Strawberry Fields Forever

— Макс? — произносит Лукас, словно это молитва. Люминесцентная лампа над ними мигает с яростным гудением, отбрасывая рваные тени на стерильные стены лаборатории. Макс замирает, дыхание сбивается в затхлом, пахнущем химией воздухе. — Лукас? — шепчет она. Голос тонкий, дрожащий от благоговения настолько глубокого, что его почти больно слышать. Уилл стоит между ними, взгляд мечется от разбитого выражения на лице Лукаса к девушке, которая должна была остаться потерянным воспоминанием. Он думает о мучительной тяжести тишины между ними. Где была Макс все эти потерянные годы? Как она выжила в этом месте одна, окутанная тьмой, которую они даже не могут начать постигать? Макс начинает двигаться. Она идёт к ним с рассчитанной осторожностью, которая объясняется не только отсутствием зрения. Это движение человека, который боится, что если протянет руку, мир растворится в пепле. Уилл пытается сосредоточиться на воссоединении, но воздух тяжёлый, заряженный статикой, от которой волосы на руках встают дыбом. — Кто ещё здесь? — спрашивает она, голова слегка наклонена, словно она ловит запах других душ в комнате. Из теней позади неё выходит золотистый ретривер. Собака — мягкий, тёплый контраст холодному бетону, хвост медленно и ритмично стучит по полу. Она смотрит на Макс с преданностью такой абсолютной, что у Уилла ноет в груди. Он знает интеллектуально, что собаки-поводыри существуют, но видеть одну здесь, в сердце этого кошмара, ощущается как сбой в реальности. — Уилл, Хоппер и Мюррей, — говорит Лукас, голос напряжённо старается оставаться ровным и спокойным. — Как это возможно? — вопрос Макс едва ли выдох, секрет, который она рассказывает самой себе. Когда она подходит ближе, мигающий свет не щадит никого. Уилл видит яркие, рваные шрамы, которые испещряют кожу вокруг её глаз — постоянная подпись того, что Векна у неё забрал. Он гадает, сколько она пролежала в той больничной койке или где бы её ни держали, прежде чем мир забыл, что она вообще существовала. — Ты спрашивала про Джейн. Ты знаешь, где она? — голос Хоппера прорывается сквозь эмоции, срочный и грубый. Миссия возвращается к ним, словно физический удар. Макс начинает дрожать. Это начинается с рук и расходится по всему телу. Лукас шагает к ней, но медленно, осторожно, чтобы не спугнуть. Он останавливается в нескольких сантиметрах, позволяя ей самой преодолеть расстояние. Её руки находят его лицо, пальцы проводят по линии челюсти и переносице с отчаянной, лихорадочной знакомостью. — Лукас, — всхлипывает она, и вот он уже обхватывает её руками, притягивает к своему теплу. Она зарывается лицом в его плечо, голос приглушённый и надломленный. — Я не знаю, где она. Её нет уже несколько дней. Я не знала, что делать. Хоппер оказывается рядом двумя широкими шагами. Макс поднимает голову, чувствуя гору человека, стоящего перед ней. — Это я. Это Хоппер, — говорит он, голос — низкий рокот. — Мне нужно, чтобы ты рассказала всё. Мне нужно её найти. Макс кивает, цепляясь за Лукаса так, словно он — единственное, что удерживает её на земле. Уилл смотрит на них, холодная дрожь скользит вниз по позвоночнику. Это не просто эмоции момента. Это знакомое, маслянистое покалывание у основания шеи. Генри здесь. Не физически, но эхо его присутствия пятнает воздух. Остальные замечают это секундами позже. Лампы наверху переходят в безумное стробоскопическое мигание, щёлкая, словно обратный отсчёт. — Я полностью за эмоциональные воссоединения, честно, — говорит Мюррей, попытка лёгкого тона проваливается, потому что глаза у него широко распахнуты от настоящего ужаса. — Но если её здесь нет, возможно, нам стоит уйти, пока нас не съели. Они разворачиваются, чтобы отступить, тени лаборатории гонятся за ними к выходу. Лукас пытается взять Макс под руку, чтобы направить, но она резко отстраняется с тихим, резким шёпотом: — Я могу идти сама. Лукас отпускает, лицо его падает, и они следуют за собакой наружу, в остывающий воздух леса. — Макс? Крик Робин эхом разносится между деревьями, когда они подходят к поляне. Она и Джойс выглядят так, будто увидели конец света. Одежда порвана, лица в саже и поту. — Что случилось? — требует Хоппер, брови сходятся в глубокую, тревожную складку. — Ну, помнишь, когда миссис Байерс сказала, что этим монстрам придётся сначала пройти через неё? — спрашивает Робин. В голосе лихорадочная, маниакальная нотка энтузиазма, несмотря на усталость. — Что случилось? — спрашивает Уилл, сердце колотится о рёбра. — Ну, они попытались пройти через неё и провалились, — говорит Робин, жестом указывая на Джойс с нескрываемой гордостью. — Это была просто стая летучих мышей, — настаивает Джойс, хотя руки у неё дрожат, когда она вытирает их о джинсы. — Стая летучих мышей? — Робин поворачивается к ней. — Они были как чёртова стая демонов, а ты выжгла землю у них под ногами. Джойс издаёт дрожащий, бездыханный смешок. — Думаю, их просто… призвали куда-то в другое место. Или что-то вроде того. — Она смотрит на Макс, глаза смягчаются от слёз. — Макс, я не могу поверить, что ты здесь. — Да, я всё ещё не понимаю, как вы все помните, — говорит Макс. Слова повисают в воздухе, словно туман. Уилл чувствует толчок замешательства. Что она имеет в виду под «вы»? Хоппер опережает его: — Ты никогда не забывала? Макс выглядит так, будто увидела призрака, но поскольку она слепа, выражение ещё более жуткое. — Мы никогда не забывали, — говорит она, и осознание бьёт Уилла физической тяжестью. Они всё поняли неправильно. Не они выжили — они были теми, кого стёрли. — Идёмте. Нам нужно безопасное место, чтобы поговорить, — говорит Макс, жестом приглашая следовать за ней. Она ведёт их к маленькой, пыльной фиолетовой машине, припаркованной чуть за периметром лаборатории. Номерной знак гласит «MAD-322». Уилл чувствует, как кусочки головоломки встают на места. — Она оставила здесь свою машину, — говорит Макс, бросая ключи в сторону Лукаса. Он ловит их по инстинкту, лицо — маска замешательства от того, как точно она знала, куда целиться. Они забираются внутрь. Лукас садится за руль, Макс рядом с ним, Уилл скользит на заднее сиденье. Ему хочется увидеть это. Ему хочется увидеть жизнь, которую вела Джейн, пока он был занят тем, что забывал, что она его сестра. Поездка длится тридцать минут. Они проезжают через тихой район, который ощущается как кладбище. Уличные фонари погашены, мусорные баки опрокинуты, деревья опасно наклоняются над потрескавшимися тротуарами — остатки землетрясения, которое всё изменило. — Как ты вообще добралась до лаборатории? — спрашивает Уилл, понимая, что она никак не могла доехать туда сама. — Я шла, — непринуждённо отвечает она. — Ты ШЛА? — в ужасе переспрашивает Уилл, но она ничего не объясняет дальше. Собака ведёт их в неприметное здание, и Макс отпирает дверь маленькой, тесной квартиры. Уилл входит и замирает на месте. Это всё, что он когда-либо представлял для неё. Стены покрыты картинами — яркими всплесками цвета, неряшливыми, непрофессиональными и прекрасными. На ковре собачья шерсть, а на стенах — едва заметные тактильные метки, помогающие Макс ориентироваться. Полки забиты комиксами, каждое название появляется дважды: одно глянцевое и цветное, другое рельефное шрифтом Брайля. На стене висит плакат «С днём рождения, Джейн», буквы кривые и с ошибками, и у Уилла в горле застревает рыдание. Они с Джейн выбрали делить день рождения — связь, которую они заключили на заднем сиденье фургона, а потом не виделись пять лет. Хоппер стоит замерев в дверном проёме, его массивная фигура выглядит неуместно в уютном, женственном пространстве. Уилл заходит глубже, замечая комнату, заполненную тренировочным снаряжением: тяжёлую грушу, боксёрские перчатки и маты. Потом он видит остальную планировку. Там только одна спальня. Одна кровать. Лукас замечает это одновременно. Его глаза обшаривают комнату, голос опускается до шёпота: — Макс, вы с Эл…? — Джейн, — мягко поправляет его Макс. Лукас выглядит так, будто пойман между дюжиной разных эмоций: злостью, облегчением, разбитым сердцем. Он вибрирует от напряжения, Уилл чувствует это костями. — Прости, — говорит Макс в тишину, обращаясь к правде этой комнаты. — Нет. Тебе не за что извиняться, — говорит Лукас, хотя голос ломается. — Я просто… удивлён. Для Уилла это ощущается так, будто воздух в комнате наконец проясняется. Он чувствует облегчение Лукаса — странный, горько-сладкий покой. — Я люблю её, — говорит Макс, голос твёрдый и непоколебимый. Прежде чем кто-либо успевает ответить, Хоппер двигается. Он пересекает комнату с целью, тяжёлые ботинки глухо стучат по полу. На страшную секунду Уиллу кажется, что он сейчас взорвётся. Вместо этого Хоппер собирает Макс в сокрушительные объятия. Собака напрягается, готовая залаять, но потом Хоппер начинает громко всхлипывать. — Спасибо, — шепчет он ей в волосы. — Спасибо, что не оставила её одну. Уилл ловит себя на том, что повторяет эти слова себе под нос. Он теперь может представить это: они вдвоём на этой кухне, делят ужины, смеются над плохими шутками, вместе переживают тьму. Это имеет идеальный, разрывающий сердце смысл. Его сестра не была одна. Она не оплакивала мальчика, который её не помнил, в полной изоляции. — Я должна вам всем объяснение, — говорит Макс, отстраняясь. Но когда она открывает рот, чтобы раскрыть правду, которая сидела у неё в горле ещё с лаборатории, из дюффела Хоппера вырывается приглушённый, искажённый звук. — Ко… д, — потрескивает голос. Хоппер лихорадочно шарит в поисках рации, щёлкает антенной вверх. Голос Дастина прорывается сквозь статику — лихорадочный и высокий: — Код красный! Повторяю, код красный! — Что там? — рявкает Хоппер. — Майк… он в трансе. Мы не можем его разбудить, — говорит Дастин. Сердце Уилла проваливается в желудок. Он знал, что это придёт. Он знал, что его любовь к Майку станет той привязью, которую Векна использует, чтобы снова утянуть их во тьму. Он пытался оттолкнуть Майка, думая, что расстояние — это щит, но это была ложь. Даже принудительная амнезия не смогла убить любовь, которую он испытывает к Майку Уилеру. — Где вы находитесь? — спрашивает Хоппер, голос переходит в спокойный авторитет человека, который знает, как вести войну. Пока они лихорадочно собираются, Макс кричит: — Подождите! Все останавливаются. Она исчезает в спальне и возвращается через мгновение с кассетой и жёлтым плеером. — Джейн сохранила микс, который Майк сделал для неё. Там его любимые песни. Он нам понадобится. Уилл берёт его, пластик холодный в руке, и следует за Хоппером к грузовику. Он знает, что Хоппер водит как маньяк, когда на кону жизни. Обычно это его пугает. Прямо сейчас это единственное, на что он рассчитывает. ______________________________ В течение нескольких долгих, мучительных минут они добираются до места, куда их направлял Дастин. Хоппер вгоняет свой грузовик в самое сердце разрушенного города, не обращая внимания на огромные, рваные трещины в асфальте и заставляя машину переезжать через них, пока шины не начинают визжать. Когда Уилл видит Майка, его сердце не просто падает — оно разбивается. Майк стоит там, словно живой труп, тело жёсткое и подвешенное в ужасающем лимбе. Пульсирующий красный свет, пробивающийся сквозь трещины в земле, окутывает его багровым сиянием, отчего кажется, будто он кровоточит каждой порой. Глаза закатились, оставляя только жуткую белизну склер. Он дрожит от яростной, внутренней силы, брови сведены в выражении мучительной сосредоточенности. Вены на лбу вздулись, словно лианы, и Уилл чувствует это до мозга костей — сырой, удушающий страх и ярость, в которых тонет Майк. Зрелище превращает кровь Уилла в лёд. Он застывает. Точно так же, как Лукас обещал не дрогнуть, а потом окаменел при виде Макс, Уилл теперь стоит парализованный. Он всего в нескольких шагах, но расстояние кажется каньоном. Он смотрит на всех — на лихорадочные движения Хоппера, на бледное лицо Нэнси, — смотрит на кого угодно, только не на мальчика, которого боится потерять. Хоппер действует инстинктивно, как всегда солдат, и резко надевает наушники на уши Майка. Громкость такая сурово громкая, что Уилл слышит искажённый ритм даже оттуда, где стоит. Майк организовал эти песни согласно своей собственной душе, и первая композиция — его любимая с восемьдесят шестого. Уилл узнаёт знакомую, тяжёлую тремоло-вступление «How Soon Is Now?» The Smiths. Он слышит, как слова плывут сквозь серный воздух, и может только представить, насколько красиво звучала бы эта гитарная партия, если бы её играл сам Майк. Он чувствует себя таким бесполезным, что это физически болит. Хоппер держит Майка за плечи, костяшки белые, боится, что мальчик уплывёт и растворится в ушибленном небе, как жертвы прошлого. Нэнси стоит с другой стороны, руки белые от того, как сильно она сжимает пистолет, и выглядит так, будто хочет выстрелить в самый воздух за то, что он ранит её брата. Макс стоит в состоянии незрячего замешательства, а Дастин переводит взгляд с Макс на Майка, словно пытается решить невозможное уравнение. Джонатан замечает Уилла. Он отрывается от группы и решительно идёт к нему. — Уилл, — говорит он, голос — устойчивый якорь. Но Уилл не может заставить себя двинуться. Он даже не может отвести взгляд. Песня не работает. Музыка орёт в уши Майка, но выражение его лица не смягчается. Он всё ещё за много миль отсюда, заперт в клетке, которую Уилл знает слишком хорошо. Уилл вспоминает, как песня разбудила его на днях, когда он был пойман в каком-то странном видении-сне. Музыка там была, да, но не ритм и не слова вытащили его обратно с края. Это был звук голоса Майка. Это было то, как Майк распевал свою любимую песню — отчаянно, срывающимся голосом, — пробиваясь сквозь статику Изнанки, словно сигнальная ракета во тьме. Его спасло не искусство. Его спас художник. — Уилл, а что, если тебя разбудила не музыка? — спрашивает Джонатан. Он протягивает руку, спокойно обхватывая локоть Уилла, озвучивая именно ту мысль, которая сейчас впивается в горло Уилла. Это никогда не было про музыку. Это всегда было про якорь. Про дом. Про спасательный круг, достаточно сильный, чтобы вытащить душу обратно с края бездны. Уилл поднимает взгляд на старшего брата — единственного человека, который когда-либо читал его как открытую книгу. Он видит разрешение в глазах Джонатана. Вспышка сомнения, острая и ядовитая, ползёт вверх по его сознанию. А что, если его недостаточно? Что, если чувства Уилла к Майку снова хватит, чтобы удержать его, а чувств Майка — нет? Готов ли он узнать? Прежде чем он успевает отступить в собственный страх, Джонатан толкает его физически. Это твёрдый, братский толчок, который ставит Уилла прямо перед Майком. Хоппер и Нэнси остаются по бокам Майка, лица — маски отчаяния. Уилл не певец. Он не воин. Он смотрит на Майка, который потерян в трансе, который Уилл чувствует в собственных костях, — в общем резонансе боли. Он пытается вспомнить, что именно так легко вернуло его, когда он был потерян, и знает, что песня тут ни при чём. Это была любовь. Чистая, ужасающая, неприкрытая любовь. Он впервые с момента прибытия смотрит прямо на Майка, и вдруг толпа вокруг них исчезает. Он игнорирует призраков, летучих мышей, кружащих наверху, и лианы, вьющиеся в тенях. Дрожащими руками он тянется вверх и стягивает наушники с ушей Майка. Ему кажется, будто он снимает последнюю защиту Майка, обнажая его перед злобой мира. — Майк, — шепчет он. Горло так сжато, что он едва выталкивает имя. Никакого движения. Никакого ответа. Только свист ветра в трещинах. — Если ты меня слышишь… прости. Я не хотел тебя отталкивать. Я испугался и подумал, что если оттолкну тебя, он пощадит тебя, — говорит Уилл. Он издаёт дрожащий, ироничный смешок, который больше похож на всхлип. Он смотрит на Майка, который так глубоко под проклятием, что выглядит полумёртвым. — Наверное, я ошибся, Майк. Я так невероятно, мучительно ошибся. Потому что я был прав. Потому что действительно нет ничего, что ты мог бы сделать, чтобы я перестал тебя любить. И ты мне нужен. Слёзы теперь текут, горячие и жгучие. Его голос больше не шёпот — это рёв, который разбивает тишину этого проклятого города. Над ними визжат летучие мыши, под ними пульсируют лианы, но Уиллу плевать. Он вцепляется в Майка, вглядываясь в эти пустые, белые глаза, ища душу, которую знает запертой внутри. — Ты мне нужен. Ты мне всегда был нужен, и ты мне всегда будешь нужен, и я всегда буду тебя любить! Так что, пожалуйста, проснись! Я не смогу жить с собой, если последнее, что ты от меня услышишь, будет то, что я ошибался насчёт любви к тебе. Это была ложь. Самая глупая ложь, которую я когда-либо говорил. Каждый, кто меня когда-либо встречал, может сказать, насколько глупо я влюблён в тебя и всегда был! Так что, пожалуйста, проснись! Пожалуйста, не дай мне сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь! Пожалуйста, не оставляй меня… пожалуйста… Слова вырвались. Они висят в воздухе — необратимые и сырые. Уилл не уверен точно, когда глаза Майка начинают проясняться, но когда последние слова слетают с его губ, зрачки Майка резко возвращаются на место. Майк ахает, руки взлетают, чтобы вцепиться в руки Уилла. Он смотрит в глаза Уилла, свои широко раскрыты от шока настолько глубокого, что он просто падает на колени. Он плачет, тяжело дышит, словно только что закончил марафон через ад. Уилл изо всех сил старается не сосредотачиваться на наименее важном — на том факте, что его слов оказалось достаточно. Его оказалось достаточно. Майк держится за Уилла, пальцы впиваются в бёдра Уилла, голова зарывается в его талию. Он цепляется за него так, словно Уилл — единственный твёрдый объект, оставшийся в рушащейся вселенной. Уилл не двигается. Он не дышит. Он стоит там, становясь столпом, в котором, он знает, нуждается Майк. Он тянется вниз и гладит затылок Майка — знакомым, ритмичным движением, которое, он знает, его успокаивает, — пока дыхание Майка наконец не начинает выравниваться. Остальная группа смотрит на них в состоянии замороженного ужаса. Только Джонатан наблюдает с тихим, разрывающим сердце пониманием. — Это был не Векна, — шепчет Майк. Тишина такая тяжёлая, что его голос эхом отражается от разрушенных зданий. — Что? — спрашивает Хоппер, приседая, чтобы разобрать слова. — Это был не Векна, кто забрал наши воспоминания, — заявляет Майк, и в голосе появляется ужасающая ясность. Все мгновенно умолкают. Воздух кажется ещё холоднее. Прежде чем Уилл успевает закрутиться в последствиях, вперёд выходит Макс, её незрячий взгляд устремлён куда-то в даль. — Нет, — говорит она, голос леденяще спокойный. — Это был не он. Все отворачиваются от Майка, который всё ещё обнимает ноги Уилла, и смотрят на Макс. _____________________________ Они решают направиться в дом Уилеров, считая, что он достаточно далеко от лаборатории и достаточно просторен, чтобы выдержать тяжесть их всех. Когда они прибывают, строение выглядит призраком того места, которое помнит Уилл. Сад сдался массе удушающих сорняков, а в заднем дворе землю разрезали рваные трещины, но фундамент остался, даже если сущность дома увяла. Парадная дверь висит открытой, рама, вероятно, раскололась во время землетрясения, а внутри — могила густой пыли и неспокойных теней. И всё же это дом Уилеров. Именно здесь Уилл провёл лучшие части своего детства. Каждый угол хранит призрак воспоминания — и хорошего, и плохого, каждое из них — кирпич в стене того, кем он стал сегодня. Уилл всматривается в лицо Майка, когда они переступают порог. С тех пор как Майк проснулся, он не отпускает руку Уилла. Он держит их пальцы сплетёнными, сжимает крепко, словно Уилл — единственная его привязь к реальности, которая всё время пытается ускользнуть. Они собираются в гостиной, молчаливая аудитория, наблюдая, как Макс и её собака устраиваются на выцветшей ткани дивана. Майк остаётся стоять близко к Уиллу, будто увяз в яростных, беспорядочных шестерёнках собственной головы. — Векна не забирал твои воспоминания, — начинает Макс. Она смотрит в одну точку вдали, голова слегка наклонена, словно она расшифровывает сам гул комнаты. — Это сделали военные. — А ты и Джейн? Как вы вписываетесь во всё это? — спрашивает Джойс. Голос у неё мягкий, материнский, с той редкой способностью видеть сквозь слова прямо к обнажённым нервам под ними. Макс тяжело сглатывает, и Уилл видит, как слёзы начинают скапливаться в её затуманенных, белых глазах. Она делает рваный вдох, прежде чем снова обретает голос. — Джейн заключила с ними сделку, чтобы спасти вас… и чтобы спасти меня. Комната погружается в оглушительную тишину. — Какую сделку? — спрашивает Хоппер. Воздух в комнате меняется, становится тяжёлым и холодным. Все чувствуют, что они приближаются к тёмной правде. Уилл знает свою сестру; он знает, как она несёт мир, словно это её личный крест. Он знает, что она пожертвует своей душой, лишь бы они продолжали дышать. — Как вы все помните — а я до сих пор не понимаю, как это возможно, но мы разберёмся с этим позже, — я умирала, — говорит Макс. Она замолкает, незрячий взгляд ищет в комнате утешение, которого там нет. — Я ускользала, и Джейн пошла искать помощь. Но когда она подслушала военных, она услышала их план. Они собирались убить вас. Всех вас. Это был единственный способ сохранить Генри в тайне и прикрыть всё. Хоппер выдыхает длинный, дрожащий вздох — кусочки головоломки встают на места с ужасающим щелчком. — Она предложила себя, — выпаливает Макс. — Свою свободу за ваши жизни. Свою службу за моё здоровье. — Что значит «себя»? — спрашивает Джонатан. В голосе явно слышится расстройство — редкая трещина в обычно сдержанной оболочке. Как и Уилл, Джонатан, скорее всего, последний раз видел сестру в пустыне — в тот последний раз, когда она взвалила на себя бремя всего мира. — Она работала на них. На военных, — быстро говорит Макс, словно если сказать быстрее, удар смягчится. Хоппер опускает голову в ладони, качает ею в смеси отчаяния и мрачного осознания. Джойс кладёт успокаивающую руку ему на спину — единственное, что удерживает его на якоре. Когда тишина слишком затягивается, Макс нарушает её: — Как так вышло, что вы все помните? Они обмениваются настороженными взглядами. Впервые с тех пор, как они вошли в его детский дом, Майк поднимает голову. — Большинство из нас вспомнили просто при виде друг друга, — тихо говорит Нэнси. — Невольно воссоздавая моменты, которые мы переживали вместе. — Большинство? — спрашивает Макс, брови сходятся в замешательстве. — Я думала, вы все вспомнили. — Я — нет, — говорит Майк. Он смотрит на Макс с раздражённой интенсивностью, словно пытается физически выцарапать воспоминание из собственного мозга. — Ну, ты всегда был тугодумом, Уилер, — подкалывает Макс. Уилл напрягается, сердце колотится о рёбра. У Майка нет контекста для их многолетних перепалок. Это кажется опасным — как смотреть фильм ужасов и ждать, когда джамп-скейр всё испортит. Ему хочется протянуть руку и заслонить Майка от удара. Но потом, ведомый мышечной памятью, которая превосходит потерянные годы, Майк огрызается: — Зато я хотя бы помню, как видеть, — говорит он, выглядя странно гордым этой глупой, рефлекторной репликой. Все затаивают дыхание, глядя на Макс и ожидая, что она сорвётся. Вместо этого на её губах появляется маленькая, понимающая улыбка. — Ты был слеп всю свою жизнь, Уилер. Рада, что ты наконец открыл глаза, — говорит она. Уилл знает, что она говорит о нём, даже если смотрит в стену. Майк ухмыляется — жест, которого Макс не видит, но который, Уилл знает, она чувствует, разливающийся по комнате. Это вспышка прошлого, краткий миг, когда всё почти снова кажется нормальным. Позже Макс ускользает поговорить с Хоппером о плане по поиску Джейн, оставляя Майка и Уилла на страже. Они садятся на хрупкую, желтеющую траву снаружи, наблюдая за улицей в поисках любого движения, которое не было бы ветром. — Ты в порядке? — тихо спрашивает Уилл. Он держит голос низким, словно любой громкий звук может разбить хрупкий мир между ними. — Я в порядке, — говорит Майк. Он смотрит в небо, глаза следят за медленным, тяжёлым движением облаков. — Я в порядке. Уилл кивает, хотя и не убеждён. Он видит, как напряжена челюсть Майка, как от него волнами расходится напряжение. Но он не готов давить — пока нет. — Векна просто… сказал тебе, что не забирал твои воспоминания? — спрашивает Уилл наконец. Любопытство — физический зуд, который он не может перестать чесать. — Можно и так сказать, — отвечает Майк, голос отдалённый. — Ты слышал меня, когда был там? — пальцы Уилла нервно теребят упрямый пучок травы, который каким-то образом выжил после апокалипсиса. Он не поднимает глаз, боясь того, что может увидеть на лице Майка. — Я не уверен, что «слышал» — правильное слово, — говорит Майк, замолкая в поисках верных слов. — Думаю, я… скорее чувствовал тебя, чем действительно слышал. Словно ты был притяжением во тьме. Уилл чуть улыбается — маленькая, личная улыбка. Он наклоняется и кладёт голову Майку на плечо. Облака над ними кислотные и густые, ушибленного фиолетового цвета, пачкающего горизонт, но на миг они всё ещё кажутся ими. Когда их смена заканчивается и воздух становится ещё холоднее, Уилл наконец задаёт вопрос, который уже прожёг дыру на его языке. — А как ты себя чувствуешь здесь? Это же твой детский дом, — говорит Уилл. Он пытается звучать небрежно, но в голосе прорывается нетерпение, которое он не может полностью скрыть. Он отчаянно надеется, что знакомые стены могут запустить что-то, что упрямый мозг Майка отказывается отпускать. — Не знаю. Выглядит знакомо, и я чувствовал себя немного иначе, когда мы вошли, но, наверное, был слишком перегружен, чтобы по-настоящему рассмотреть место, — признаётся Майк. Когда Стив и Робин выходят из дома, чтобы сменить их, Уилл встаёт и протягивает Майку руку. — Можно я проведу тебе экскурсию? Майк медленно ухмыляется — вспышка старого Майка Уилера прорывается сквозь сумрак. Он тянется вверх и хватает руку Уилла, ладонь тёплая и шершавая против ладони Уилла. Он не отпускает, пока они идут внутрь. Уилл ведёт его по дому, половицы стонут под их весом, пока они не доходят до двери в подвал. Он открывает её, и сразу же их накрывает запах влажной земли и забытых настольных игр. — Это самое важное место здесь, — говорит Уилл, когда они спускаются по лестнице. — Мы проводили здесь почти всё время. Подвал выглядит точно так, как Уилл его помнит. Крепость из одеял — скомканная груда ткани в углу, а стол для D&D стоит как алтарь в центре комнаты, покрытый толстым слоем серой пыли. — Что мы здесь делали? — спрашивает Майк. Его тон меняется, становится глубже, сосредоточеннее. Он уже не смотрит на комнату; он смотрит на Уилла. — Всё что угодно, наверное. Играли, смотрели фильмы, просто… тусовались, — говорит Уилл, сердце начинает колотиться бешеным ритмом о рёбра. Майк осматривает комнату, взгляд задерживается на пыльной лестнице и старом, провисшем диване, но кажется, что подвал меньше всего его волнует. Он делает шаг ближе к Уиллу, сокращая расстояние, пока воздух между ними не становится электрическим и тяжёлым. — Так… ты всегда нуждался во мне и всегда будешь нуждаться? — спрашивает Майк, голос опускается на октаву ниже. Он раскрывает, что действительно слышал каждое слово отчаянного признания Уилла. Уилл чувствует, как жар приливает к щекам — румянец, который не имеет отношения к температуре комнаты. — Я думал, ты не слышал, что я сказал. — Может, я просто почувствовал, как сильно ты во мне нуждался, — говорит Майк. Теперь в его глазах вызов, вспышка чего-то интенсивного и невысказанного. — О боже, ты невыносимый, — стонет Уилл, пытаясь отвести внезапную, ошеломляющую интимность момента. — Я беру всё обратно. Пусть Векна забирает тебя себе. Он пытается отвернуться, двинуться к старому телевизору, но рука Майка всё ещё обхватывает его ладонь. Майк тянет его назад — не резко, но с достаточно твёрдым намерением, чтобы Уилл застыл на месте. Юмор исчезает с лица Майка, сменяясь сырым, ищущим взглядом, от которого у Уилла перехватывает дыхание. Подвал безмолвен, единственный звук — далёкий гул бури снаружи и лихорадочный, общий стук их сердец. Тени в углу словно тянутся к ним, оборачиваясь саваном. Майк ничего не говорит, но его взгляд на долю секунды опускается к губам Уилла, прежде чем снова на его глаза. Уилл чувствует тепло, исходящее от Майка, близость заставляет кожу покалывать. Он никогда ещё не был так остро осведомлённым присутствием Майка в этом подвале — того, как свет ловит тёмные кудри на затылке и как поднимается и опускается его грудь с каждым рваным вдохом. Воздух в подвале кажется разреженным, словно они вдвоём поглощают весь кислород между ними. Майк делает ещё полшага вперёд, большой палец медленно и осознанно чертит круг на тыльной стороне ладони Уилла. — Спасибо, что вернул меня, — шепчет Майк, голос низкий и вибрирующий от напряжения, от которого колени Уилла слабеют. Майк внезапно, с сокрушающей силой, обхватывает талию Уилла и притягивает его ближе, длинные пальцы впиваются в плоть на бёдрах Уилла, словно он пытается срастить их кости воедино. В эту секунду Уилл чувствует себя невероятно глупо за то, что когда-либо верил, будто сможет оттолкнуть Майка. Он понимает, что в этой сломанной вселенной нет силы — ни военной мощи, ни межпространственного монстра, — достаточно сильной, чтобы удержать его тело от притяжения к Майку Уилеру. Он — подсолнух, а Майк — солнце, и притяжение инстинктивное, тянет за самый костный мозг, инстинкт выживания, который перекрывает любой страх. — В доме полно людей, — шепчет Уилл. Голос — развалина, слова застревают в горле, сжатом чистым, неприкрытым желанием. Он обращается к очевидным намерениям Майка, но протест пустой — тонкая вуаль над отчаянием, кричащим в крови. Он голоден быть поглощённым Майком ровно так же, как Майк голоден поглотить его. Руки Уилла находят грудь Майка, ладони прижимаются к ткани рубашки, чувствуя лихорадочный, неровный галоп сердца Майка под ней. — Раньше это нас никогда не останавливало, — говорит Майк. Резкая, знакомая ухмылка прорезает сумрак подвала, но глаза темны от голода, который больше похож на горе, чем на похоть. Руки Майка скользят с талии Уилла на поясницу, прогибают его вперёд, пока между ними не остаётся ни дюйма воздуха. — У меня нет… ничего. Мы не можем, — бормочет Уилл, дыхание сбивается, когда руки Майка снова впиваются в мягкую, податливую кожу бёдер, помечая его сквозь ткань собственническим, территориальным жаром. — Есть и другие вещи, которые мы можем сделать, — говорит Майк. Взгляд такой озорной и в то же время такой тяжёлый от мучительного намерения, что Уилл мгновенно забывает следующую логичную причину, почему они не должны. Мир за дверью подвала, военные, монстры, пугающие белые пятна в памяти Майка — всё растворяется в фоновом шуме гравитации Майка. — Что ты задумал? — спрашивает Уилл вместо этого. Он теперь не может перестать улыбаться — это хрупкая, прекрасная улыбка, даже когда он пытается сохранить хотя бы крупицу самообладания, а сердце колотится, как пойманное животное, о рёбра. Руки Уилла поднимаются к плечам Майка, пальцы сжимают ткань там, притягивая его ближе. — Увидишь, — шепчет Майк. Он наклоняется, чтобы поцеловать его, и это совсем не похоже на то лихорадочное, импульсивный столкновение, которым они обменялись прошлой ночью в открытом поле. Это ощущается как возвращение домой. Как будто годы подавленного томления и острой, рваной боли наконец нашли место, где могут приземлиться. Язык Майка проводит по нижней губе Уилла — молчаливое, тяжёлое требование впустить, на которое Уилл отвечает, раскрывая рот с надломленным вздохом. Их языки сразу сплетаются, на вкус — холодный воздух подвала и горячая, металлическая грань отчаяния. Это медленное, глубокое вторжение в чувства Уилла, неряшливое и влажное столкновение, где их зубы иногда ударяются, пока они пытаются подобраться достаточно близко, чтобы исчезнуть друг в друге. Руки Уилла перемещаются в волосы Майка, пальцы запутываются в тёмных, растрёпанных кудрях на затылке, притягивая его ближе, глубже, пока не начинают болеть. Уилл уже чувствует, как твердеет от одной только близости, жар, исходящий от тела Майка, заставляет кожу покалывать и гореть. Его член — пульсирующая сущность в штанах, ноющий и тяжёлый, реагирующий на трение бёдер Майка и собственническую, тяжёлую тяжесть его рук. Не прерывая поцелуя, Майк ведёт их к пыльному дивану — тому самому провисшему предмету мебели, на котором Уилл когда-то ночевал во время их детских пижамных вечеринок. Майк падает на подушки, дыхание вырывается короткими, рваными толчками, заполняя тихую комнату. Он смотрит вверх на Уилла глазами, которые широко раскрыты, любящие и опустошительно грустные, отражая душу, которая всё ещё пытается найти дорогу домой. Уилла тянет вниз на него, ведомого той же гравитацией, которая всегда диктовала его жизнь: куда бы ни пошёл Майк Уилер, Уилл следует. У него нет выбора. Никогда не было. Он садится на колени Майка, продолжая поцелуй, движение заставляет их пахи прижаться друг к другу. Трение — электрическое, чистый жар, который бьёт прямо в живот Уиллу. Пальцы Уилла остаются запертыми в волосах Майка, костяшки белые, пока он оттягивает голову Майка назад ровно настолько, чтобы углубить поцелуй. Язык Майка — лихорадочная, тяжёлая тяжесть во рту Уилла, утверждая его каждым ритмичным скольжением, скользкий от слюны. Уилл прикусывает нижнюю губу Майка — достаточно сильно, чтобы ужалить, достаточно сильно, чтобы оставить след. Майк издаёт резкий, приглушённый стон прямо в язык Уилла, его руки поднимаются, чтобы вцепиться в талию, большие пальцы сильно давят в кость. Майк отстраняется на секунду, его рот находит чувствительную кожу на кадыке Уилла, зубы слегка царапают, ровно настолько, чтобы Уилл издал низкий, надломленный стон. Руки Майка движутся вниз, ладони распластываются по ягодицам Уилла, притягивая его сильнее вниз, к собственной твёрдости, приковывая их обоих к земле. Это так сильно похоже на первый раз, когда они оказались в такой позе — жарко, отчаянно и поглощённые пугающим любопытством, — только теперь всё отягощено сокрушительной тяжестью пяти потерянных лет. Для Уилла это не просто неделя с их первой встречи. Это целая жизнь траура, которая наконец подходит к концу. Майк тянется к подолу рубашки Уилла, длинные пальцы скользят по голой, дрожащей коже. Уилл пытается протестовать какую-то мимолётную секунду, его руки опускаются, ложатся на запястья Майка, бормоча неубедительное: «Кто-нибудь может войти. Нам стоит оставить одежду», — но слова умирают в воздухе, когда Майк стягивает ткань вверх и через голову. — Я хочу чувствовать тебя. Мне нужно чувствовать тебя, — говорит Майк, голос — низкое рычание чистого отчаяния. Уилл перестаёт спорить. Он сидит обнажённый по пояс на коленях Майка, кожа раскрасневшаяся и чувствительная к прохладному воздуху подвала. Взгляд Майка мечется от глаз Уилла вниз по животу, вычерчивая линии тела, изгиб рёбер, впадину талии. Руки Майка следуют за взглядом, ладони скользят вверх по бокам Уилла, прикосновение лёгкое, как перо, но обжигающее, словно он пытается запомнить каждый сантиметр, в ужасе, что может проснуться и снова забыть. Майк поднимает руки — молчаливый, тяжёлый жест, чтобы Уилл ответил тем же. Уилл тянется вниз, пальцы дрожат так сильно, что он едва может зацепить воротник футболки Майка. Он стягивает её через голову Майка и отбрасывает в тени. Долгое мгновение они просто смотрят друг на друга. Их обнажённые груди в нескольких сантиметрах друг от друга, жар между ними — физическая стена. Их сердца бьются в лихорадочном, синхронном ритме, который, кажется, сотрясает сам фундамент дома. Уилл начинает двигаться, тереться бёдрами о колени Майка, отчаянно нуждаясь в облегчении от трения, в ощущении твёрдости Майка против своей. Его руки снова находят плечи Майка, ногти впиваются в кожу, но руки Майка резко вылетают, чтобы удержать его бёдра — твёрдой, неподвижной хваткой, останавливая движение. Майк жестом показывает Уиллу снять штаны, взгляд в его глазах не оставляет места для споров. Уилл встаёт ровно настолько, чтобы скинуть джинсы, его ноющий член натягивает ткань трусов, прежде чем Майк стягивает свои штаны и тянет Уилла обратно к себе на колени. Ноги Уилла обхватывают талию Майка, щиколотки смыкаются у него за спиной, прижимая их так близко, как только возможно физически. Контакт их голых ног, жар кожи, встречающийся в тусклом, пыльном свете, почти невыносим. Они раздеты до самых базовых форм — два сломанных мальчика, пытающихся срастить себя обратно воедино. Майк скользит ладонью под резинку трусов Уилла, его пальцы на мгновение задержались у входа, заставляя бёдра Уилла дёрнуться невольно. Руки Уилла ложатся на грудь Майка, пальцы широко растопырены, чувствуя каждое содрогающееся дыхание. А потом Майк наконец вытаскивает член Уилла на прохладный воздух. Толстая, прозрачная нить предэякулята размазывается по пупку Уилла, блестя, словно серебряная нить. Майк обхватывает его длинными, изящными пальцами, хватка горячая и вибрирующая от отчаяния, от которого голова Уилла запрокидывается назад, глаза трепещут и закрываются. Рука Уилла взлетает к затылку Майка, пальцы сжимаются в волосах, держась за жизнь. Надломленный, высокий всхлип срывается с губ Уилла от первого прикосновения руки Майка. Майк не отводит взгляд; он фиксирует глаза на лице Уилла, наблюдая, как черты искажаются смесью удовольствия и боли. Он проводит большим пальцем по головке Уилла, размазывая влагу и посылая яростную, электрическую дрожь через всё тело Уилла. Он начинает двигать рукой вверх-вниз в медленном, мучительно осознанном ритме, заставляя Уилла чувствовать каждый миллиметр трения. Затем Майк запускает руку в свои трусы и вытаскивает собственный член. Уилл дрожит при виде него. Он длинный, толстый и красивый — часть Майка, которую он когда-то думал, что никогда не увидит, призрак, который наконец обрёл твёрдую, пульсирующую форму снова. Уилл тянется, рука дрожит, когда он пытается обхватить его ладонью, но Майк останавливает его твёрдым, молчаливым нажатием на запястье. — Я хочу попробовать кое-что, — шепчет Майк. Голос — низкий, хриплый скрежет, который, кажется, вибрирует в самом центре груди Уилла. Уилл кивает, дыхание выходит неглубокими, лихорадочными толчками. Он любопытен, потерян в дымке жара и запаха, гадая, что Майк может придумать в этой тесной, запутанной позе. Другая рука Уилла всё ещё на шее Майка, большой палец обводит линию челюсти. Майк смотрит ему прямо в глаза и плюёт себе на ладонь. Звук получается влажным и резким в тишине подвала — жест такой сырой, такой грязный и такой невероятно честный, что желудок Уилла делает яростный кульбит. Это не имеет права быть таким чёртовски горячим. Затем Майк использует эту большую, скользкую ладонь, чтобы обхватить сразу оба их члена. Уилл издаёт такой громкий вздох, что он эхом отскакивает от бетонных стен, — звук чистого, неприкрытого шока. Ощущение прямого прижатия к Майку, кожа к коже, пока рука Майка начинает двигаться вокруг них обоих, бьёт Уилла как физический удар под дых. Руки Уилла взлетают к плечам Майка, пальцы впиваются, руки блокируются, пока он прогибает спину. Двойное трение их общих стояков в сочетании с влажным, ритмичным скольжением руки Майка создаёт запутанное, ошеломляющее стимулирование, к которому Уилл не был готов. Это слишком много и в то же время недостаточно. Он чувствует жар члена Майка против своего, они оба пульсируют в идеальном синхроне, пока хватка Майка сжимается и начинает вести их обоих к краю. Секунды идут, их дыхание превращается в рваные, неровные вздохи. Движение становится более плавными и скользкими благодаря их смешанному предэякуляту, который вытекает из головок, смазывая путь. Голова Уилла падает на плечо Майка, зубы впиваются в кожу там, пока он пытается остаться на земле. — Майк, — бормочет Уилл, надломленная мольба, когда Майк сжимает хватку и замедляет ритм до мучительно ползучего. Свободная рука Майка поднимается, обхватывает лицо Уилла, большой палец проводит по нижней губе с лихорадочной, отчаянной нежностью. Майк стонет прямо в ухо Уиллу, горячее дыхание обдаёт шею, прежде чем он ловит мочку уха Уилла зубами и резко тянет. Боль и удовольствие теперь неразличимы, посылая яростную дрожь вниз, к уже подрагивающему члену Уилла. — Можно? — шепчет Уилл, дыхание такое разбитое, что он едва может вытолкнуть слова. Майк отпускает и смотрит на Уилла — глаза широко распахнуты, лицо раскрасневшееся. Уилл подставляет свою ладонь перед Майком. Майк понимает мгновенно; он повторяет тот же жест, что и раньше, плюёт в ладонь Уилла грязно, отчаянно, отчего Уилл чувствует, будто сходит с ума. Он чувствует, как глаза расширяются, а желудок проваливается от ужасающего всплеска желания. Он обхватывает рукой их обоих. Его пальцы почти слишком короткие, чтобы обхватить комбинированную толщину их членов, но он справляется, его хватка делает всё теснее, теплее и интенсивнее. Рука Майка перемещается на талию Уилла, пальцы сжимают плоть, притягивая его ещё ближе. — О боже… блять, Уилл, — говорит Майк, голова запрокидывается назад на диван, мышцы шеи напрягаются. — Ты такой чертовски привлекательный, Майк, — говорит Уилл, голос густой от эмоций, пока он смотрит на раскрасневшиеся щёки Майка и тёмные, затуманенные глаза. Ему кажется, будто он наблюдает, как из обломков создаётся искусство. Майк удивлён словами, его взгляд резко возвращается к глазам Уилла, но слова всегда были мостом между ними в этой общей интимности. Майк притягивает ближе лицо Уилла и вдавливает в его губы жёсткий, синяковый, влажный поцелуй. Их губы скользкие от слюны и соли общих слёз, когда они снова раскрываются друг для друга. Майк сосёт язык Уилла, тянет его с нуждой, которая граничит с агонией, зубы царапают нижнюю губу Уилла, пока она не становится опухшей и чувствительной. Рука Уилла на их членах ни на миг не сбивается, двигаясь в ритме, который питается годами одиночества. — Я скучал по тебе. Мне так сильно нужно было, чтобы ты был рядом, я чувствовал, что схожу с ума без тебя, — шепчет Уилл в ухо Майка, используя близость для тех интимных правд, которые гнили у него в горле последние дни. — Я тоже скучал по тебе. Я никогда больше не хочу быть далеко от тебя, — бормочет Майк. Честность этих слов застаёт Уилла врасплох, потому что обычно именно Уилл заполняет тишину тяжёлым грузом эмоций. Руки Майка теперь везде — на спине Уилла, в его волосах, сжимают бёдра, — словно он пытается коснуться каждой части Уилла одновременно. Уилл двигает рукой вверх и вниз, ритм ровный и требовательный. Каждый звук, который издаёт Майк, каждая заминка в его дыхании, посылает Уиллу свежую волну мурашек. Но потом Уилл видит блеск слёз в глазах Майка. На миг он думает, что они могут быть от самой высоты удовольствия, от облегчения трения. Но взгляд в глазах Майка тёмный, призрачный и опустошительно грустный. Он был там с самого начала — тень, которую удовольствие не может полностью разогнать. Уилл замирает на одно биение сердца, рука останавливается. — Что не так? Майк хватает запястье Уилла с лихорадочной силой и направляет его руку, чтобы тот продолжал, голос ломается: — Не останавливайся, пожалуйста. Мне нужно чувствовать тебя. Мне нужно чувствовать, что это реально. Слёзы наконец переливаются через край, горячие и молчаливые, скатываясь по раскрасневшимся щекам. Уилл продолжает, его рука двигается вокруг них обоих с обновлённой, отчаянной энергией, и он наклоняется, чтобы поцеловать слёзы один за другим, пробуя на языке соль горя Майка. Другая рука Уилла обхватывает челюсть Майка, большой палец гладит кожу, успокаивая дрожь. — Ты имел в виду то, что сказал? — тихо спрашивает Майк. Уилл точно знает, о чём он. Имел ли он в виду, когда сказал, что нет ничего, что Майк мог бы сделать, чтобы отпугнуть его? Имел ли он в виду безусловную любовь? — Я имел в виду каждое слово, — шепчет Уилл, голос — клятва. Он целует каждое место на лице Майка — щёки, челюсть, брови, нос, — пытаясь губами и языком зашить разбитые кусочки Майка обратно. Он пытается поцелуями прогнать печаль, заменить боль жаром своей кожи. — Ты действительно причинил мне боль прошлой ночью, — говорит Майк. Слова — зазубренное лезвие, и Уилл чувствует, сколько они стоят ему. Он чувствует, как сильно Майку нужна была эта физическая близость, эта полная обнажённость, чтобы позволить себе такую уязвимость. Майк всегда был человеком, который выражает свою душу через тело. Эти слова снова заставляют Уилла замереть, руки замирают на теле Майка. Удовольствие, которое нарастало в животе, мгновенно растворяется в холодной, острой луже вины. Он пытался защитить Майка от правды, от того, чтобы стать мишенью, а вместо этого вручил Векне оружие, которое тот мог использовать против него. Он ранил единственное, что когда-либо хотел сохранить в безопасности. Майк не даёт тишине продлиться. Он снова берёт контроль, обхватывая своей большой ладонью их обоих, движения теперь более лихорадочные. Он наклоняется вперёд, зубы цепляются за ключицу Уилла, прикусывают, прежде чем язык успокаивает след. Он перемещается по груди и плечам, помечая Уилла зубами и языком, словно пытается заявить права на каждый сантиметр. Другая рука Майка лежит на затылке Уилла, заставляя его опуститься в поцелуй. — Прости, — говорит Уилл, и его собственные слёзы наконец прорываются. Они текут из глаз и падают на их соединённые стояки, смешиваясь со слезами Майка и скользкостью их желания. — Мне так жаль, Майк. Руки Уилла снова на груди Майка, пальцы впиваются в мышцы, цепляясь за него. Майк сохраняет движение ровным, неумолимым. Вместе с острым жжением боли удовольствие снова находит путь, вьётся сквозь них, словно дым. — Ты мой? — спрашивает Майк. Это лихорадочное, отчаянное требование подтверждения, привязки во тьме. Другая рука Майка теперь на лице Уилла, удерживает его неподвижно, чтобы они могли смотреть друг другу в глаза. — Я так мучительно твой, — отвечает Уилл, слова поднимаются из самого дна души. Майк ускоряет темп, его рука — размытое пятно жара и трения. Они оба тяжело дышат теперь, дыхание выходит синхронными, отчаянными толчками. Они снова находят рты друг друга — отчаянный, глубокий поцелуй, где их языки борются за пространство, на вкус — горе и желание. Рука Майка скользит вниз к бёдрам Уилла, притягивая его вниз на колени с силой, от которой у Уилла перед глазами вспыхивают звёзды. — А я твой. Что бы ни было, обещаю, — выпаливает Майк. Это обещание такое огромное, такое значимое, что Уилл полностью теряет рассудок. Слёзы Уилла меняются. Они больше не только о вине; они о тоске, о неконтролируемом всплеске удовольствия, который грозит вырваться из него. Это приливная волна, и он тонет в ней. Руки Уилла возвращаются в волосы Майка, тянут и дёргают, пока он теряет контроль. — Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, — говорит Уилл, голос — надломленный рёв в маленькой комнате. Майк сжимает хватку до боли, и с каждым лихорадочным толчком ладони он ласкает их чувствительные головки большим пальцем. Уилл полностью срывается. Он кончает сильно, белый жар разлетается по руке Майка и по их груди. Тело Уилла напрягается, пальцы застывают в кудрях Майка, голова запрокидывается назад. — Да, Майк, о боже, вот так… Пожалуйста — пожалуйста… — бормотание Уилла — развалина звука, от которой рука Майка дёргается и сжимается сильнее. Секундой позже Майк присоединяется к нему, тело выгибается с дивана, пока он извергается с низким, первобытным стоном. Руки Майка заперты на талии Уилла, удерживая его там сквозь афтершоки. Их жидкости смешиваются на коже — горячие и беспорядочные, — точно так же, как их души наконец срослись во тьме подвала. Они остаются там, запутанные и дрожащие, рты всё ещё прижаты друг к другу в мягком, затяжном поцелуе, рука Майка медленно чертит круги по спине Уилла, успокаивая их обоих. Когда они наконец прерывают поцелуй, их груди всё ещё тяжело вздымаются в яростной, синхронной борьбе за кислород. Воздух в подвале густой и тяжёлый, пахнет влажным бетоном и резким, мускусным запахом их общего высвобождения. Уилл ищет глаза Майка, его собственное зрение всё ещё слегка размыто, чувствуя жар кожи Майка, излучающийся против своей. — Я никогда больше не оттолкну тебя, обещаю, — шепчет Уилл. Он наклоняется вперёд, проводя кончиком носа по носу Майка в жесте таком нежном, что кажется, будто он пытается зашить их души обратно. Майк кивает, всё ещё тяжело дыша, зрачки широко расширены, пока он смотрит на Уилла с интенсивностью, которая ощущается как физическая тяжесть. На миг кажется, что вселенная наконец перестала кричать. Потом брови Майка сходятся. Он неловко ёрзает, и его рука задевает что-то твёрдое на диване. Он запускает руку в глубокую щель провисших подушек и вытаскивает маленькую, зазубренную пластиковую фигурку, которая врезалась ему в бедро. Он поднимает её, разглядывая выцветшую краску и крошечный, обколотый пластиковый меч. — Это… Майк Храбрый? — спрашивает он, голос ломается от внезапной, рваной надежды. Уилл медленно кивает, сердце пропускает удар. Он узнаёт знакомую фигурку, которую держит Майк, словно это священное доказательство. — Да. Это она. — Я думаю, я… помню её, — говорит Майк. Уилл изо всех сил старается держать дыхание ровным. Он не хочет делать ничего, что могло бы спугнуть воспоминание обратно в тени, особенно пока он всё ещё сидит на коленях у Майка, оба всё ещё скользкие и грязные друг от друга. Белые жидкости начинают остывать на животе Уилла и бёдрах Майка, становясь липкими и жёсткими на коже, но Уиллу плевать на беспорядок. Он хочет остаться в этом пузыре, заякоренный жаром тела Майка, навсегда. — Правда? — спрашивает Уилл, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее. — Да. Не знаю. Видеть её здесь, в этой комнате… наверное, это что-то запустило, — говорит Майк, и маленькая, торжествующая улыбка трогает уголок его рта. Уилл улыбается в ответ, глаза щиплет от внезапных, полных надежды слёз. Он наклоняется и прижимается мягким, затяжным поцелуем к губам Майка, пробуя на вкус соль их пути и лёгкую, затянувшуюся сладость их интимности. — Это хорошо, — шепчет он. Он почти видит, как шестерёнки в голове Майка поворачиваются, зубцы цепляются за ржавые шестерни, заставляя механизм его памяти снова взреветь к жизни. — Нам стоит одеться, — говорит Уилл наконец, хотя и не хочет прерывать контакт. Его ладонь всё ещё глубоко зарыта в тёмных, прекрасных кудрях Майка. — Нам повезло, что никто не вошёл. Он неохотно соскальзывает с колен Майка, липкость на груди и бёдрах — физическое, сохнущее напоминание о том, насколько близки они только что были. Они вместе направляются в маленькую, тесную ванную, двигаясь в тихом, привычном ритме. Они очищают друг друга благоговейно, тщательно. Уилл использует влажную ткань, чтобы стереть засохшую сперму с живота Майка, его прикосновение почтительное и медленное. Майк отвечает тем же, пальцы слегка дрожат, пока он очищает кожу Уилла, прижимаясь мягкими, влажными поцелуями к плечам Уилла, словно пытается извиниться за потерянные годы. Но когда они снова натягивают одежду, атмосфера меняется. Мягкая, туманная интимность послевкусия начинает испаряться, сменяясь резкой, лихорадочной энергией в глазах Майка. Он целеустремлённо возвращается в подвал, направляясь прямиком к полке, где сложены его старые комиксы. Он вытаскивает книгу из стопки, пальцы проводят по глянцевой обложке. — Дастин подарил мне её. Кажется, я помню, как он принёс её, когда я болел, — как свет падал на больничный пол. Уилл не видит точно, какой это выпуск, с того места, где стоит, но он помнит, насколько запутанным может быть поток воспоминаний, поэтому не пытается разглядеть. Он не двигается. Просто кивает, грудь распирает смесь возбуждения и странного, подкрадывающегося ужаса, которому он не может подобрать названия. Майк роняет книгу и торопливо натягивает всю одежду обратно, движения резкие, рваные. Он жестом показывает Уиллу сделать то же самое. Потом идёт к старой рации, спрятанной в ящике стола, сдувает с пластикового корпуса толстое облако пыли. — Код красный, — бормочет он, голос — идеальная, призрачная имитация сигнала, которым они когда-то пользовались. Уилл смотрит на него, чувствуя, будто присутствует при чуде. Майк возвращает себе свой мир. Уилл молчит, затаив дыхание, боясь, что любое слово может разрушить заклинание. Майк с лихорадочной скоростью взлетает вверх по лестнице, перескакивая через две ступеньки. Уилл следует сразу за ним, сердце колотится о рёбра. Они находят Макс и Хоппера в гостиной, воздух густой от пыли и тяжёлой тишины апокалипсиса. — Ты говорил мне… что-то про мою бабушку? Ты злился на меня, — говорит Майк, указывая на Хоппера. Хоппер встаёт, глаза широко раскрыты от смеси шока и чистого, неприкрытого благоговения. Он кивает, выглядя так, будто видит, как призрак возвращается к жизни. — А ты… — Майк поворачивается к Макс. Даже хотя она не может его видеть, он тычет в неё дрожащим пальцем. — Твой брат. Он… Билли, да? Я помню сауну. Я помню, как жар будто плавил мою кожу, каким страшным он выглядел сквозь стекло. Я помню, как он кричал. Макс медленно кивает, одна тяжёлая слеза выскальзывает из её незрячих глаз. Уилл следует за Майком по дому, словно тень, наблюдая, как Майк собирает свои воспоминания, будто это бесконечные камни, каждый из которых щёлкает на место с ужасающей, прекрасной ясностью. — Стив, — говорит Майк, когда они проходят мимо окна и видят, как Стив и Робин патрулируют двор. — Нянька. Бита и гвозди. Я помню звук, который она издавала, когда он бил этих… тварей. Он врывается вверх по лестнице и врывается в комнату Нэнси. Нэнси и Джонатан там, их конечности переплетены на кровати точно так же, как только что были у Уилла и Майка. Они поднимают глаза в полном шоке, но Майк даже не выглядит смущённым. Ему плевать на неприличие. Он слишком голоден до правды. — Барб, — говорит Майк, глядя на Нэнси. Имя — тяжёлая, удушающая тяжесть в комнате. — Она так и не вернулась домой с той вечеринки у Стива. Я помню, как выглядел бассейн на фотографиях. Я помню, как сильно ты плакала, Нэнси. Я помню, как ты плакала месяцами. Прежде чем Нэнси успевает хоть как-то отреагировать, он переходит в комнату Холли, где Дастин и Лукас сидят на полу, глубоко погружённые в разговор. — Беззубик, — говорит Майк, и улыбка разрывает его лицо, когда он смотрит на Дастина. Челюсть Дастина отвисает, глаза наполняются слезами. — Полночь, — говорит Майк, поворачиваясь к Лукасу. — Я… лягушачья морда? По комнате проносится дрожащий, общий выдох. Дастин и Лукас вскакивают на ноги, бросаясь обнимать Майка в сокрушительных, отчаянных объятиях. Уилл стоит в дверях, наблюдая за ними, сердце ноет от радости, такой интенсивной, что она почти болезненна. Он так счастлив за Майка. Он так счастлив, что этот кошмар наконец закончился. В конце концов Майк направляется в свою собственную спальню. Это последняя остановка. На столе лежит жёлтая папка, края потрёпанные и испачканные. Уилл точно знает, что внутри: каждый рисунок, каждый набросок, каждая карта, которую он делал для Майка за последнее десятилетие. Каждый кусочек своего сердца, который он когда-либо выкладывал на бумагу. Майк поднимает папку, выражение лица нечитаемое. Он перелистывает страницы, взгляд мечется по драконам, героям и пейзажам их общих снов. — Это… — начинает Майк, слова медленные и взвешенные. Уилл ждёт, всё его существо тянется к Майку. Он ждёт узнавания. Ждёт, что Майк посмотрит на него и произнесёт его имя с той же уверенностью, с какой произносил имена Стива, Барб, Билли. — Рисунки Холли, — говорит Майк. Сердце Уилла не просто падает. Оно умирает. Оно полностью перестаёт биться. — Что? — спрашивает Уилл. Голос — призрачный звук. Он уверен, что Майк шутит. Это обязательно шутка. Слишком жестоко, чтобы быть чем-то иным. Но Майк не смеётся. Он отходит от стола, переходя к следующему артефакту, перебирая старые трофеи и настольные игры, словно искусство в этой папке — просто какой-то детский хлам. — Майк, — говорит Уилл, голос дрожит от ужасающего, холодного осознания. — Майк, посмотри на меня. — Я помню, — радостно говорит Майк, поворачиваясь обратно к Уиллу. Но когда он смотрит на Уилла, радость не доходит до глаз. Там пустота, мерцающая, заполненная статикой путаница, от которой Уиллу кажется, будто он кричит под водой. — Это я нарисовал, — тихо говорит Уилл, пальцы дрожат, когда он протягивает руку и вцепляется в жёлтую папку, словно от этого зависит его жизнь. — Я сделал их для тебя, Майк. Каждый из них. — Нет, я… я помню, как Холли их делала, — говорит Майк. Он звучит так уверенно, так ужасающе убеждённо. — Я помню, как она сидела на полу в подвале, пользовалась этими дешёвыми мелками и смеялась. Я помню, как она выглядела, когда закончила вот этот. — Ты помнишь хоть что-нибудь обо мне? — спрашивает Уилл. Вопрос — острое лезвие в горле, которое кровоточит с каждым слогом. Майк выглядит потрясённым. Он смотрит на Уилла, и впервые его глаза становятся пустыми и тёмными, свет возвращённых воспоминаний гаснет, словно свеча на ветру. Он опускается на край своей кровати, закрываясь руками в волосы. — Я не знаю, — шепчет Майк. — Я не знаю. Уилл не ждёт следующего слова. Он разворачивается и бросается обратно вниз, в подвал, зрение размывается от горячих, злых слёз. Он находит комикс, который Майк держал раньше. The Amazing Spider-Man #266. Уилл помнит эту книгу. Он помнит, как Майк говорил о ней месяцами, пока голос не охрип. Он помнит, как ехал на велосипеде три часа в соседний город, потому что в местном магазине всё распродали. Он купил её на двенадцатый день рождения Майка. Он помнит, как Майк потом обнял его. Майк следует за ним вниз, выражение лица — маска мучительной, пустой растерянности. — Кто был твоим лучшим другом? — спрашивает Уилл. Тон плоский, мёртвый, как зимнее утро. — Лукас, — говорит Майк. Ответ выходит, словно заученная строчка из сценария, без всякого настоящего тепла или истории — просто факт, который ему велели запомнить. — Ты помнишь Джейн? — удаётся выдавить Уиллу, её имя жжёт на языке. Майк мгновенно кивает, лицо на секунду смягчается. — Конечно. Моя девушка. Я помню письма. Я помню, как она выглядела в той жёлтой рубашке, здесь, в подвале. С каждой минутой путаница Майка растёт, но ответы остаются теми же. Он помнит всех. Он помнит мёртвую девочку из прошлого своей сестры. Он помнит хулигана, который погиб в пожаре в торговом центре и пытался их убить. Он помнит прозвища, истории и подарки. Он помнит всех, кроме мальчика, который только что держал его во тьме, мальчика, который только что отдал ему всё. — Что ещё ты помнишь? Ты помнишь, как вообще нашёл Джейн? Ты помнишь что-нибудь ещё? — спрашивает Уилл, голос как лёд, пытаясь направить Майка к воспоминанию о нём. — Я помню… драку под дождём, — говорит Майк, голос маленький и пустой. — Я помню, как сильно злился на кого-то. Я помню, как сильно ранил его. Я помню, как дождь смывал слёзы с моего лица. Уилл чувствует, как в груди нарастает рыдание — острое и удушающее. Это была их драка. Это была та ночь, когда Уилл наконец сорвался, ночь, когда они кричали друг на друга, пока небо не разорвалось и мир не показался концом. — С кем, Майк? С кем была драка? — С Дастином, — говорит Майк. — Это был Дастин. Он так злился на меня, что я всё время проводил с Эл. Я… я не понимаю, Уилл. Почему ты так на меня смотришь? Я наконец-то помню, разве не этого ты хотел? Уилл не выдерживает. Воздух в доме Уилеров больше не воспоминание; это яд, густой, токсичный туман, который душит его. Ему кажется, будто вселенная насмехается над ним, разыгрывает больную, космическую шутку, где он — единственное, что Майку позволено забыть. Его заменили в собственной истории Майка, его моменты отдали другим, его любовь стёрли, словно её никогда не было. Он не произносит больше ни слова. Разворачивается и вылетает из дома, двигаясь как сила природы. Он вырывается через парадную дверь и бежит в лес, холодный, серый воздух апокалипсиса — единственное, что ещё кажется реальным.