Большинство уходят собирать припасы. Им нужны дополнительные пистолеты, огнемёты и электрошокеры для финальной битвы, но Уилл остаётся ещё ненадолго. Когда промышленные обогреватели начинают гудеть, температура в лаборатории начинает подниматься. Уилл ожидает почувствовать знакомый, панический зуд от жара, но, к его удивлению, это его совсем не беспокоит. Наоборот, тепло ощущается как одеяло — странный вид комфорта, которого он не чувствовал уже годы. Генри, однако, далеко не в комфорте. Борьба становится видимой почти мгновенно. Пока воздух становится раскалённым, тело Генри начинает биться в конвульсиях. Толстые, обсидиановые вены начинают ползти по его лицу и конечностям, словно чернила, расплывающиеся в воде. Оглущающий, потусторонний визг заполняет комнату — звук настолько высокий, что усиленное стекло камеры начинает вибрировать и стонать. — Борись с ним, Генри! — кричит Уилл, прижимаясь к стеклу. Лампы в лаборатории начинают яростно мигать, стробоскопируя в тусклой комнате, пока психическое давление нарастает. — Вспомни Пэтти! Вспомни, зачем ты это делаешь! Не дай ему победить! Вся лаборатория начинает трястись. Оборудование гремит на полках, и тонкая трещина ползёт по наблюдательному окну. Генри теперь кричит, его голос — ужасающая смесь человеческой агонии и чудовищной ярости Тени. Чёрные вены пульсируют под кожей, словно пытаются выцарапаться наружу. — Ты сильнее его! — кричит Уилл, сердце колотится в груди. — Не смотри в темноту! Смотри на свет, Генри! Возвращайся к нам! С финальным, леденящим кровь визгом, который разбивает ближайшую лампочку на тысячу осколков, Тень наконец ломается. Массивное облако маслянистой чёрной пыли вырывается изо рта и носа Генри, кружась в нагретом воздухе, словно пойманный циклон. Уилл сосредотачивает всю свою волю, из его собственного носа начинает течь кровь от усилия, и открывает рваную брешь в клетке. Чёрная пыль убегает с визгом, возвращаясь в Изнанку. Когда последний её клочок исчезает, обогреватели продолжают реветь, но тишина, которая следует за визгом, абсолютна. Генри падает на пол своей камеры, тяжело дыша, наконец-то и полностью один в своей собственной коже. Уилл смотрит, как Генри оседает на пол камеры — потный и полностью истощённый после испытания. Пока последние клочья чёрного дыма рассеиваются в вентиляции, фантомный зуд начинает жечь вдоль рваного шрама на животе Уилла — физический призрак его первого изгнания много лет назад. Он знает эту усталость. Он знает ощущение пустой оболочки, ожидающей, когда душа снова заполнит пустые пространства. Уилл тянется через ментальный мост, который он построил, его сознание касается сознания Генри, словно мягкий свет. Там больше нет тени, нет рваных осколков ненависти или удушающей тяжести древнего стыда. Там только Генри. — Ты свободен, — беззвучно говорит ему Уилл, мысль эхом разносится по нейронным путям, которые они всё ещё разделяют. — Ты наконец свободен, Генри. Генри почти мгновенно теряет сознание, тело наконец сдаётся усталости. Они решают пока оставить его отдыхать там. Лаборатория надёжно заперта, и Уилл знает, что сможет почувствовать присутствие мужчины откуда угодно в здании, если тот попытается двинуться. Когда они поворачиваются, чтобы покинуть зону сдерживания, ноги Уилла ведут его по коридору, по которому он, кажется, никогда не ходил. Это странное, разрозненное ощущение: он никогда не был в этой части лаборатории в здравом уме, и всё же его нутро тянет его к конкретной двери с пугающе яркой уверенностью. Он следует за инстинктом, подталкиваемый фантомным воспоминанием, и входит в маленькую, тускло освещённую наблюдательную комнату. Майк следует за ним вплотную, его присутствие — устойчивое тепло за спиной Уилла. Они оба видят это одновременно — оно лежит на заваленном столе рядом с зернистым монитором. Это кассета в чёрном пластиковом корпусе, этикетка написана от руки клиническим, холодным почерком: Mike Wheeler: Project Lotus. Они стоят в тяжёлой, замороженной тишине. Кассета словно смотрит на них в ответ — спящий монстр, ожидающий пробуждения. Уилл чувствует внезапный, острый всплеск пульса Майка. Воздух между ними густеет от невысказанного ужаса. — Ты хочешь посмотреть её? — спрашивает Майк. Голос хрупкий, едва держится. Уилл пытается ответить, но его внезапно захлёстывает шум в голове Майка. Даже до того, как его способности проявились, эмоции Майка всегда были самой громкой частотой в мире Уилла. Теперь это ошеломляюще. Он слышит рваный конфликт, раздирающий разум Майка: отчаянный, разрывающий душу страх того, что содержит эта кассета, сражающийся с неуместным чувством долга.  Майк думает, что Уиллу нужно это увидеть. Он думает, что Уиллу нужно доказательство его верности, чтобы залечить раны, оставленные Тенью. — Мне не нужно смотреть её, Майк, — говорит Уилл, пытаясь сохранить свой голос ровным. Дыхание Майка сбивается — рваный, надломленный звук. Его глаза стеклянные, переполненные непролитыми слезами, отчего они выглядят хрупкими шариками в тусклом свете. — Но я хочу, чтобы ты увидел, — выдавливает Майк, одна слеза наконец выскальзывает и прокладывает дорожку сквозь грязь на его щеке. — Мне нужно, чтобы ты увидел, что я никогда не сдавался. Мне нужно, чтобы ты поверил в это, Уилл. После всего, что я сказал, после того, как сильно я тебя ранил… мне нужно, чтобы ты знал правду. — Мне не нужна кассета, чтобы верить в тебя, — мягко говорит Уилл. Он делает шаг ближе, расстояние между ними сокращается, пока он не чувствует лихорадочный жар, исходящий от тела Майка. — Но ты страдал, — настаивает Майк, голос дрожит, пока он вспоминает ядовитые слова, которые Уилл бросал ему во время одержимости. — Я видел это в твоих глазах. Ты думал, что я тебя бросил. Ты думал, что мне плевать. — Ты хочешь посмотреть её, Майк? — спрашивает Уилл, голос твёрдый и заземляющий. Он не смотрит на кассету; он держит глаза прикованными к лицу Майка, наблюдая, как его челюсть напрягается от первобытного, отчаянного ужаса. Внутри головы Майка крик оглушительный. «Пожалуйста, нет, я не хочу, нет, нет, нет». Это лихорадочный, повторяющийся пульс чистой паники. Майк в ужасе от того, чтобы увидеть собственную сломленность, в ужасе от версии себя, которую лаборатория пыталась создать. Уилл закрывает глаза и сосредотачивается. Он тянется к колодцу силы, которым раньше не мог воспользоваться в здравом уме, — чему-то сырому и защитному. Он не просто хочет спрятать кассету; он хочет стереть её существование. С внезапным, резким импульсом ментальной энергии воздух в комнате рябит. Пластиковый корпус кассеты стонет и затем разлетается, магнитная плёнка внутри рвётся на тысячу крошечных, бесполезных клочков. Уилл смог связаться с другими людьми через этот новый набор способностей без проблем, но он никогда не мог сделать что-то в физическом мире. До этого момента. Потому что даже сейчас, даже после всего, благополучие Майка Уилера остаётся топливом для силы Уилла. Ради Майка он разобьёт любое стеклянное препятствие, которого когда-либо боялся. Майк смотрит на обломки кассеты, глаза широко раскрыты и наполнены глубоким, ошеломляющим чувством облегчения. Он смотрит на Уилла так, словно ему только что подарили второй шанс на жизнь, и большим пальцем стирает свежую каплю крови, вытекающую из носа Уилла. — Я чувствовал только то, что Тень хотела, чтобы я чувствовал, Майк, — тихо говорит Уилл. Он протягивает руку и мягко берёт ладонь Майка; их пальцы сплетаются в тихом сумраке. — Это был не я, и вещи, которые ты думаешь, что должен доказать… они не нужны. Мне не нужно никакое другое доказательство твоего сердца. У меня есть всё, что мне нужно, прямо здесь. Майк издаёт долгий, дрожащий вздох и прижимается лбом к плечу Уилла. Тишина в комнате больше не тяжёлая — она мирная. В руинах проекта «Лотос» они находят единственную правду, которая действительно имеет значение. У них есть всё, что им нужно. Когда они выходят из пыльной комнаты, они видят Дастина, бродящего по коридорам, на его лице «думающее» выражение, и Уилл слышит яростный поток мыслей и тактик, который бурлит в его голове. Он отсекает это. Вместо этого он прижимается к присутствию Майка. _________________ Позже той ночью кухня в доме Уилеров превращается в хаотичную карту чертежей, кофеина и шёпотных стратегий. Все сидят вместе, воздух густой от запаха несвежего кофе и острого, металлического привкуса нервной энергии. Они предлагают тактические улучшения и корректировки времени, пытаясь решить, кто из них понесёт какую ношу в надвигающейся буре. Но когда разговор переходит к воротам, Уилла внезапно накрывает холодное осознание.  Он слушает, как они говорят о его роли, словно это уже решённый факт, словно его сила — гарантированная константа. Паника проносится сквозь него, словно самостоятельная сущность, дикое, загнанное животное, царапающееся изнутри. Как он может быть уверен, что достаточно силён, чтобы закрыть чёртовы ворота? Как он может нести вес всего мира, если даже не может сдвинуть с места камешек? Стены кухни кажутся сжимающимися, какофония голосов превращается в искажённый рёв в его ушах. Он резко встаёт, стул скрипит по линолеуму, и вываливается в задний двор, прежде чем кто-то успевает его остановить. Ему нужен воздух, который не пропитан запахом проигрышной войны. Он стоит посреди тёмного двора, трава влажная под кроссовками. Он пытается направить силу, которую почувствовал в лаборатории, сосредотачивая всё своё отчаяние на переполненном мусорном баке возле гаража. Ничего не происходит. Он переводит взгляд на деревянный забор, потом на скрюченное, гнилое дерево, лежащее на краю участка. Он стискивает зубы до боли, лоб влажный от пота, но физический мир остаётся упрямо, насмешливо неподвижным. — Что происходит? Уиллу не нужно оборачиваться, чтобы понять — это Майк. Он чувствует присутствие Майка, словно тёплый очаг в холодной ночи. — Что, если у меня не получится, Майк? — спрашивает Уилл, голос ломается от отчаяния, которое он больше не может скрывать. — Что, если я доберусь туда и окажусь просто… собой? — Я знаю, что у тебя получится, — говорит Майк, голос ровный и лишённый сомнений. — Но что, если нет? — снова спрашивает Уилл, поворачиваясь к нему лицом. Лунный свет ловит страх в глазах Уилла, сырую уязвимость человека, который устал быть жертвой. — Тогда мы разберёмся вместе, — говорит Майк. На его лице начинает расплываться маленькая, понимающая ухмылка, отгоняя часть тяжести момента. — Что? В чём дело? — Ты всё ещё умеешь кататься на велосипеде? — спрашивает Майк. Это риторический вопрос, отсылка к более простым временам, но Уилл всё равно кивает.  Майк исчезает в гараже и через мгновение выходит, выкатывая свой собственный велосипед и старый круизер Нэнси. Он передаёт руль Уиллу и жестом показывает следовать за ним. Уилл следует за Майком в темноту хокинсских улиц. Даже не заглядывая в мысли Майка, Уилл точно знает, куда они направляются. Путь от дома Майка выжжен в его душе. Они приезжают к старому дому Байерсов — тому, в котором Уилл вырос. Это не искажённая, оплетённая лианами версия из Изнанки; это настоящий дом. Он выглядит точно так, как Уилл его помнит: тонкие, потрёпанные стены и неухоженный двор, где сорняки уже начали отвоёвывать крыльцо. Хотя они не жили здесь с тех пор, как мир пошёл к чертям, это место всё ещё ощущается единственным, которое по-настоящему понимает его. Они стоят в заросшем дворе несколько мгновений, позволяя тяжёлой волне ностальгии накрыть их. Уилла внезапно захлёстывает прозрачный объём эмоций в воздухе — это смесь его собственных воспоминаний и отголосков чувств Майка, запутанная сеть детской невинности и травмы, которая последовала за ней. — Зачем мы здесь? — спрашивает Уилл наконец, голос мягкий в тихой ночи. — Я просто подумал, что тебе будет легче тренироваться, если ты будешь чувствовать себя комфортно, — говорит Майк, прислоняя велосипед к дереву. — В доме было слишком много давления. Слишком много глаз. Это хорошая идея, внимательная идея, но теперь всё, о чём может думать Уилл, — это то, что они по-настоящему не были наедине с тех пор, как влияние «Лотоса» было разрушено. Интимность тишины почти более ошеломляющая, чем паника. Майк отходит на несколько шагов и ставит пустую банку из-под газировки на плоский пень. Он жестом указывает на неё и отступает, давая Уиллу пространство. Уилл сосредотачивает всю свою силу на частоте металла. Он чувствует её, чувствует микроскопические вибрации алюминия в своих костях, но, ради бога, он не может заставить её сдвинуться с места. — У меня не получается, — говорит Уилл, опуская руки в поражении. — Я не такой, как Джейн. У меня нет её многолетнего опыта и её сосредоточенности. — Всё в порядке, Уилл. У Джейн тоже были неудачи, — говорит Майк, подходя ближе, чтобы предложить заземляющее присутствие. — Ты знаешь, что помогало ей, когда она боролась? — спрашивает Уилл, отчаянно нуждаясь в любом клочке совета. — Думаю, она полагалась на злость, — говорит Майк, выражение лица становится задумчивым. — Её сестра научила её находить искру в своей ярости. — Ладно. Злость. Я могу работать со злостью, — говорит Уилл, хотя перспектива кажется ему чужой. — Хочешь, чтобы я тебя разозлил? — спрашивает Майк, тон пропитан искренней заботой. — Ты на самом деле довольно хорош в этом, — игриво отвечает Уилл. Это шутка, потому что в этот самый момент Майк Уилер вызывает у Уилла множество эмоций, но злость среди них нет. Последнее, что Уилл чувствует к Майку, — это злость. Но потом, когда мысль оседает, Уилл понимает, что так было не всегда. Майк, кажется, чувствует внезапную перемену в атмосфере мыслей Уилла. — Всё в порядке, если ты злился на меня, Уилл. Я имею в виду, за всё. — Да, я знаю. Я просто не люблю злиться на тебя, — признаётся Уилл, отводя взгляд. — Может, сейчас у нас нет выбора, — говорит Майк с успокаивающим, устойчивым взглядом. Уилл закрывает глаза и пытается дотянуться до того, что в Майке когда-то вызывало у него злость. К его удивлению, он не находит воспоминаний об их ссорах или о временах, когда Майк был отстранённым. Он ныряет глубоко в прошлое, в годы томления и молчания, и правда, которая всплывает, оказывается куда более сложной. То, что больше всего злило Уилла, было тем, что было несомненно хорошим. Он вспоминает, насколько невероятно внимательным был Майк, всегда замечая малейшие изменения в настроении Уилла раньше, чем сам Уилл это осознавал. Это так злило его, что Майк видел насквозь каждую защиту, которую он пытался выстроить. Он думает о том, как Майк снова и снова выбирал его — над всеми остальными друзьями, над своей девушкой, — давая ему нераздельное внимание, которое ощущалось одновременно спасательным кругом и проклятием. Он вспоминает, каким защитным, собственническим и ревнивым мог быть Майк, словно Уилл был чем-то драгоценным, чего остальной мир не заслуживал касаться. Все эти вещи заставляли Уилла чувствовать себя таким беспомощным, таким отчаянно влюблённым, что чувство часто сворачивалось в своего рода прекрасную, мучительную ненависть. Он любил Майка так сильно, что ненавидел его за то, что тот имел такую власть над его сердцем. Его воспоминания — не о дожде и не о роликовом катке; они о тихих моментах, когда доброта Майка оставляла Уилла чувствовать себя совершенно одиноким в масштабе собственной преданности. Это была злость от того, что тебя видят так ясно, при этом заставляя оставаться скрытым. Он смотрит на банку вдалеке и направляет в неё эту конкретную, жгучую досаду. Он вспоминает, насколько отвратительно ему было от того, что простой жест лучшего друга мог заставить его чувствовать себя таким особенным и любимым, пока он был заперт в своём собственном молчании. Он тянется разумом, напрягаясь, пока давление в черепе не начинает казаться готовым взорваться, пытаясь задушить стыд и самоотвращение. Но банка упрямо остаётся неподвижной на пне — насмешливый кусок алюминия в лунном свете. Потому что кажется, что даже когда Уилл наконец позволяет себе почувствовать злость, этого всё равно недостаточно. — Чёрт! Слово вырывается из горла Уилла — сырое и рваное, рождённое досадой, которая годами тлела под кожей. Он кричит не только на упрямую, неподвижную банку; он кричит на воспоминания, которые топят его, — хаотический потоп лучших и самых худших моментов своей жизни. Паника больше не тень; она живое, дышащее существо, удушающая тяжесть, которая выдавливает воздух из лёгких. — У меня не получается! — кричит Уилл, голос ломается. Дыхание сбивается, становится поверхностным и неровным, всё тело напрягается в узел чистой агонии. Сердце бьётся, словно загнанное, беспокойное животное, колотясь о рёбра с такой силой, что зрение размывается. Он бьёт по бедной, заросшей траве, пиная землю, словно физический удар может как-то зажечь силу, которая ему нужна. Он спиралит, падает в пустоту, где его собственная неполноценность — единственное, что он может видеть. Майк медленно подходит к нему — устойчивая тень в лунном свете. Когда он достигает Уилла, он кладёт ладонь на его дрожащее плечо, но давления недостаточно. Стресс слишком реален, слишком массивен, чтобы его можно было успокоить простым прикосновением. Роль, которую ему дали в этом плане, огромна — ноша, которая кажется созданной, чтобы его раздавить. Они слишком ему доверяют. Они все забыли, что единственное, что когда-либо позволяло ему владеть этой физической силой, было тем самым, что он должен победить. Без Тени кто он? Просто испуганный мальчик, который недостаточно храбр. Он не солдат. Он не оружие. Он трус, и когда наступит момент истины, он станет трещиной в фундаменте, которая обрушит весь мир. Щёлк. Звук маленький, но он разрезает рёв его мыслей. Что, если все умрут из-за того, что он неудачник? Он никогда не был человеком, который живёт одним днём. Он мальчик, который любит быть готовым, который любит иметь план и страховочную сеть. Как он должен завтра лицом к лицу встретиться с монстром и притворяться воином? Щёлк. Что, если его матери снова придётся смотреть, как он умирает, но на этот раз возврата не будет? Что, если Джойс придётся хоронить пустой гроб, потому что её сын не был достаточно сильным, чтобы спасти себя? Щёлк. Что, если они с Майком потратили всё это время порознь, годы на молчание и недопонимание, только для того, чтобы умереть в тот момент, когда наконец нашли друг друга? Что, если они наконец-то настоящие, наконец-то открытые и честные, и всё это отберут из-за трусости Уилла? Щёлк. Уилл наконец смотрит вниз на своё запястье, глаза ищут источник знакомого, резкого ощущения. Он видит жёлтую резинку — яркую полосу цвета на бледной коже. Длинные пальцы Майка обхватывают её, оттягивают назад и снова и снова отпускают, чтобы она щёлкала по коже Уилла. Это точно тот ритм, которому Уилл когда-то научил его, когда они были просто двумя незнакомцами, только начинающими узнавать друг друга, — техника заземления, когда мир кажется слишком большим, чтобы с ним справиться. Уилл поднимает взгляд на Майка, и осознание бьёт его с силой физического удара. Майк носил эту резинку с собой. У Уилла своей больше нет — она потерялась где-то в хаосе. Эта пришла из кармана Майка. Майк сохранил её. Мысль об этом, чистая, тихая сладость того, что Майк держался за этот крошечный кусочек их истории, оказывается достаточно, чтобы зацепить край спирали Уилла. Рёв в голове начинает отступать, сменяясь устойчивым, ритмичным щёлканьем резинки. Он не оружие и не солдат, но он любим. И на миг, в тихом дворе своего детского дома, этого достаточно, чтобы он снова смог дышать. — Хочешь поговорить об этом? — спрашивает Майк. Он сохраняет устойчивый, заземляющий ритм, щёлкая жёлтой резинкой по запястью Уилла, маленький звук действует как единственное, что удерживает Уилла на якоре реальности. — Ты был таким запутанным, Майк, — говорит Уилл. Он заставляет слова вырваться, потому что это лёгкая часть. Их запутанная, беспорядочная история — гораздо более простая тема, чем ужасающая возможность того, что Уилл завтра позволит миру сгореть, потому что он недостаточно силён. Хотя, если быть честным с собой, их отношения, наверное, стоят очень близко ко второму месту в списке вещей, которые Уилл считает невозможными для обсуждения. — Я был так запутан, — признаётся Майк, голос опускается до низкого, хрупкого регистра. У них никогда по-настоящему не было шанса поговорить об этом — не тогда, когда мир рушился или монстр дышал им в затылок.  Уилл наконец позволяет коленям подкоситься и падает на влажную, колючую траву заднего двора своего детского дома. Для такого разговора нужно сесть, а возможно, и никогда больше не вставать. Майк мгновенно следует за ним, ложась прямо рядом. Их локти касаются холодной земли под небом, которое выглядит как ушибленный фиолетовый бархат. — Когда это началось? Запутанность? — спрашивает Уилл, глядя вверх на небо. — Думаю, я всегда был запутан. То есть ты всегда был для меня чем-то другим, Уилл. Ты никогда не был как Лукас или Дастин. И, наверное, когда мы были маленькими, не имело значения почему. Я просто… я так сильно о тебе заботился, и это было нормально, — говорит Майк. Уилл слышит, как слёзы скапливаются в глазах Майка, жидкую тяжесть лет подавленной правды. — Когда это перестало быть нормальным? — Наверное… это было, когда я понял, что Джейн для меня как Лукас и Дастин, даже когда она не должна была быть. — Калифорния? — спрашивает Уилл, вспоминая мучительно неловкую встречу в аэропорту, то, как Майк смотрел сквозь него, словно он был призраком. Майк резко качает головой — резкое, рваное движение. — Раньше. Уилл пытается думать, разум лихорадочно пролистывает таймлайн их общей травмы. — Лето с русскими? Майк снова качает головой — нет. — Зимний бал? — спрашивает Уилл, сердце падает. Майк снова качает головой, дыхание сбивается. — Тогда я не понимаю, Майк, — говорит Уилл, уставая от этой игры в угадывание, которая больше похожа на посмертное вскрытие его собственного сердца. — Ночь, когда тебя нашли, — говорит Майк, и теперь он уже полностью плачет, рыдания наконец прорываются сквозь плотину. — Я поцеловал её в школе, но всё, о чём я мог думать, — как сильно я хотел, чтобы это был ты. И не только потому, что я беспокоился за тебя, а потому, что я хотел поцеловать тебя. А когда Дастин и Лукас насмехались надо мной за то, что я влюблён в Эл, я подумал, что должен попробовать. Я подумал, что должен поддаться этому. Но это никогда не казалось правильным, потому что каждый раз, когда я закрывал глаза, я хотел, чтобы это был ты. — Как ты так долго это выдерживал? — спрашивает Уилл, прозрачный масштаб тайны Майка заставляет его собственную грудь болеть. — С течением времени я замечал, насколько вы похожи. Я видел кусочки тебя в ней, и иногда это делало достаточно легко притворяться, — говорит Майк. Он замолкает, горло видимо работает, и Уилл чувствует огромную, разъедающую вину, которую это причиняет ему. — Но в другие времена это делало всё намного тяжелее, потому что я целовал её, видел твоё лицо и ненавидел себя за это. Я ненавидел себя за то, что использовал её, просто чтобы почувствовать близость к тебе. — Мне так жаль, — говорит Уилл. Слова теперь ему отказывают. Он понятия не имеет, как реагировать на то, что его собственные страдания так идеально отражались в человеке, которого он любил больше всего. — За что тебе жаль? Ты ничего не сделал неправильно, Уилл, — говорит Майк, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Я не был запутан, Майк. Ни капли, — начинает Уилл, наконец признавая свою собственную разновидность вины. — Когда Генри сказал, что Тень никогда не забирала Джейн, потому что она храбрая, я точно понял, что это значит. Она забрала меня, потому что я не был храбрым. — Ты был таким храбрым, Уилл, о чём ты говоришь? Ты взял дробовик и пытался в одиночку выстрелить в безликого монстра в темноте, — говорит Майк, но он полностью упускает суть. — Я был трусом, Майк, но не из-за какого-то глупого монстра или темноты. Я не был запутан. Я точно знал, что чувствую к тебе, и никогда ничего не говорил. Я позволил этому молчанию расти, пока оно не сделало нас всех несчастными на годы. Я слишком боялся быть настоящим, и именно поэтому оно выбрало меня. — Это не только твоя ноша, Уилл. Мы оба были в ужасе. Уилл не может не задуматься, каково это было для Майка во второй раз, когда они встретились. — Ты чувствовал что-то другое ко мне… когда мы были незнакомцами? — спрашивает Уилл. — Не знаю, сейчас сложно разделить. Всё смешалось и переплелось, — говорит Майк, голос переходит в более задумчивый тон. — Но думаю… мне было легче понять, что я чувствую, без фонового шума опасности и ужаса. Без сложностей нашей истории там было просто… ты, и без всего этого бардака я больше не мог отрицать, что чувствую, уже нет. Уилл медленно кивает, осмысливая вес слов Майка. — Может, так и должно было случиться, чтобы мы наконец стали честными, — говорит Уилл.  Майк уже говорил эти слова после того, как вспомнил его, но это было в пылу момента — отчаянный якорь, брошенный, чтобы спасти тонущего мальчика. Как раз когда сомнения пытаются снова заползти в разум Уилла, его сосредоточенность разбивается. Весь шум, который он пытался блокировать из головы Майка, обрушивается на него, словно приливная волна. «Я всегда был влюблён в него, я просто был слишком глуп, чтобы сопоставить чувство со словом». Когда эта мысль входит в сознание Уилла, он отвечает вслух: — Я тоже всегда был влюблён в тебя, — говорит он, глаза наполняются слезами. Майк смотрит на него, глаза широко раскрыты от смеси удивления и недоверия. — Ты слушал мою голову всё это время? — спрашивает Майк, вспышка притворной, игривой злости пробегает по его лицу. — Клянусь, я стараюсь не делать этого, — говорит Уилл, и на губах наконец появляется маленькая улыбка. — Если слушаешь, просто дай мне знать, чтобы я не утруждался объяснять себя. Ты знаешь, как сильно я ненавижу говорить о своих чувствах, — шутит Майк. Даже пока он говорит, Уилл слышит громкую, эхом отдающуюся мысль: «Мне так хочется тебя поцеловать. Я хотел поцеловать тебя с самого первого поцелуя, и теперь я хочу поцеловать тебя впервые, будучи самой собой». Майк знает, что Уилл слушает. Он проецирует это намеренно. — Тогда тебе точно стоит это сделать, — говорит Уилл, тон насмешливый и вызывающий. Он лежит на спине, глядя на облачное небо, которое ощущается как дом, лежа рядом с мальчиком, который и есть его дом. — Ты заставишь меня для это потрудиться, да? — спрашивает Майк, приподнимаясь на одном локте. — Всегда, — говорит Уилл. Майк медленно приподнимается и поворачивается лицом к Уиллу. Он нависает над ним, изучая лицо Уилла с такой интенсивностью, что воздух между ними становится электрическим. Это ощущается как самый первый раз, потому что это Майк Уилер — полностью собой, полностью осознающий и полностью выбирающий Уилла. — Я так сильно тебя люблю, — шепчет Майк. Он смотрит на Уилла с таким томлением, грустью и любовью, отражая каждую единственную вещь, которую Уилл чувствовал всю свою жизнь. Уилл поднимает руку и проводит по щеке Майка, чувствуя острые скулы, которыми он восхищался на расстоянии годами. Он обводит пальцем кудри, которые делают что хотят на лбу Майка, переносицу, розовый цвет его губ. Он чувствует жар Майка, его лихорадочный взгляд, его абсолютное присутствие. Майк опускается ниже, его дыхание тёплое на коже Уилла, и наконец проводит губами по губам Уилла. Каждый поцелуй с Майком в прошлом был ударом молнии, отчаянным хватанием за жизнь. Но этот? Это поцелуй, о котором Уилл мечтал с детства. Они лежат на траве дома, в котором выросли, и впервые между ними нет призраков. Майк точно знает, кто такой Уилл, и Уилл точно знает, кто такой Майк. Когда их губы встречаются, мир вокруг Уилла исчезает. Прикосновение сначала мягкое, нерешительное, почти спрашивающее разрешения, а потом Майк углубляет поцелуй.  Его вкус — что-то вроде мяты и приближающегося дождя — заполняет чувства Уилла. Уилл притягивает Майка ближе, руки крепко лежат на спине Майка, приглашая полный вес другого мальчика придавить его к земле. Это не просто поцелуй; это признание, обещание, окончательное очищение от каждой тени, которая когда-либо их преследовала. Вдруг земля под ними начинает стонать. Сначала Уилл думает, что это просто кровь шумит в ушах, но потом трава начинает вибрировать. Старое крыльцо дома Байерсов скрипит, а деревья во дворе начинают яростно раскачиваться, их ветви сталкиваются с громким, деревянным рёвом. — Уилл! — кричит Майк, прерывая поцелуй и в панике оглядываясь. — Что происходит? Майк бросается, чтобы заслонить Уилла, глаза ищут в темноте монстра, тело напряжено в ожидании драки. Уилл остаётся на земле, жадно хватая воздух, но когда он смотрит на свои собственные руки, он понимает кое-что. Вибрация идёт не из леса. Она идёт от него. Земля гудит в идеальном синхроне с биением его собственного сердца. Деревья раскачиваются не от ветра — они реагируют на прозрачную, сияющую энергию, которая льётся из него. — Майк, — говорит Уилл, голос бездыханный, но спокойный. — Это не они. Майк смотрит на Уилла, потом на то, как земля буквально рябит вокруг тела Уилла. Паника в глазах Майка медленно угасает, сменяясь медленной, озорной ухмылкой, которая расползается по его лицу. — Ну, — говорит Майк, голос опускается в тот игривый, самоуверенный тон, который Уилл так любит. — Похоже, мы ошиблись насчёт злости. Оказывается, злость тебя совсем не активирует. Майк снова наклоняется, лицо в нескольких сантиметрах от лица Уилла, глаза танцуют с озорным, полным надежды светом. — Это любовь, да? Это твоя штука, мой безнадёжный романтик. — Наверное, да, — шепчет Уилл, всплеск силы и нежности заставляет дом за их спинами задрожать на фундаменте. — Хорошо, — говорит Майк, ухмылка становится ещё шире. — Потому что я гораздо охотнее заставлю тебя любить меня, и я с радостью помогу тебе потренироваться. Уилл смеётся — бездыханный и лёгкий звук, но сердце кольнуло внезапной, острой тоской, когда Майк наконец поднимается. Он сразу же скучает по сокрушающей тяжести тела Майка и по тому сырому, любящему взгляду, который он ждал направленным на себя всю свою жизнь. Майк полностью встаёт и протягивает твёрдую руку, чтобы помочь Уиллу подняться. Уилл слегка спотыкается, ноги словно желе, но Майк подхватывает его за талию на томительную секунду. — Что именно ты замышляешь? — говорит Уилл, голос игривый, но подчёркнутый лихорадочным, тяжёлым пульсом в горле. — Тебе нужно потренироваться, а у меня много любви, которую я могу дать, — говорит Майк. Его тон такой самоуверенный, такой искренний и такой невероятно дёрзкий, что Уилл хочет закричать и снова поцеловать его везде. Майк ведёт его обратно к пню и ставит перед раздавленной банкой. Уилл сосредотачивается, думая о том, как Майк только что на него смотрел, и использует свою силу, чтобы сжать металл в крошечный, неузнаваемый шарик. Это происходит мгновенно. Без борьбы, без колебаний. — Видишь? — говорит Майк, глаза танцуют с торжеством. Он жестом указывает на массивный, скрюченный дуб в нескольких ярдах впереди. — Теперь большой. — Я не собираюсь портить дерево просто так, Майк! — протестует Уилл, хотя уже идёт к нему. — Ой, я забыл. Уилл Байерс, легендарный обниматель деревьев, — насмехается Майк, ухмылка становится шире. — Поверь мне, испортить один дуб, чтобы спасти мир, — полностью простительный грех. — Ладно, — говорит Уилл, сдаваясь. Он понимает, что повторяет каждый раз, когда когда-либо соглашался сделать что-то глупое только потому, что Майк Уилер его попросил. Уилл встаёт перед деревом, упираясь ногами в влажную землю. Он пытается дотянуться до того же всплеска силы, но, глядя на кору, терпит неудачу. Дерево не двигается. Даже лист не шелохнётся. Должно быть тревожно, что он не может сбить цель, но Уилл слишком подавленный, чтобы заботиться о миссии. Грязные, хаотичные мысли Майка начинают затмевать его собственное сознание, заполняя голову яркими, ошеломляющими идеями, как помочь Уиллу повалить дерево. На этот раз Уилл не в ужасе и не беспокоится о своей адекватности. Он просто чертовски возбуждён. — Не могу, — говорит Уилл, голос низкий, рваный. Он точно знает, что сделает это признание. Он знает, что это заставит Майка действовать по той глупой, сексуальной схеме, которая сейчас играет как фильм в голове Майка. — Значит, тебе нужно немного любовного подкрепления? — спрашивает Майк. Уилл тогда вспоминает, насколько невероятно дерзкий этот мальчик на самом деле, даже когда он ведёт себя как хищник. Это просто ещё одна причина любить его. — Ты на самом деле хочешь, чтобы я спас мир? — дразнит Уилл, сердце колотится о рёбра. — Ну, если ты так ставишь вопрос… — шепчет Майк. Он смотрит вверх на Уилла своими прекрасными, тёмными глазами, а потом медленно опускается на колени на влажную землю двора Байерсов. Майк не колеблется. Он наклоняется и прижимается лицом к паху Уилла, целуя его через толстую ткань джинсов. К этому моменту член Уилла — ноющая, тяжёлая пульсация внутри штанов, подпитываемая прозрачной, неприкрытой грязностью мыслей Майка. Уилл ахает от удивления, чувствуя горячее трение рта Майка через джинсы. Звук только ещё больше мотивирует Майка, и его мысли становятся ещё более дикими, вспыхивая образами кожи Уилла и того, как он хочет его попробовать. — Я не могу это заблокировать, Майк. Я слишком отвлечён. Я слышу каждую вещь, о которой ты думаешь, — дрожащим голосом говорит Уилл. Он чувствует необходимость быть прозрачным, предупредить его, но Майк просто смотрит вверх с озорным блеском в глазах. — Хорошо, — говорит Майк, пальцы двигаются, чтобы расстегнуть штаны Уилла. У Уилла начинает формироваться понимание: у Майка есть слабость к открытым пространствам. Это осознание — острый, возбуждающий укол в его разуме. Он определённо запомнит это на потом. Майк освобождает член Уилла, спуская джинсы и трусы, пока Уилл не оказывается голым и открытым прохладному ночному воздуху. Долгое мгновение Майк просто остаётся там, на коленях. Он изучает Уилла с тем же интенсивным, сканирующим взглядом, которым раньше изучал его лицо. Уилл чувствует вес этого взгляда, но это не пауза сомнения. Это момент чистого восхищения, секунда, чтобы Майк осознал, что это наконец реально. На самом деле было бы намного проще, если бы он мог читать мысли Майка с самого начала, хотя часть очарования Майка Уилера заключается в том, как чертовски сложно его разгадать. После нескольких мгновений тяжёлой тишины Майк наклоняется вперёд и проводит только языком по чувствительной головке твёрдости Уилла. Уилл ахает, голова резко запрокидывается назад, а вдалеке дуб начинает стонать и раскачиваться. Майк берёт член Уилла в рот целиком, губы плотно обхватывают его влажным, всасывающим жаром. Шок от того, что головка упирается в заднюю стенку горла Майка, заставляет Уилла вскрикнуть. Он тянется вниз и хватает тёмные кудри Майка, притягивая его голову ближе и заякориваясь там. Пока он это делает, он слышит, как разум Майка кричит: «Сильнее, я хочу, чтобы он тянул меня сильнее». Уилл подчиняется, пальцы крепче сжимаются в волосах Майка, пока он твёрдо притягивает его на всю длину. Он слышит низкий, приглушённый стон из горла Майка — звук, который отправляет каждую оставшуюся каплю крови в теле Уилла прямо в член. Майк начинает двигать головой в ритмичном, лихорадочном темпе. Звук этого — сырой и бескомпромиссный: влажные шлепки подбородка Майка о бёдра Уилла, тяжёлое, отчаянное дыхание и звук того, как Майк заглатывает его глубоко. Уилл чувствует жар рта Майка, то, как его язык кружит вокруг головки, и лихорадочное всасывание, от которого колени Уилла подкашиваются. «Надеюсь, я делаю это правильно», — мелькает мысль Майка в голове Уилла. «Я хочу, чтобы это было лучшее, что у него когда-либо было, я хочу, чтобы он сказал мне, что я хорош». — Ты так хорош, Майк, — стонет Уилл, голос густой от похоти. — Ты так чертовски хорош. Вот так. Словесное подтверждение заставляет Майка полностью сойти с ума. Он ускоряется, руки тянутся вверх, чтобы схватить Уилла за ягодицы и притянуть ещё глубже в рот. Уилл слышит, как внутренний монолог Майка превращается в повторяющийся, пропитанный жаром воспевания имени Уилла. Майк использует весь свой рот, горло, руки — он поклоняется Уиллу с отчаянной, голодной интенсивностью. Зрение Уилла начинает размываться. Он чувствует, как сила нарастает в яме живота, расходясь волнами золотого, мерцающего жара. Дерево перед ними больше не просто раскачивается — оно кричит. Древесина трескается, корни вырываются из земли с серией громких, яростных тресков. Майк замечает хаос, но не останавливается. Он заходит ещё глубже, глаза смотрят вверх на Уилла сквозь растрёпанные волосы, язык работает в лихорадочном ритме, который толкает Уилла к краю. Он использует большой палец, чтобы поглаживать яйца Уилла, пока сосёт — комбинация, от которой мозг Уилла коротит. — Я сейчас… Майк, я близко, — задыхается Уилл, руки крепче сжимаются в волосах Майка. Майк не отстраняется. Он остаётся именно там, его мысли — хаотичный взрыв: «Дай мне это, дай мне всё, я хочу всё, что ты можешь дать». Уилл наконец ломается. Он кончает с такой силой, что всё тело сжимается, спина выгибается, пока он извергается в рот Майка. В тот самый момент кульминации массивный дуб наконец сдаётся. С оглушительным, сотрясающим землю рёвом ствол ломается, и всё дерево рушится во двор, поднимая огромное облако пыли и мёртвых листьев. Уилл остаётся стоять только потому, что всё ещё держится за голову Майка. Он тяжело дышит, кожа раскрасневшаяся, сердце колотится, наблюдая, как пыль оседает на упавшем гиганте. Майк остаётся на коленях ещё мгновение, проглатывая каждую каплю Уилла, прежде чем поднимает взгляд с беспорядочной, довольной ухмылкой, губы блестящие, лицо раскрасневшееся. — Я же говорил, что любовное подкрепление сработает, — тяжело дышит Майк, вытирая рот тыльной стороной ладони. Они остаются так ещё несколько секунд, пойманные в молчаливой, разрушенной красоте двора. — Вижу, ты наконец готов к завтрашнему дню, — произносит резкий, знакомый голос с крыльца. Уилл и Майк замирают. Они остаются совершенно неподвижными, сердца останавливаются в унисон. Штаны Уилла всё ещё спущены до щиколоток, а Майк всё ещё стоит на коленях между его ног. Они смотрят в сторону крыльца, отчаянно надеясь, что слепота Макс означает, что она не поняла, что они только что делали. Макс стоит там, прислонившись к дверному косяку с понимающей, самодовольной ухмылкой на лице. На ней нет солнечных очков, а её затуманенные глаза смотрят куда-то чуть мимо них. — Макс, — пищит Майк, голос ломается. — Мы просто… тренировались. — Ага. Тренировались, — говорит Макс. Она наклоняет голову, уши явно улавливают запах воздуха и лихорадочный ритм их дыхания. — Я слепая уже пять лет, Уилер. Я научилась тому, что люди обычно не дышат так, будто только что пробежали марафон, стоя на одном месте. Она замолкает, ухмылка становится ещё более невыносимой. — А ты, Уилл? — Да? — спрашивает Уилл, лицо приобретает оттенок красного, который был бы заметен даже в полной темноте. — Подтяни штаны. На улице прохладно. Она разворачивается и исчезает обратно в дом, смеясь про себя. Майк и Уилл смотрят друг на друга среди обломков двора, упавшее дерево — огромный, молчаливый свидетель того бардака, который они устроили. — Ну, — говорит Майк, вставая и помогая Уиллу с ремнём. — По крайней мере, мы знаем, что ты готов. — Заткнись, Майк, — говорит Уилл, но не может остановить улыбку, которая расползается по его лицу. — Я серьёзно, ты готов к этому, — говорит Майк, голос опускается в регистр абсолютной убеждённости. Уилл смотрит на него, наблюдая, как волосы Майка растрёпаны от его собственного отчаянного захвата. Он понимает теперь, даже не заглядывая в мысли Майка, что план с самого начала был отвлечением. Майк хотел заставить его почувствовать себя хорошо, вытащить его из собственной головы, утопив в удовольствии, и уже только за это Уилл хочет проглотить его целиком. — Ты отсосёшь мне, если я завтра провалюсь? — спрашивает Уилл, вопрос наполовину шутливый, но глаза ищут в лице Майка правду. — Не возражаю, — говорит Майк, маленькая, бесстыдная ухмылка расползается по его лицу. — Ты такой дёрзкий, — говорит Уилл, издавая мягкий смешок, который, кажется, вибрирует через весь его скелет. — Тебе это нравится, — говорит Майк, толкая его. — Мне нравится в тебе всё, — говорит Уилл, честность этого признания бьёт его свежей волной жара. — Тогда у тебя ужасный вкус, Уилл Байерс, — говорит Майк, хотя то, как он смотрит на Уилла, говорит, что он считает себя самым везучим человеком на свете. — У него действительно ужасный, — голос Макс разрезает воздух из тёмного окна над ними. Они оба подпрыгивают, испуганные уже второй раз за десять минут. Майк быстро поправляет рубашку, лицо заливается глубоким, смущённым румянцем. — Тебе нужно спать, влюблённый мальчик, — говорит Макс, её силуэт прислонился к раме.  — Мне нужно, чтобы ты был хорош завтра, чтобы не дать убить мою девушку. — Справедливо, — говорит Уилл, наконец обретая голос. Он начинает идти к дому, прохладная трава щекочет лодыжки. — А ты вообще что здесь делаешь, Макс? — Я пришла убедиться, что с тобой всё в порядке, — говорит она. — Как ты вообще нас нашла? — спрашивает Майк, звучит по-настоящему растерянно. — Будто сложно было догадаться, куда пойдут вы двое идиотов, — говорит Макс с невыносимой ухмылкой. Уилл слышит, как внутренний монолог Майка мерцает подозрением. Майк искренне верит, что у неё развились какие-то суперчувства, словно она хокинсская версия Сорвиголовы. Может, и так. В этом мире Уилл не удивился бы, если бы её слепота шла с скрытым набором правил. Они все направляются обратно в дом Уилеров, идя по тихим пригородным улицам. Уилл идёт между ними, слушая их знакомые, резкие перепалки и наслаждаясь каждым словом. Он впитывает нормальность этого, зная с тяжёлой, тихой тоской, что это может быть последний раз, когда они вместе идут по этим улицам. Они пробираются в дом, словно подростки, возвращающиеся пьяными с вечеринки, и в каком-то смысле Уилл действительно пьяный. Он чувствует призрачную влажность губ Майка на своей коже, ошеломляющий жар рук Майка на своей заднице и призрак рта Майка на своих губах. Сила всё ещё там, бурлит в его венах, словно жидкое золото. Он пьян от любви, силы и хрупкой, ужасающей надежды. Они вместе идут в комнату Майка — пространство, в котором они спали вместе бесчисленное количество раз с детства. Они сбрасывают одежду в темноте, пока не остаются только в нижнем белье, воздух в комнате ощущается безопасным и защищённым от монстров снаружи. Они ложатся вместе в темноте, простыни прохладные на коже. Уилл зарывается головой под ключицу Майка, ухо прижато к его груди, чтобы отслеживать ровный, ритмичный стук его сердца. Длинные пальцы Майка находят путь в волосы Уилла, массируя кожу головы медленными, методичными кругами, которые убаюкивают его на край сна. Уилл чувствует, как глаза закрываются, прозрачная тяжесть дня наконец догоняет его. Страх всё ещё там, ждёт утра, но теперь он кажется меньше. — Я люблю тебя, Уилл Байерс, — шепчет Майк в темноту. Его голос — мягкая вибрация у лба Уилла. — Я не могу поверить, что наконец могу спать рядом с тобой после всего этого времени. Полусонный Уилл прижимается затяжным поцелуем к центру груди Майка, кожа там тёплая и пахнет всем, чего он когда-либо хотел. — Я так сильно тебя люблю, — бормочет Уилл, голос затихает, пока он погружается в глубокий сон в месте, которое всегда было и навсегда останется его домом.