Strawberry Fields Forever

Уилл не видит, куда бежит, — его несёт сырая смесь горя, шока и полного отчаяния. Солнце уже скрылось за горизонтом, и теперь полная луна правит небом, где звёзды слишком тусклы, чтобы соперничать с ней. Густой туман цепляется за него, вероятно, просачиваясь из рваных трещин, изуродовавших землю. Он тяжело дышит, кашляет, когда плывущие белые частицы попадают в горло. Как так вышло, что Майк помнит всех, кроме него? Это не имеет никакого смысла. Уилл мог бы принять то, что он не первый, кого узнал Майк, но это полное исключение — совсем другая агония. Ещё больнее слышать, как Майк приписывает их общие моменты кому-то другому, искажая их историю до полной неузнаваемости. Уилл помнит каждую секунду своего детства с Майком. Он помнит, потому что всё это было чертовски запутанным. Он помнит, потому что запечатлел в памяти каждый крошечный жест. Каждое мимолётное прикосновение, каждый взгляд, который задерживался на секунду дольше, чем следовало, каждое мучительное мгновение, когда ему казалось, что чувство наконец-то может быть взаимным. Каждый раз, когда надежда поднимала голову, её в итоге разбивали вдребезги, оставляя его истекающим кровью и полностью пустым. Он никогда не спутал бы свои воспоминания о Майке с кем-то другим — не тогда, когда это самое священное, что у него когда-либо было, самые острые осколки стекла, которые он когда-либо держал в руках. Он бежит туда, куда ведёт сердце. Он провёл слишком много времени, блуждая по этим лесам в прошлом, чтобы теперь в них заблудиться. Боль — громкий, пульсирующий зверь в его черепе, заглушающий любые остатки разума. Будь он в здравом уме, у него никогда не хватило бы смелости идти сюда одному, но теперь это не имеет значения. Он чувствует себя безумцем, стоящим под серебряным сиянием луны, которая, кажется, насмехается над ним вместе со всей остальной вселенной. А потом, как раз когда он осознаёт, насколько опасно находиться здесь ночью с одной лишь резинкой в кармане, он чувствует рядом присутствие. Он ощущает его физически. Из сумрака медленно появляется фигура. Сначала он даже не узнаёт лицо — прошло слишком много лет. Но когда воздух немного проясняется, Уилл резко останавливается, колени дрожат от внезапной остановки после того, как он так долго бежал, спасая свою жизнь. Она выросла, как и все они, но встреча с ней ударяет его сильнее, чем встреча с кем-либо ещё до этого. У неё пирсинг в носу, который отражает бледный лунный свет. Он замечает яркие ожерелья и кольца с различными драгоценными камнями. Он смотрит, как её длинные, волнистые, дикие волосы колышутся на весеннем ветру. Он видит яркую, живую одежду, которую она носит, — ничего общего с тусклыми вещами, которые ей приходилось носить всё детство. На запястье, где когда-то была метка, теперь большая татуировка — собака на скейтборде. Наконец он смотрит в её глаза — место, которого он больше всего боялся. Это те же добрые глаза, которые смотрят на него с знакомой смесью шока и тоски. Она тоже тяжело дышит, словно тоже убегала от чего-то. Или, возможно, бежала к чему-то. — Уилл? — тихо говорит она, будто это невозможно поверить, что они действительно стоят друг напротив друга после всего этого времени. Её голос очень похож на тот, что он помнил, хотя теперь звучит немного старше, мудрее и увереннее. Он даже не может найти слов, чтобы ответить. Его лихорадочные мысли и острая боль разбитого сердца полностью растворяются, сменяясь чистым благоговением. Слёзы перестают падать, замороженные удивлением. Вся его нервная система просто затихла. Она медленно подходит к нему, пока он остаётся стоять, словно врос в землю. — Джейн? — наконец шепчет он, когда она оказывается достаточно близко, чтобы он перестал бояться, что это сон. Она такая… такая красивая и такая взрослая. Она медленно кивает. На долю секунды они просто смотрят друг на друга, пытаясь перекинуть мост через пропасть потерянных лет и разлуки. Они думают о пяти общих днях рождениях, которые провели порознь, об отношениях, которые построили, и о тех отдельных воспоминаниях, которые собрали. В этот момент не имеет значения ничего, кроме того, что он снова воссоединился со своей сестрой. Потому что он физически чувствует, как её уникальная аура сливается с его собственной. Когда они оба ощущают эту связь, точно зная, что это не иллюзия и не жестокая шутка, они за одно биение сердца преодолевают оставшееся расстояние. Они обнимают друг друга со всей оставшейся у них силой. Уличные фонари вдалеке мигают, и на миг кажется, будто земля снова дрожит от одной только мощи их воссоединения. — Я не могу поверить… — бормочет она ему в грудь, горячие слёзы пачкают его рубашку. — Ты в порядке? — шепчет он в ответ, и в голове вспыхивают обрывочные описания, которые он слышал от Макс о исчезновении Джейн. Она просто кивает, уткнувшись в его ключицу, отказываясь отпускать, хватка только крепче, словно он может исчезнуть, если она ослабит руки. — Я так сильно по тебе скучала, — говорит она, голос дрожит на каждом слове. — Даже когда я даже не помнил, кто ты, я скучал по тебе каждой частицей своего существа, — тихо признаётся Уилл, вспоминая безликую фигуру, ту, с чёлкой и фланелевой футболкой, которая сопровождала его, когда её не было рядом. — Я знаю… — говорит она, голос становится ещё более дрожащим и тихим, — прости. Конечно, она извиняется. Даже после всего, что она вынесла, после того, как пожертвовала всем, чтобы сохранить им жизнь, её первый инстинкт — взять на себя вину. Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза, видя, как её зрачки освещены луной. Теперь это больше не кажется насмешкой, а скорее молчаливым свидетелем чуда. — Тебе абсолютно не за что извиняться. Ты сделала всё, что могла, чтобы спасти нас, — говорит он самым твёрдым голосом, на который способен, хотя тот всё равно заметно дрожит. — Ты спасла нас всех. — Он снова притягивает её в свои объятия, и они стоят так вместе, оба свободно плача. Они остаются в таком положении долгие минуты, полностью игнорируя зловещие звуки леса, летучих мышей, кружащих высоко в небе, и тёмные лианы, которые хищно ползут вверх по деревьям. Они — самое безопасное место в мире друг для друга. — Я чувствовала тебя, — шепчет она ему в руки. — Я тоже чувствовал тебя, — отвечает он, потому что это правда. Он почувствовал присутствие ещё до того, как увидел лицо. — Ты расстроился из-за Майка опять, — говорит она. Он забыл, насколько она прямолинейна, как она никогда не пытается смягчить или завуалировать свои слова, как все остальные. Она всегда так честна, потому что никогда не училась быть кем-то другим. Теперь он понимает, что, возможно, именно это он так сильно любил в Роуз все эти годы — подсознательно скучая по честной сестре, которую не мог вспомнить. — Сейчас это не важно, — говорит он, хотя знает, что не имеет этого в виду, и по её взгляду понимает, что она тоже это знает. — Но я… я кое-что знаю. Про Майка. Я кое-что увидела, — говорит она. Уилл уверен, что она имеет в виду, что увидела что-то внутри разума Майка — возможно, скрытое воспоминание, которое почувствовала, или холодное подтверждение того, что он не любит Уилла в ответ. Что никогда не любил. Что он просто не хочет его помнить. Он готовится к самому худшему, как всегда. Ожидать худшего — необходимое условие выживания. — Что? — спрашивает он, в ужасе от того, что она может открыть. — Давай поговорим где-нибудь в другом месте. Здесь слишком много монстров, — говорит она, ведя его в сторону дома Уилеров. Она тоже знает путь наизусть. Они идут, крепко держась за руки, нуждаясь в физическом контакте, чтобы напоминать себе, что это реально. Когда-то они были почти одного роста, но теперь Уилл гораздо выше, и их шаги меньше совпадают, чем раньше. Это не важно. Они всё равно идут переплетённые, всю дорогу обратно. Когда он убегал, он был в совершенно другом состоянии. Всего несколько минут назад он чувствовал себя беспомощным, отчаявшимся и полностью лишённым надежды. Теперь, с сестрой рядом, мир снова кажется светлым. Есть надежда, есть любовь и, наконец, есть нечто более важное, чем Майк Уилер. Это редкое явление. Они доходят до дома и оба останавливаются у входа. Джейн словно просчитывает все эмоции, которые ей предстоит встретить, как только она переступит порог: возбуждение, замешательство, злость, тоску и боль. Уилл чувствует, как напрягается её тело, когда они стоят перед зданием, которое когда-то было домом для них обоих. — Готова? — спрашивает он, хотя знает, что она не готова. — Да, — отвечает она, хотя и дрожит. Уилл первым входит в дом. На краткий миг комната остаётся в своём обычном ритме. Остальные смотрят на него так, будто он не вылетел отсюда как сумасшедший всего тридцать минут назад, их лица колеблются между раздражением и облегчением. Но потом атмосфера резко меняется. Первым чувствует её не человек. Это собака, которая ни на секунду не отходила от Макс с тех пор, как они её нашли. Она внезапно поднимает уши. Издаёт низкий, растерянный скулёж и бросается к двери. Она прыгает на вошедшую с лихорадочной энергией, хвост мелькает в воздухе в вихре узнавания. — Мэтт, — шепчет Джейн, голос густой от непролитых слёз, пока она зарывает руки в его шерсть. От звука этого единственного слова голова Макс резко поднимается. Шок настолько очевиден, что выглядит как физический удар. Она бросается вперёд — обычно её движения такие выверенные и осторожные, несмотря на слепоту, но сейчас она безрассудна. Она сильно врезается в край журнального столика — спотыкание, которое обычно бы её разозлило, но она даже не вздрагивает. Она продолжает двигаться на голос, дыхание выходит рваными толчками. — Джейн? — кричит Макс, голос ломается. Когда она наконец доходит до неё, руки Макс мгновенно взлетают. Она не просто обнимает её. Она начинает лихорадочно ощупывать черты Джейн, кончики пальцев дрожат, пока они обводят линию челюсти, пирсинг в носу и влажное тепло щёк Джейн. Она проверяет, реально ли это, сделана ли девушка под её пальцами из плоти и костей, а не из воспоминаний и призраков. — Это ты. Это правда ты, — всхлипывает Макс, и вот они обе уже плачут, лбы прижаты друг к другу. Они делят отчаянный, солёный поцелуй — печать обещания, которое они сдержали сквозь годы, — прежде чем рухнуть друг в друга. И Уилл так счастлив увидеть своими глазами ту любовь, которая все эти годы сохраняла его сестру в здравом уме. Любовь, которая помогала ей идти дальше. Звук их общего срыва наконец вырывает остальных из оцепенения. Джойс замечает следующей. Она стоит парализованная, дрожащая рука зажата у рта, из губ вырывается маленький, резкий вздох. Этот звук действует как сигнал для Хоппера, который выбегает из кухни и резко останавливается в коридоре, его массивная фигура замирает, словно он увидел чудо, которого не чувствует себя достойным. Джейн смотрит то на одного, то на другого. На своих родителей. На первых людей, которые когда-либо научили её, что значит принадлежать. Джойс и Хоппер двигаются одновременно, шаги лихорадочные и отчаянные. Они налетают на неё, обхватывая руками так крепко, будто пытаются слить свои тела в одно. Они плачут громко, с утробной честностью, которая снова вызывает у Джейн свежие волны слёз. Наверху Джонатан слышит шум и сбегает вниз, останавливается лишь на одно биение сердца, прежде чем присоединиться к общей куче, и Уилл чувствует, как немного облегчается тяжесть на плечах Джонатана. В конце концов Уилл тоже подходит, замыкая круг, обнимая семью, которой так и не дали шанса стать целой. Объятие тяжёлое от сокрушительной тяжести пяти потерянных лет. Это прекрасный, хаотичный клубок конечностей и пропитанной слезами кожи — узел людей, которых ломали тысячью разных способов, но теперь их стягивает обратно одной лишь силой любви. Уилл чувствует исходящий от них жар общего дыхания и лихорадочный, ритмичный стук их сердец, бьющихся в идеальном унисоне. Во всём мире не хватит объятий, чтобы по-настоящему возместить потерянное время, но пока они цепляются друг за друга, тяжёлая тишина дома наконец сменяется. Её заглушает хаотичный, прекрасный и торжествующий звук семьи, которая дышит как единое целое. Вот они, пять лет спустя: объединённая, странная и наконец-то целая семья. Когда они все наконец отстраняются, Хоп последним разжимает руки. Майк, Дастин и Лукас уже бегут обнимать её, душат в новом объятии. Уилл видит, как Майк смотрит на неё — на лице написана путаница смешанных чувств. И на миг, осознав, что Майк помнит её, но не помнит его, Уилл снова чувствует себя в том фургоне, снова ощущает, что его никогда не выберут. То, что тогда делало его грустным, теперь каким-то образом вызывает злость — чувство, с которым Уилл почти не знаком. _______________________________ Майк снова опускается на край матраса, голова в ладонях, пока он пытается осмыслить тяжесть гнева Уилла. Его разум — хаотичное столкновение всплывающих воспоминаний и уже установленных фактов, буря, в которой известные истины и только что узнанные безжалостно сталкиваются. Возвращающиеся воспоминания пугающе яркие, они несут с собой конкретные запахи, текстуры и острую ясность давно потерянных голосов. Он всё ещё чувствует обжигающий холод дождя на затылке от драки, которую теперь помнит — драки с Дастином. Он чувствует пустой, ледяной воздух подвала, где они с Джейн когда-то обещали сойти с ума вместе. Он чувствует свист ветра в лицо, когда летал на качелях рядом с Лукасом. Кажется невозможным, что в этом мысленном архиве нет ни следа Уилла, но сам Уилл сказал, что туману потребуется время, чтобы рассеяться. Некоторые из остальных всё ещё борются с пробелами в собственной памяти, так что для него естественно чувствовать себя таким разобщённым. Но призрак лица Уилла не оставляет его в покое. Образ его выражения — такого сырого и разбитого — выжжен в сетчатке Майка. «Я нарисовал их. Все до единого», — сказал Уилл. Майк до сих пор слышит, как треснул его голос — звук чистой, незащищённой агонии, от которого у него самого заныло в груди. Майк снова берёт папку — ту самую, заполненную набросками, в которых он уверен, что их нарисовала его младшая сестра. На этот раз он перелистывает страницы медленно, уделяя каждому рисунку всё своё, полное внимание. Последняя картина в коллекции — та, которую он раньше не заметил. Это шедевр: трёхголовый красный дракон нависает над небольшой группой искателей приключений. Впереди отряда Майк видит себя — он ведёт наступление, держа щит, на котором изображено сердце в короне. От этого вида желудок Майка сжимается от странного, тяжёлого ощущения. У него нет воспоминаний о том, чтобы Холли когда-либо дарила ему эту картину. Он совсем не узнаёт ни стиль, ни страсть, ни невероятную детализацию. А потом его пальцы медленно касаются скрытого шва. За картиной спрятанный кусочек бумаги — приклеенный и сложенный с такой тщательностью, что казалось, ему было суждено остаться тайной навсегда. Он осторожно отдирает его и разворачивает. Дыхание перехватывает, когда он узнаёт лихорадочный, знакомый наклон собственного почерка. До этого момента Майк считал, что написал своё первое стихотворение на первом курсе колледжа, но, похоже, его настоящее начало было гораздо раньше — датировано 22 марта 1986 года. Он читает и сердце болит за четырнадцатилетнего Майка — за то, каким потерянным, каким растерянным и каким, каким испуганным он был. А потом он поднимает взгляд всего на миг и видит своё отражение в зеркале, понимая, что девятнадцатилетний Майк так же потерян, так же растерян и так же — если не больше — напуган. Все вещи, которые я хотел сказать Вещи, которые я хотел сказать в хронологическом порядке: Я люблю тебя. Я скучал по тебе. С днём рождения. Но. Я не мог сказать тебе, что люблю тебя. Просто… не мог. Я слишком большой трус, вечно убегающий от такой простой правды. Слишком глуп, чтобы потянуться к чему-то настолько прекрасному, как любовь. Я не мог сказать тебе, что скучал по тебе. Хотя тоска была упрямой тенью, поджидавшей меня на каждом одиноком углу этой земли. Хотя слова боролись, царапаясь, поднимаясь из глубины моего горла. Я проглатывал их вместо этого. Они оставляли ожоги и синяки на спуске. А поскольку я не сказал тебе, что люблю тебя, и не сказал тебе, что скучал по тебе, я просто не могу пожелать тебе счастливого дня рождения. Я хотел бы пожелать тебе счастливого дня рождения без жгучего желания сказать что-то ещё. Я хотел бы последовать за своим сердцем и быть храбрым, таким, каким ты всегда говоришь, что я есть. Я хотел бы вырваться из этой клетки, той, что я построил своими собственными голыми, кровоточащими руками. У меня нет другого выбора, кроме как жить без голоса. Поэтому я скажу это странице вместо этого — все вещи, которые я хотел сказать: Я люблю тебя. Я скучал по тебе. С днём рождения, Уилл. Как только последнее слово стихотворения оседает свинцом в его желудке, прежде чем он успевает осмыслить опустошительную правду или тяжесть боли, которую оно несёт, снизу доносится шум голосов. Он выходит в коридор и видит, что там уже стоят Дастин и Лукас, тоже пытающиеся понять, из-за чего весь этот переполох. Они спускаются вместе и видят трогательную сцену, которую он даже не осознавал, что так ждал увидеть. Джейн здесь — живая и невредимая, окружённая семьёй, которой она так сильно заслуживала. Джойс и Хоппер обнимают её с такой любовью и заботой. Он понимает, как сильно скучает по своей собственной матери, как растеряется она, если узнает, что, чёрт возьми, произошло с их жизнями. Нэнси на миг касается его плеча — жест, который кажется им чужим, они обычно не бывают физически ласковы друг с другом, — но всё равно заставляет его почувствовать, что его видят. Они с двумя другими мальчиками тоже идут обнимать Джейн, и на миг это ощущается как первые воспоминания, которые он вернул — он, Дастин, Лукас и Эл, все вместе. Но потом краем глаза он видит Уилла и задумывается: а куда же вписывается он в картину, которую рисует его разум? Все садятся послушать информацию, которую Джейн собрала о Векне. — Я нашла его, — тихо говорит Джейн, пытаясь посмотреть на всех сразу, словно не может выбрать, по кому скучала больше всего. — Я выследила его в Изнанке. Я знаю, где он прячется, но он окружён Демогоргонами и лианами. Я не смогла справиться одна, — и тут её лицо становится мрачным, обеспокоенным. Словно она что-то скрывает. — Что ещё ты не говоришь? — без колебаний спрашивает Макс, будто может читать Джейн, даже не видя её встревоженного выражения. — Он знает… всё. Он знает, что вы планируете, он знает, что военные сделали с вами, он знает, где вы находитесь, — говорит Джейн, взгляд мечется между ними всеми. — Ну, этого следовало ожидать, разве нет? — слышит Майк собственный голос. — Я помню, что Векна может проникать в разумы, разве не в этом вся его суть? Джейн задумывается на миг. — Я не думаю, что он мог заглянуть во все ваши разумы. Когда я нашла его, он едва смог меня заблокировать. Он был пленником пять лет. Они сорвали с него слои защиты; думаю, они сильно его ослабили, — говорит Джейн, и потом, как по отработанному движению, все поворачиваются в сторону Майка. — Ты видел его, — мягко говорит Лукас. — Ты сказал ему что-нибудь важное? Что-нибудь о нас? Вопрос ранит, потому что Майк чувствует подтекст: а ты ему что-нибудь сказал? И жёсткая, болезненная правда в том, что он бы сказал. Если бы Генри пообещал вернуть ему воспоминания, есть вероятность, что Майк рассказал бы ему всё. Но в тот момент, когда он понял, что это тупик, Майк отказался с ним разговаривать, принимая приближающуюся смерть. Ему, конечно, показалось странным, что Генри не убил его сразу, но теперь ясно — он был слишком слаб для этого. — Я ничего не сказал, — отвечает Майк, голос слегка повышается, отчего он, наверное, звучит виновато. Все смотрят скептически, словно Майку нельзя доверять. — Возможно, мы в какой-то момент были близко к его местонахождению в Изнанке, — говорит Нэнси, приходя Майку на выручку, — и он смог… лучше нас прочитать. — Она дарит ему маленькую, понимающую улыбку, и кажется, все принимают её объяснение. — Так что, как ты думаешь, нам следует поступить? — спрашивает Джойс у Джейн, снова давая ей слово. — Мы должны подождать, пока туман в Изнанке сгустится, и использовать его как прикрытие, чтобы атаковать, когда его монстры нас не увидят, — говорит Джейн, глядя на Хоппера в поисках подтверждения, словно она не провела последние пять лет, действуя в одиночку. Все кивают в согласии, погружаясь глубже в детали плана, но Майк уже плывёт куда-то в сторону. Он поднимается обратно в свою комнату и садится на край кровати. На кончиках пальцев он чувствует стихотворение, которое сунул туда, спрятав от всего мира. Он думает, насколько неопровержимой оно делает его любовь, насколько бесспорной. Но разум играет с ним злую шутку, потому что говорит ему, что он любит Джейн — или, скорее, Эл, — и это так сбивает с толку, что он больше не может понять, что реально, а что нет. А потом, когда шестерёнки в его голове разгоняются до максимальной скорости, дверь в его комнату резко распахивается. Первым входит Уилл, а за ним — Эл, его девушка… точнее, бывшая девушка. Она красивая, могущественная и, чёрт возьми, супергероиня. Он знает, что должен любить её каждой клеткой своего тела, и всё же, когда он смотрит на них двоих, стоящих там, он чувствует лишь огромное, гравитационное притяжение к одному. И это не тот, кого он, согласно своим воспоминаниям, должен выбрать. — Я знаю, почему ты так себя чувствуешь, — говорит Джейн, её голос разрезает тяжёлую тишину, словно она может читать его мысли и слышать всё, что в них происходит. Подожди. Может ли она? — Да, могу, — подтверждает она, и Майк чувствует, как его зрачки расширяются от чистого шока. Теперь он понимает, как сильно по ней скучал — по её честности, по тому, как она так непринужденно относится к тому, что она, чёрт возьми, супергероиня. — Я тоже по тебе скучала, — мягко говорит она, подходит к нему и снова обнимает. Уилл стоит в стороне, выглядя совершенно ошеломлённым, пока наблюдает за их односторонним разговором. Пока Майк держит Джейн, он ловит себя на том, что смотрит через её плечо — взгляд снова заперт в глазах Уилла, словно они — его единственный якорь в меняющейся реальности. — Садитесь оба, — командует Джейн, указывая на край кровати. — Я знаю, что с тобой не так, — говорит она, и её палец обвиняюще резко указывает на Майка. — Я просто запутался. Дайте мне пару дней, и я уверен, что разберусь, — говорит Майк, голос невольно повышается в автоматической защите. Ему кажется, будто он внезапно оказался на судебном процессе за преступление, которого не понимает. — Нет. Не разберёшься, — отвечает она, и окончательность в её тоне глубоко тревожит. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Уилл, беспокойство на его лице углубляется, когда он подаётся вперёд. — В день землетрясения… я пошла в лабораторию. Я искала Генри. И прежде чем я его выследила, я нашла видеокассеты со всем, что они делали, чтобы заставить вас забыть. Всех поместили под что-то под названием Project Nina, — объясняет Джейн. — Как то, что сделали с тобой? — спрашивает Уилл, голос едва ли шёпот. — Только наоборот, — говорит она, и Майк чувствует смутное, мерцающее воспоминание об этом названии с заднего сиденья пицца-фургона. — Но Майк был записан под чем-то другим. Там было написано: Майк Уилер: Project Lotus. Она замолкает, и воздух в комнате внезапно становится ледяным. — Что это? — спрашивает Майк. Сердце колотится о рёбра так яростно, что он боится, будто оно действительно может вырваться из груди. — Я взяла кассету и включила её… это было ужасно, — говорит она, теперь взгляд прикован к Майку — смесь жалости и благоговения. — Ты отказывался забывать Уилла. Что бы с тобой ни делали, сколько бы тебя ни ломали, ты помнил его. Поэтому им пришлось сделать что-то другое. Я точно не знаю, что именно. Я знаю только, что это было по-другому, и, возможно, именно поэтому ты сейчас не можешь правильно его вспомнить. Лампы наверху снова мигают, словно само воспоминание обладает жизнью и частотой, которая нарушает электричество. Майк чувствует странную логику в её словах, но разум пытается выцарапаться прочь от этого обвинения. Он отказывается принимать, что с ним могло произойти такое. Он отказывается верить, что его воспоминания — не его. — Ты можешь показать нам? — спрашивает Уилл, голос дрожит, пока он тоже борется с верой в ужас происходящего. — Это ужасно, — говорит Джейн, слёзы уже блестят в её глазах. — Пожалуйста, — настаивает Майк, голос сырой. Она медленно кивает и берёт их обоих за руки. Она закрывает глаза, и внезапно Майк больше не в своей спальне. Он стоит в бесконечной, удушающей пустоте. Вдалеке, мерцая, словно сломанная киноплёнка, он видит образы самого себя. Он прикован к холодной больничной койке; тело частично погружено в тёмную воду. Он видит, как кричит об Уилле снова и снова, горло сорвано, глаза дикие. В этом состоянии он забыл всё остальное: своё имя, свою семью, мир за пределами. Он забыл всё, кроме Уилла. Он отпустил всё, кроме Уилла. Уилл тоже здесь, в этой пустоте, глаза широко раскрыты и стеклянные, пока они вместе смотрят на сцену. Они слышат холодный, клинический голос учёного на фоне, который замечает, что «мальчик Байерс забыл без проблем». Майк смотрит, как его прошлое «я» сражается с яростью, о которой он никогда не подозревал, цепляясь за образ лица Уилла, словно это единственное, что не даёт ему утонуть. Он боролся так отчаянно, чтобы удержать его. Он вынес невыносимое, лишь бы сохранить память о мальчике, который сейчас сидит прямо рядом с ним. И даже тогда этого всё равно оказалось недостаточно. Они оба одновременно открывают глаза, задыхаясь от ужаса после увиденного кошмара воспоминания. Переход жестокий, словно их с размаху швырнули обратно в тела с огромной высоты. Голова тяжёлая, заполнена густым ментальным туманом, который на вкус как солёная вода и химикаты из лаборатории. Словно его мозг — треснувшее зеркало, которое пытается собрать себя заново, но зазубренные края отказываются совпадать. Словно кусочки неправильные. Это воспоминание, эта запись с ним — окончательное доказательство после стихотворения, что сердце Майка на правильной стороне, а не его память. Его сердце знает, что он любит Уилла, даже если разум пытается это похоронить. Джейн смотрит то на одного, то на другого, на лице оседает древнее, всё понимающее выражение. — Всё в порядке, — говорит она им обоим. Хотя она не уточняет, что именно в порядке, смысл ясен: всё в порядке, что вы любили друг друга, даже когда я была той, с кем ты был. — Прости, — говорит Уилл, голос разбивается на куски, и Майк вспоминает строчку из стихотворения, которое не помнит, как писал. Что-то настолько прекрасное, как любовь. — Мне следовало заметить, что он любит тебя. Я просто не хотела, — говорит она, горло тяжело работает, пока она проглатывает остатки собственной боли. Потом она смотрит прямо на Майка, чья голова всё ещё кружится от афтершоков видения. — Ты нашёл меня, когда искал его. Думаю, это идеально описывает все наши отношения. Я была лишь тем, что тебе позволили иметь, когда ты верил, что не можешь получить то, чего действительно хочешь. И как раз когда эти жёсткие, честные слова повисают в воздухе, дверь распахивается, и входит Макс. Она сканирует комнату, голова слегка наклонена, пока она внимательно слушает тяжёлое, рваное дыхание людей внутри. — Что не так, Уилер? Плачешь, потому что я украла твою девушку? — Сейчас она может быть твоей, но я всегда буду её первой любовью, — огрызается Майк, хотя даже ему самому слова кажутся пустыми. Боль — затяжная, острая вещь в груди, соревнующаяся с белым шумом, который орёт в ушах после всего, что он только что увидел и услышал. — Моя первая любовь была намного лучше, — говорит Макс с ухмылкой, жестом подзывая Джейн пойти с ней. Они оставляют двух потрясённых мальчиков наедине с обломками их собственной реальности. — Я не могу поверить… — бормочет Уилл. Словно его разум наконец принимает правду, которую Майк пытался ему сказать с самого начала этого кошмара: что он всегда любил его, возможно, даже любил сильнее. Майк до сих пор чувствует смятый листок бумаги в кармане — физическую тяжесть, которая служит ещё одним доказательством. Он заталкивает его глубже в ткань, края бумаги жгут кожу, словно раскалённые. Майк не может перестать прокручивать в голове холодные слова комментатора: «Мальчик Байерс забыл легко». Это так сильно жалит — когда роли внезапно поменялись местами. Голова болит от усилий попытаться примирить Майка на записи — бойца, который кричал, пока лёгкие не отказали, — с Майком, который пять лет молча сидел. Кажется, будто внутри его собственного черепа живёт чужой, предатель, который позволил памяти об Уилле ускользнуть. Уилл выглядит так, будто может читать мысли Майка, точно так же, как Джейн всего несколько мгновений назад. — Что такое? — тихо спрашивает Уилл, всё ещё боясь смотреть Майку прямо в глаза. — Они сказали… ты забыл меня легко. Ты всё время говорил, что любил меня всю свою жизнь, а я был тем, кого разрывали на части, лишь бы не забыть тебя. Почему ты забыл меня? — спрашивает Майк. Слова стоят ему всей оставшейся силы, и давление в висках усиливается от признания, горячие слёзы пробивают себе путь вниз по лицу. Уилл молчит мгновение, свежие слёзы наполняют глаза, пока не переливаются через край. — Может, потому что… — говорит Уилл дрожащим голосом, наконец глядя Майку в глаза. — Потому что я всю свою жизнь пытался забыть тебя. Слова вырвались — сырые и кровоточащие. Бумага в руке Майка, которая доказывает, что он тоже пытался не любить Уилла, кажется, обжигает кончики пальцев. Но прежде чем Майк успевает что-то сказать, что-то сделать или собрать разбитые кусочки между ними, дверь снова открывается. Это уже, чёрт возьми, закономерность. Дастин и Лукас входят в комнату, полностью игнорируя, насколько опустошёнными выглядят два мальчика, и садятся рядом с ними на кровать. — Мы не могли не услышать ваш разговор с Джейн, — легко говорит Дастин. — То есть вы подслушивали, — горько произносит Уилл. — Картошка, картошка, — говорит Лукас, закатывая глаза. Майк находит странное утешение в знакомости только их четверых, даже если между ним и Уиллом лежит огромная тяжесть. Майк понимает, что, возможно, эта тяжесть всегда лежала между ним и Уиллом, даже когда их было всего четверо. — Мы слышали про Project Lotus. И, кажется, я знаю, как это расшифровать, — говорит Дастин. Майк чувствует, как внутренняя боль начинает притупляться, сменяясь отчаянной потребностью в ответах и острой решимостью. — Что? — нетерпеливо спрашивает Майк. — Лотос — это растение, цветок. Может, мы можем сходить в библиотеку и посмотреть, есть ли у него какие-то свойства или что-то в этом роде, — говорит Дастин. Конечно, у него случайно оказывается целая куча знаний по ботанике. Майк и Уилл смотрят друг на друга усталыми, тяжёлыми глазами, а потом одновременно кивают — в идеальном синхроне. — Стив! — кричит Дастин в комнату Нэнси, как только видит, что они согласились. — ЧТО ЕЩЁ?! — орёт Стив из-за двери. В этот момент Майк вспоминает, насколько особенным Стив является для всех них — неохотный клей, который держит их хаос вместе. — Нам нужна машина, — говорит Лукас. Стив выходит из комнаты, оставляя Робин и Нэнси внутри. Он театрально закатывает глаза и всё равно хватает ключи. Пока они идут к машине, Майк слышит, как Стив бормочет себе под нос: — Вам всем по девятнадцать. Зачем вам вообще нужно, чтобы я вас возил? — С тобой просто гораздо веселее в роли нашего шофёра, — говорит Макс издалека. Она и Джейн идут к ним. Майк удивляется, как она вообще смогла услышать слова Стива с такого расстояния — он сам едва их расслышал, хотя стоял прямо за ним. Собака следует за ними, как всегда, и все шестеро втискиваются в машину Стива. Стив за рулём, Дастин на пассажирском сиденье. Джейн сидит на Макс, Лукас посередине с собакой на коленях, а Уилл сидит на Майке. Расстановка имеет смысл, если подумать. Майк не хотел бы, чтобы Уилл сидел на ком-то другом, и не хотел бы, чтобы кто-то другой сидел у него на коленях. Но близость вдруг становится такой болезненной и такой заряженной. Каждый раз, когда машина подпрыгивает на ухабе, голова Майка отзывается пульсирующей болью, физическая агония зеркально отражает эмоциональный хаос. Ему кажется, будто между ними целый океан — он видит, как сильно страдал, пытаясь удержать память о мальчике, которого любит, и одновременно знает, как легко Уилл его отпустил. Знает, что хотел его отпустить. Майк любит его слишком сильно. Даже когда голова пытается убедить его, что он любит Джейн, сердце кричит громче всего. Точно так же, как это было изображено на картине, которую он нашёл в папке, сердце Майка — это то, что определяет его. Ничто другое никогда не сможет это затмить. А его сердце бьётся для Уилла. Стив резко поворачивает, объезжая огромную трещину в земле, и Майк инстинктивно хватает Уилла за талию, чтобы удержать. Его пальцы обхватывали его так интимно всего несколько часов назад, а теперь это прикосновение жжёт, посылая прямой разряд боли в сердце и свежую волну головокружения. Как раз когда боль оседает в груди, Майк чувствует что-то мокрое и холодное на щеке. Он понимает, что собака слизывает слёзы — те, которые он даже не заметил, что проливает. — Кажется, он любит Майка, — говорит Лукас Макс, зная, что это её разозлит. — Мэтт никогда не полюбит кого-то настолько глупого, — отвечает Макс с ухмылкой. У Майка даже нет сил придумать ответ — он слишком сосредоточен на каждом сантиметре, где их с Уиллом тела прижаты друг к другу, и на том, как сильно это болит. — Ты назвала его Мэтт? — с возбуждением спрашивает Дастин. — Да, — отвечает Макс, и потом они оба хором скандируют: — Как Мэтт Мёрдок. Все взрываются смехом, кроме Стива, который бормочет: — Кто, чёрт возьми, такой Мэтт Мёрдок, вы, ботаны? Он что, типа, лауреат Нобелевской премии по науке? — Да, Стив, я назвала свою собаку в честь учёного, — саркастически говорит Макс. — Мэтт Мёрдок — это Сорвиголова, Стив, — резко говорит Дастин. Когда он замечает, что Стив всё ещё не понимает, он выпаливает: — Тебе действительно нужен был я рядом все эти годы. Я сдаюсь, для тебя уже слишком поздно. Тут вмешивается Лукас, голос терпеливый и возбуждённый: — Сорвиголова — это супергерой, очень крутой супергерой. Думаю, он вообще мой любимый. Он слепой, и вместо того чтобы позволить этому ослабить его, он превратил это в оружие. Все чувствуют, как воздух меняется, признавая невысказанную связь между Макс и Лукасом. Майк видит, как Макс берёт Лукаса за руку и крепко сжимает. И Майк не может не согласиться, что первая любовь Макс была намного лучше, чем у Джейн. _______________________ Они входят в заброшенную библиотеку. Воздух внутри тяжёлый, удушающий от запаха гниющей бумаги и древней, застоявшейся пыли. Они разделяются, чтобы обыскать полки, пока Стив стоит на страже у входа вместе с Макс и Мэттом, пальцы крепко, до белизны, сжимают фонарик и биту с гвоздями. Здание кажется ненадёжным, стены стонут, словно землетрясение навсегда оставило их в беспокойном состоянии. Сотни книг разбросаны по полу, корешки сломаны, страницы трепещут на сквозняке, как умирающие крысы, попавшие в ловушку. Майк физически чувствует взгляд Уилла, прикованный к его спине — постоянная, тяжёлая тяжесть, от которой волосы на затылке встают дыбом. Это молчаливое давление, вопрос, на который Майк не уверен, что готов ответить. Они прочесывают отдел ботаники, перелистывая десятки энциклопедий, но находят только клинические описания и рисунки лепестков. — Что ещё может быть связано с лотосом? — нетерпеливо спрашивает Макс, её голос эхом разносится в пустом пространстве, пока она думает вслух, голова слегка наклонена, словно она прислушивается к дыханию библиотеки. — О, лотос, как печенье? — спрашивает Стив от входа. Группа поворачивается к нему с привычным, пренебрежительным выражением. — Они промыли Майку мозги печеньем, я уверен, — дразнит Дастин, хотя слово «промыли мозги» посылает холодную, рваную дрожь вниз по позвоночнику Майка. Неужели именно это с ним и сделали? Стив на мгновение задумывается, игнорируя подколку. — Слушайте, у меня в офисе постоянно есть лотосовое печенье, и я помню, что читал что-то на упаковке. Ну, как бывает рецепт на упаковках всякой всячины? — У тебя на работе много свободного времени, да, Стив? — поддразнивает Макс, её незрячие глаза поворачиваются в сторону звука его голоса. — Заткнись, я пытаюсь сказать, что, кажется, видел, как это связано с греческой мифологией. Все смотрят на него странно, но всё же принимают идею и в итоге перемещаются в отдел мифологии, пробираясь сквозь завалы упавших книг по истории. Находит книгу именно Уилл — всего через несколько минут поиска. Он собирает всех вокруг маленькой мигающей лампы, которая отбрасывает длинные, танцующие тени на стены. Он передаёт книгу Дастину, и тот начинает читать дрожащим, но уверенным голосом. — Лотос в греческой мифологии, особенно в рассказах о лотофагах, или Пожирателях лотоса, символизирует глубокий и ужасающий отрыв от бремени памяти. В «Одиссее» Гомера растение изображается как наркотик для души, дарующий тем, кто его вкусит, полное и абсолютное отчуждение от предыдущей жизни. Это состояние вызванной амнезии — не просто потеря фактов; это намеренное стирание самых основ «я». Разрывая связь с родиной, семьёй и прошлыми страданиями, человек якобы освобождается, чтобы существовать в вечном, блаженном настоящем. Это стирание древние учёные часто описывали как радикальное перерождение. В тишине, где когда-то жили воспоминания, позволяется вырасти чему-то новому. Лотос предлагает чистый лист, позволяя человеку расцвести в вакууме, свободным от шрамов и травм, которые когда-то определяли его существование. Это соблазнительное обещание: возможность перестроить сердце, не неся тяжёлого груза истории. В этом контексте цветок видится инструментом искусственной эволюции, где старое «я» приносится в жертву, чтобы могла расцвести новая, более простая версия, не запятнанная призраками прошлого. Голос Дастина до сих пор был уверенным, темп ровным и твёрдым. Но когда его глаза перебегают к следующей части информации, Майк замечает перемену в его выражении, и сердце снова дёргается в груди, прежде чем Дастин продолжает читать вслух. — Однако миф о лотосе несёт в себе тёмное и долгое предупреждение. Это принудительное забвение редко становится настоящей победой человеческого духа. Удаление прошлого не оставляет сердце целым; оно оставляет огромную, пустую полость, которую настоящее никогда не сможет полностью заполнить. Без контекста пройденного пути новый рост часто оказывается хрупким и поверхностным, лишённым глубоких корней, необходимых для подлинной стойкости. Лотос не исцеляет рану по-настоящему; он просто прячет шрам, оставляя призрачное присутствие там, где должна быть душа. Возникающая пустота — это жуткое напоминание о том, что человек — это не только то, кем он является сейчас, но и сумма всего, за что он боролся, чтобы помнить, и что забыть — значит потерять самую суть того, что делает его реальным. Все обмениваются глубокими, встревоженными взглядами, замечая, как мигает свет в их фонариках, словно сама библиотека реагирует на ужас текста. — Ладно… это было… — начинает Дастин, не в силах закончить. — Жутко, — продолжает Лукас. — Там есть что-нибудь ещё? Как обратить эффект вспять? — спрашивает Макс. Дастин качает головой; глаза всё ещё прикованы к странице, будто он не может оторваться от описания опустошённой души Майка. — У меня есть идея… но она рискованная, — тихо и ровно говорит Джейн. — Нет, — сразу же возражает Макс, протягивая руку и хватая Джейн за запястье, словно уже чувствует опасность. — У меня был друг в лаборатории, — продолжает Джейн, глядя на Майка глазами, полными общей травмы. — Он участвовал в твоей потере памяти. Возможно, он знает, что именно с тобой сделали, Майк. — Ты ему доверяешь? — спрашивает Уилл, ища любые признаки колебания на лице сестры. — Доверяю, — отвечает Джейн. — У них есть оружие против неё, — резко говорит Макс, голос полон защитного инстинкта. — Они могут подавить её способности, и тогда она будет как мёртвая. — Я ему доверяю, — повторяет Джейн, и окончательность в её голосе не оставляет места для споров. Они снова забиваются в машину Стива и едут, пока асфальтированные дороги не превращаются в грунтовые тропы. Они приезжают к маленькому, уединённому дому посреди нигде, окружённому скелетами деревьев. Джейн сканирует место своим разумом, выражение лица затягивается маской сосредоточенности, глаза плотно закрыты. Уилл словно уплывает куда-то, его внимание дробится по мере того, как напряжение растёт. Пока Джейн пытается глубже прислушаться к дому, она внезапно падает на пол, кровь расцветает из носа и окрашивает губы. — Частота включена, я не могу видеть внутрь, — говорит она с пола, тело дрожит. — Тогда мы уезжаем отсюда, — говорит Стив, поднимая Джейн с пола и поддерживая её. — Нет! Это работает и против Генри тоже. Логично, что он включил её. Я знаю, что могу ему доверять, — настаивает она, вытирая кровь тыльной стороной ладони. Все переглядываются, и Макс подходит к двери и прижимает ухо к ней. Через несколько минут она говорит: — Он один. Все смотрят на неё с чистым благоговением — она действительно как Сорвиголова? Прежде чем кто-то успевает задать вопрос, она стучит в дверь. Учёный выглядит именно так, как представлял себе Майк: невысокий, в испачканном белом халате и толстых очках, которые увеличивают его нервные глаза. Он полный, с щетиной и волосами по всему лицу, будто не выходил из дома уже несколько дней, пахнет несвежим кофе и немытой кожей. — Джейн? — шепчет он, голос ломается, пока он оглядывается по сторонам, вглядываясь в тени крыльца. — Я думал, ты мертва. — Мне нужна твоя помощь. Нам нужна твоя помощь, — говорит она, голос твёрдый, несмотря на видимое напряжение на лице. Он отступает в сторону, жестом торопя их войти. Они заходят в его маленький дом, где воздух густой и клинический. Пахнет больницей — резкая смесь хлорки и старой, металлической пыли, которая цепляется за горло Майка. — Нам нужно, чтобы ты объяснил нам проект «Лотос», — говорит Джейн. Пока она произносит эти слова, его лицо становится мрачным, краска полностью уходит со щёк. Время от времени Джейн поднимает руку, чтобы стереть свежую струйку крови с носа. Частота в доме — постоянный, невидимый пульс, и, наверное, болит как чёрт, но она стоит совершенно неподвижно. Она настолько сильная, что на лице даже не видно боли. Майку становится грустно от осознания, сколько боли ей пришлось вынести за всю жизнь, если она может терпеть такую агонию и при этом функционировать с такой ужасающей точностью. Затем мужчина — Бен — смотрит на Майка. Взгляд клинический, задерживается на чертах Майка, словно он смотрит на чертёж, а не на человека. Он точно знает, кто спрашивает. — Я не могу… — бормочет он, руки дрожат, пока он поправляет очки. — Пожалуйста, мне нужно знать, что вы со мной сделали, — умоляет Майк. Он смотрит в глаза человеку, который, вероятно, помог разорвать его разум на части, чувствуя, как в груди поднимается волна жара. — Я могу показать вам кое-что внизу, но, думаю, только… трое из вас поместятся, — говорит Бен, голос опускается до заговорщического шёпота. Не раздумывая ни секунды, Майк, Уилл и Джейн следуют за ним в подвал. Воздух там значительно холоднее, кусает кожу Майка. Помещение освещено резким, клиническим светом, который гудит на высокой, раздражающей частоте, отчего пространство ощущается как мини-лаборатория. Бен останавливается перед большим объектом, скрытым под тяжёлым, покрытым пылью покрывалом. — Когда мы впервые изобрели проект «Нина», мы хотели помочь солдатам выздороветь. Их травмы влияли на эффективность, и они больше не были полезны армии. Это было жаль, потому что некоторые из них были высоко подготовленными солдатами, в которых правительство вложило тысячи долларов на обучение. Поэтому проект «Нина» позволил нам стереть травму, оставить вместо неё пустоту, — объясняет Бен. Голос монотонный, плоский и лишённый всякого человеческого сочувствия, словно он читает инструкцию. Майка накрывает волна тошноты. Он видит, как лицо Уилла приобретает призрачно-белый оттенок, пока тот слушает. Джейн стоит совершенно неподвижно, хотя новая струйка крови вытекает из ноздри и пачкает верхнюю губу. Её глаза прикованы к Бену с ужасающей интенсивностью. — Но потом, примерно в то время, когда Джейн попросила нас… пощадить вас, мы заметили, что некоторые солдаты не восстанавливаются. Они сопротивлялись процессу, когда травма была слишком сильной, слишком глубокой, впечатанной в их личность. Это становилось инстинктивным, рефлексом выживания. Как дыхание. Ты был первым субъектом проекта «Лотос», — говорит Бен, глядя прямо в глаза Майка. Майк чувствует, как по коже ползут мурашки. Для Бена он не Майк Уилер — он сбой в системе, аномалия, которую нужно устранить. Он смотрит на Уилла и видит, как дрожат его плечи. Уилл выглядит так, будто хочет закричать: глаза стеклянные, лицо полностью лишено цвета, он слегка опирается на холодную бетонную стену, чтобы удержаться. — Мы помещали субъектов в своего рода симуляцию… где они заново переживали моменты, которые отказывались стираться. Так, друг, которого они видели убитым на холодную голову, превращался в друга, который просто… уехал из страны. Запах обожжённой ткани становился сладким, как сахарная вата, а гниющие тела детей — страшным фильмом, который они когда-то смотрели. Насилие и плен превращались в весёлую поездку в Китай. Только тогда, когда воспоминания были заменены, они могли забыть. Понимаете, ни один солдат не откажется от страха перед ядерной бомбой, но большинство солдат откажутся от воспоминания о фейерверках Четвёртого июля. Пока Бен описывает замену ужаса сахарной ватой и фейерверками, Майк чувствует призрачный сладкий привкус во рту — приторный, искусственный вкус, от которого хочется вырвать. Он смотрит на Уилла, чьё лицо теперь искажено глубоким, мучительным чувством вины. Уилл выглядит так, будто тонет в осознании того, что пока он забыл легко, Майка систематически разбирали на части, меняя саму его реальность на ложь. Когда Бен заканчивает, он сдергивает покрывало с ящика. Под ним оказываются три разные клетки, поставленные одна на другую, с белыми лабораторными крысами внутри. На одной клетке выгравировано: Обычные крысы. На второй: Project Nina. На третьей: Project Lotus. — Это исходные крысы, на которых мы проводили эксперименты, — жестом указывает он на них. Майк смотрит на крыс, сердце колотится о рёбра, словно пойманная птица. Уилл делает шаг ближе, кулаки крепко сжаты по бокам. — Смотрите, что происходит, когда я кладу кусочек сыра в их клетки. Бен задвигает маленький поднос с ломтиками сыра в каждую клетку, и все молча наблюдают. Обычные крысы сразу бросаются к сыру, крошечные лапки царапают металл, пока они не съедают всё за считанные секунды. Крысы «Нины» в основном равнодушны, кроме нескольких, которые будто размышляют над едой с какой-то пустой любопытностью, но в итоге ни одна не притрагивается к сыру. А вот крысы «Лотоса» полностью игнорируют сыр. Они даже не принюхиваются. Они сидят по углам своих клеток, белая шерсть безупречна, тела пугающе неподвижны, словно понятие голода было стёрто из их биологии. — А теперь смотрите, что происходит, когда я воспроизвожу звук, которого они были обучены бояться. Он нажимает кнопку на небольшой консоли, и оглушительный, визжащий звук заполняет холодную комнату. Обычные крысы разбегаются кто куда, прячась под камнями и в туннелях своей клетки. Майк видит, как они дрожат, чистый ужас запечатлён на их крошечных, подёргивающихся мордочках. Крысы «Нины» не сильно отличаются — они убегают через несколько секунд и прячутся от шума. Но крысы «Лотоса» пугающе невозмутимы. Они просто сидят, уставившись в никуда широко раскрытыми, стеклянными глазами. Их инстинкты выживания полностью лоботомированы. Майк смотрит на них и видит своё отражение. Он видит ту версию себя, которая пять лет была сторонним наблюдателем, пялясь в стену, пока мир рушился, не осознавая ни опасности, ни потери. — Проект «Лотос» — единственный, который может стереть нечто настолько фундаментальное, как опасность и ужас. И, ну… иногда — любовь, — говорит он, глядя на Майка и Уилла. Майк видит, как Уилл вздрагивает, словно его ударили. Слово «любовь» звучит так грязно и клинически, когда его произносит Бен. — Это обратимо? — настойчиво спрашивает Майк, голос сырой от отчаяния, которое он больше не может скрывать. — Не планировалось, чтобы это было обратимо, — отвечает Бен, избегая взгляда Майка и возясь с клетками. — И всё же? — холодно, как лёд, спрашивает Джейн. Она протягивает руку и едва заметно касается руки Майка, чтобы удержать его на земле. — Не знаю. Ты был первым, на ком мы это применили. Мы так много узнали благодаря тебе, — говорит он, и в голосе почти слышится гордость, словно сломанный разум Майка — его величайшее достижение. Майк чувствует, как в животе поднимается жар — обжигающая, белая ярость, которая наконец перекипает. «Мы так много узнали благодаря тебе»? Эта фраза звенит у него в ушах, словно смертный приговор. Словно он — чёртова крыса в клетке. Прежде чем Майк успевает остановить себя, он бросается вперёд и прижимает Бена к стене. Он хватает мужчину за лабораторный халат, чувствуя, как костяшки белеют, а кровь кипит от адреналина. Он видит ужас в глазах Бена, и это только подливает масла в огонь. Это отвратительно — то, как они говорят о них, словно они даже не люди. — Майк, — спокойно говорит Джейн, её голос — якорь в его буре. Она кладёт руку ему на локоть. Он видит всю кровь на её ладони от того, как она вытирала нос, — отрезвляющее напоминание о настоящей цене этих лет «обучения». Он понимает, что ей пришлось гораздо хуже, что она всю жизнь была лабораторным экспериментом, и вид её крови выбивает из него всю борьбу. Он отпускает Бена, оставляя мужчину спотыкающимся у стены, и вылетает наверх, в относительно чистый воздух. Когда они поднимаются на верхний этаж, Стив смотрит на них, видит разбитые, пустые выражения на их лицах и мягко говорит: — План в силе. Поехали. ____________________________________ Они едут обратно в трейлерный парк в тяжёлой, удушающей тишине, в конце концов договорившись о месте встречи недалеко от того участка, где впервые разорвались ворота во время убийства Крисси. Всю дорогу Майк заметно нервный, его разум снова и снова прокручивает клинические ужасы проекта «Лотос». Осознание того, насколько инвазивным был процесс уничтожения его души, ощущается как открытая рана, которая отказывается затягиваться. Но хуже всего — расстояние от Уилла. Уилл не произносит ни единого слова. Он не предлагает ни одного успокаивающего взгляда, не кладёт руку на бедро Майка, чтобы удержать его, и отказывается даже встречаться с ним глазами. Майк — тот, кого систематически разбирали на части, а Уилл ведёт себя так, будто именно он — жертва. Он думал, что ему нужно пространство от Уилла, что он не уверен, сможет ли справиться с тем, что Уилл так легко его забыл, но теперь, когда Уилл физически сидит у него на коленях, а эмоционально находится за много миров от него, разлука ощущается ещё более невыносимой. Они сидят в одном тесном пространстве, но могли бы с тем же успехом находиться в разных реальностях. Майк пытается убедить себя, что понимает. Для Уилла это тоже сокрушительно. Он, наверное, винит себя в той пытке, которую Майк вытерпел, лишь бы сохранить его память. На этот раз собака не слизывает слёзы Майка — она просто смотрит в их сторону, глаза настороженные, подозрительные, словно знает то, чего не знает Майк. Возможно, даже собаке надоело его саможаление. Они встречаются с остальной группой в трейлерном парке. Атмосфера наэлектризована страхом. Хоппер, Джонатан и Нэнси уже там, тащат тяжёлые дюффелы, набитые промышленными колонками и факелами. Переход — тошнотворный, триповый опыт. Они забираются по верёвке, свисающей с потолка заброшенного фургона, подтягиваются вверх, только чтобы провалиться вниз в зеркальную версию машины в Изнанке. Переход ощущается как прохождение сквозь слой холодного, вязкого масла, которое липнет к коже, — сенсорная перегрузка, от которой у Майка кружится голова. Дастин замирает на одно биение сердца, прежде чем войти в фургон, лицо искажено маской скорби. Именно здесь погиб Эдди, на этом самом месте, пять лет назад. Майк теперь помнит Эдди. Он помнит, как сильно им восхищался, как смотрел на него, словно тот был самым крутым человеком на земле. Эдди был самым настоящим человеком, которого он когда-либо встречал, — никогда не извинялся за то, кто он есть, никогда ничего не скрывал. Майк помнит, что это вызывало у него зависть. Эдди говорил, что он трус, но на самом деле, в глазах Майка, он был самым храбрым человеком на свете, потому что никогда не боялся быть именно тем, кем является, и уже за одно это Майк всегда ему завидовал. Как только они проходят через ворота, среда поглощает их целиком. Изнанка страшнее, чем Майк мог себе представить. Небо — сплошной ушибленный, кружащийся индиго, освещённый постоянными вспышками красных молний, которые выхватывают силуэты демобатов, кружащих, словно стервятники, во тьме. Земля покрыта ковром пульсирующих, разумных лиан, которые, кажется, следят за каждым их движением, а воздух наполнен низким, ритмичным гулом коллективного разума. Они делятся на три команды. Первая группа — Джейн, Хоппер, Стив, Джонатан и Нэнси — углубляется в темноту, направляясь прямо к местонахождению Векны. Вторая группа — Робин, Мюррей и Джойс — исчезает в отдельном, удалённом районе с бензином и факелами. Их задача — создать мощное отвлечение, поджигая лианы в критической точке. Группа Майка — третья — это экстренный резерв. Майк, Уилл, Макс, Дастин и Лукас занимают позицию на возвышенности, отвечая за включение частоты с помощью гигантских усилителей и генераторов только в случае, если первой команде потребуется отчаянная помощь. Майк даже не уверен, зачем здесь Макс, учитывая, что у неё нет зрения, но он никогда не осмеливался сказать об этом вслух. Они ждут. После того, что кажется часом — хотя на самом деле сложно сказать, ведь здесь нет ни солнца, ни луны, ни звёзд в этом богом забытом месте, — приходит сигнал для второй группы разводить огонь. Майк смотрит на Уилла, когда они занимают свою позицию. Уилл выглядит ужасно. Он пугающе бледен под болезненным светом. Майк предполагает, что это смесь усталости и разочарования, что Уилл всё ещё зол или просто перегружен. Даже сейчас, когда Майк полностью разбит и опустошён, он не может на него злиться. Он хочет злиться, потому что может и, наверное, должен, но просто не может. Потому что даже несмотря на то, что Уилл отдаляется именно тогда, когда Майку он нужен больше всего, всё, о чём заботится Майк, — это почему Уилл такой тихий. — Ты в порядке? — тихо спрашивает Майк, достаточно тихо, чтобы услышал только Уилл. Уилл просто кивает, взгляд прикован к какой-то точке на горизонте. — Ты почти не сказал ни слова с тех пор, как Джейн показала видение, — говорит Майк, и раздражение наконец прорывается наружу. — Я перевариваю, — плоско отвечает он. — Почему ты не перевариваешь это со мной? Это меня разорвали на куски, Уилл. Это я не мог тебя забыть, и по какой-то причине именно я наказан? — голос Майка надломленный, дрожащий, непривычный к тому, чтобы злиться на Уилла. — Я тебя не наказываю, Майк. Я не твои родители, — сухо говорит Уилл, в голосе нет ни капли тепла. Майк не может справиться с этой холодностью — это слишком, чёрт возьми. Он бросает попытку и переходит к следующему усилителю, вставая рядом с Макс. — Ай, — говорит она. Как, чёрт возьми, она умудряется ходить здесь так грациозно, словно это не ад? — Заткнись, — резко огрызается он. — Нет, я серьёзно. Это отстой, — говорит она, и честность в её голосе — незнакомая территория для Майка. — Да, отстой, — соглашается он, не зная, что ещё сказать. — После всего, что рассказал тебе Бен, ты заслуживаешь утешения, — выпаливает она и ухмыляется, словно знает, что он сойдёт с ума от того, что она слышала весь их разговор. Он смотрит на неё широко раскрытыми глазами, хотя она и не может этого видеть. — Как, чёрт возьми, ты услышала, что Бен нам рассказал? Она только улыбается и говорит: — Расслабься, большой ребёнок, Джейн мне всё рассказала. — Это всё равно не объясняет, как ты знала, что в доме был только один человек, — слова вырываются у него, словно у них есть своя воля. — На случай, если ты не заметил, я слепая, Майк, — резко говорит она. — Мои другие чувства от этого только лучше. Не всё является загадкой, которую тебе нужно разгадать. Но для Майка всё — загадка, которую нужно разгадать. А поведение Уилла — самая большая из них. Это не имеет смысла. Почему он так себя ведёт? Почему, после всего, после обещания, что они никогда не будут отталкивать друг друга, после клятвы принадлежать друг другу — почему он так поступает? Как раз когда тяжёлая тишина Изнанки становится почти невыносимой, рация оживает с треском, статика звучит как крик в тишине. Это голос Нэнси, но искажённый уровнем ужаса, которого Майк никогда от неё не слышал. — Код красный! Код красный! Он слишком сильный! Майк, план Б в действии! Сейчас! Паника бьёт Майка, словно физический удар в живот, выбивая весь воздух из лёгких. Его сестра там, беззащитная перед монстром, которого Майк теперь помнит. Он знает, как сложно застать Джейн врасплох, и тот факт, что она проигрывает, означает, что они столкнулись с чем-то за пределами понимания. Майк бросается к генераторам, ботинки скользят по скользким, пульсирующим лианам, покрывающим землю. Руки дрожат, пока он пытается активировать сигнал — их последнюю и единственную надежду спасти остальных. Он подключает всё, сердце колотится бешеным ритмом о рёбра, и щёлкает выключателем с отчаянной молитвой. Ничего не происходит. Колонки остаются мёртвыми, тяжёлая и насмешливая тишина заполняет индиго-воздух. Майк падает на колени, пальцы лихорадочно мечутся по проводам в приступе отрицания. Он сразу же видит это, и зрелище превращает кровь в лёд. Провода не просто порвались — их тщательно и намеренно перерезали. Внутренние компоненты усилителей были испорчены изнутри кем-то, кто точно знал, как они работают. Он поднимает взгляд на Уилла, который стоит всего в нескольких шагах. Уилл выглядит как призрак, лицо болезненно-прозрачно-белое, словно светится в тёмном измерении. Глаза широко раскрыты и совершенно пустые, смотрят сквозь Майка, будто его там даже нет. Волна неуместного защитного инстинкта накрывает Майка. Уилл, наверное, переживает полный срыв, припадок, или, возможно, травма этого дня наконец сломала его разум. — Уилл, нам нужно двигаться! С оборудованием что-то не так, мы должны выбраться отсюда и помочь остальным! — кричит Майк, голос сырой. Он протягивает руку, отчаянно пытаясь притянуть Уилла ближе и заслонить его от того, что происходит. Когда его пальцы обхватывают рукав Уилла, он ожидает почувствовать тепло, к которому так привык. Вместо этого он ощущает что-то влажное и мертвенно-холодное. Он оттягивает ткань, дыхание перехватывает в горле, и замирает. Рука Уилла покрыта размазанной, подсыхающей кровью, которая под красными вспышками неба выглядит чёрной. Кожа ледяная, холодная, как каменный пол лаборатории. Уилл вырывается из хватки Майка внезапным, яростным движением, которое едва не сбивает Майка с ног. Он смотрит на Майка глазами, полными призрачной, пустой тоски. Даже с воспоминаниями об Уилле, стёртыми проектом «Лотос», Майк чувствует леденящее, первобытное узнавание. Он уже видел эти пустые, одержимые глаза раньше. Это эхо забытой жизни, кошмар из прошлого, которое его заставили похоронить. Осознание — холодное лезвие, пронзающее грудь и поворачивающееся внутри. Джейн и остальные в нескольких милях отсюда, сражаются в битве, которую они уже проиграли, потому что их страховочная сеть только что перерезала верёвки. — Он шпион, — шепчет Майк. Правда на вкус как пепел и медь во рту — горький яд, оседающий в желудке. — Он шпион. Он смотрит на Уилла, ища хотя бы искру того мальчика, которого любит, но находит только пустоту. — Ребята! — голос Майка разрывает тяжёлый, вибрирующий воздух Изнанки — отчаянное предупреждение, адресованное Дастину и Лукасу. Они уже бегут к нему, лица — маски замешательства и растущего страха, пока они чувствуют перемену в атмосфере. Но прежде чем с его губ срывается ещё хоть один слог, прежде чем он успевает указать на окровавленный рукав или выкрикнуть правду вслух, слова застревают в горле. Невидимая, сокрушающая сила хватает его. Это не рука и не верёвка, а абсолютная тяжесть, которая нарушает все законы гравитации. Майка резко дёргает вверх, ноги теряют опору на пульсирующей земле, и он повисает в индиго-пустоте. Он жадно хватает воздух, который отказывается входить в лёгкие, грудь сжимается, словно гигантский призрачный кулак выдавливает из него саму жизнь. Он смотрит вниз на Уилла, и зрелище — это кошмар, обретший плоть. Глаза Уилла стали ослепительно пустыми, белыми, лишёнными зрачков и радужки. Тёмно-красная кровь теперь свободно течёт из носа — больше не секрет, который нужно стирать, а знак ужасающей силы, которой он владеет. Он даже не пытается это скрывать. Он стоит там, вросший в тёмную землю, осанка жёсткая и чужая. Ужас полный. Джейн и остальные в нескольких милях отсюда, сражаются в битве, которую уже проиграли, потому что их резерв сейчас душит собственное сердце. Пока Майк висит в воздухе, зрение начинает расплываться по краям, он смотрит в эти белые глаза. Он лихорадочно ищет искру того мальчика, который любил его, друга, ради которого он прошёл через ад и пытки, лишь бы помнить, но не находит ничего. Нет тепла, нет узнавания и нет души в этом взгляде. Только огромная, холодная пустота, которая отражает пустоту самой Изнанки. Майк осознаёт с ужасающей окончательностью, что Уилл, которого он знал, — это не тот, кто сейчас на него смотрит. Он смотрит в пустоту, и впервые в жизни в глазах любви всей его жизни нет ничего знакомого. Уилл — колдун. Настоящий, живой, честный колдун. И он собирается выдавить из него жизнь.