Strawberry Fields Forever

Поездка в Хокинс ощущается не как дорога, а как похоронная процессия по трагедии, которая отказывается закончиться. Тишина внутри грузовика Хоппера превратилась в нечто материальное — вязкое, тяжёлое, удушающее. Она нависает над ними, как свинцовый саван, приглушая даже ритмичный, механический гул двигателя. Робин и Мюррей, обычно неиссякаемый источник нервной энергии и беспокойной болтовни, теперь пугающе молчат. Взгляд Робин прикован к размытым силуэтам голых деревьев за окном, а её пальцы выбивают отчаянный, сбивчивый ритм по коленям. Но именно пустая неподвижность Лукаса ощущается самой хищной. Уилл наблюдает за ним краем глаза, видя друга, который будто полностью потерял опору, зажатый в жестоком трении двух сталкивающихся жизней. В той реальности, которую Лукас выстроил за эти годы, он был человеком с будущим — помолвленным, устроенным, счастливым, защищённым от теней. Теперь же возвращённые воспоминания о Макс обрушились на него, как цунами, и осознание того, что он, сам того не зная, пошёл дальше, что позволил себе построить жизнь без неё, разъедает его изнутри. Уилл видит, как в линии сжатой челюсти Лукаса проступает острое, рваное горе — мучительное искупление человека, оплакивающего утрату, которую он только что заново научился чувствовать. Что касается самого Уилла, он пытается справиться с истиной, которая ощущается как жестокая насмешка судьбы. Он не знает, что это — слепая удача, извращённое совпадение или неизбежная судьба, но факт остаётся фактом: он влюбился в Майка Уилера не один раз, а дважды — будучи двумя разными версиями себя. Самое страшное — это осознание возможностей собственного сердца. Когда-то он был уверен, что его любовь к Майку достигла своего предела — что в его сердце просто нет места для ещё большей тоски. Но теперь, когда на него давят обе прожитые жизни сразу, он понимает, насколько наивной была эта уверенность. В нём живёт одновременно старая, глубокая любовь, которую он годами прятал в тени, и новая, яркая, захлёстывающая любовь последних дней. Этот суммарный груз превращается в двойную одержимость, в эмоциональную гравитацию такой силы, что она угрожает разорвать его душу. И он понимает — с болезненной, кристальной ясностью — что именно эта глубина чувств станет оружием против него. После того, что Векна показал ему в видении, сомнений не остаётся. Пока Уилл носит в себе эту бездонную потребность в Майке — Майк ходит по этой земле с мишенью на спине. _____________________________ Когда они добираются до изломанных окраин Хокинса, дорога становится непроходимой. Грузовик Хоппера с протяжным стоном останавливается перед гигантской трещиной, поглотившей асфальт целиком. Земля испещрена шрамами, тлеющими тусклым багровым светом, который то нарастает, то затухает, словно лихорадочный пульс. Чем ближе они подходят к эпицентру, тем сильнее становится фантомная боль в шее Уилла. Это уже не покалывание — это ритмичный, гудящий рёв в его нервах. Он держит рот на замке, как и вчера. У него нет ни малейшего намерения сорвать эту операцию. Он не может позволить им отвлекаться на него, когда всем нужно сосредоточиться на единственном, что действительно важно — найти его сестру. Она здесь. Должна быть. Они молча идут через леса Хокинса — те самые, что когда-то казались самым безопасным местом в мире, а теперь стали не более чем дорогой в ад. — Ну… — бормочет Робин, нарушая тишину, пока они пробираются сквозь подлесок. Она отстала и теперь идёт в конце, подстраиваясь под шаг Уилла. Ему всегда нравилась Робин издалека — острая, эксцентричная, освежающе честная, — но у него так и не было шанса по-настоящему узнать её. Лучше поздно, чем никогда, думает он, хотя и сомневается, что сейчас подходящее время заводить новых друзей. — Ну… — эхом откликается Уилл, его голос сухой и пустой. — Я не могла не заметить, как изменилось «атмосферное давление» между тобой и Уилером сегодня утром, — говорит она лёгким тоном, но её взгляд цепкий и неприятно проницательный. — Вчера вы были практически неразлучны. Ты явно ревновал, когда он пялился на Стива — и, если честно, кто бы не ревновал? И я на девяносто процентов уверена, что мельком видела очень кинематографичную сцену поцелуев с языком снаружи. А сегодня? Ты ведёшь себя так, будто он живая граната. Ты даже не поговорил с ним перед тем, как вы разделились. Это та самая Робин, которую он помнил. Без фильтров. Проницательная. Немного хаотичная. — Это… слишком многое, — с трудом выговаривает Уилл, чувствуя, как у него сжимается горло. — «Сложно» — даже близко не передаёт. — О, поверь, я действующая королева Сложностей, — вздыхает она, ускоряя шаг вместе со словами. — Ну посмотри на меня. У меня дома есть прекрасная девушка, буквально идеальная — серьёзно, она богиня, и мне каждое утро приходится щипать себя, чтобы убедиться, что это реально. И я люблю её, правда люблю. Но потом я возвращаюсь в эту чёртову дыру города — и внезапно вспоминаю, что здесь я была безнадёжно влюблена в кого-то другого? В какую-то девушку, которая, скорее всего, вообще никогда не смотрела на меня так? Это признание застаёт Уилла врасплох. Он смотрит на неё — по-настоящему видит впервые — замечая ту же ношу тайной жизни. — Робин, ты…? — Гей? Ага. С большой буквы «Г» и с несколькими восклицательными знаками, — подтверждает она с маленькой, нервной улыбкой, не доходящей до глаз. — Я всё ещё пытаюсь понять, какой была «Робин из Хокинса», но почти уверена, что она не кричала об этом с крыш. В любом случае, я понимаю. Эту сложную часть. Особенно когда речь о парне, который — бывший твоей сестры. И, если я правильно понимаю, ваши родственники ещё и встречаются, так что это добавляет ещё один слой хаоса. — Можно и так сказать, — отвечает Уилл, и призрачная тень улыбки касается его губ, хоть и кажется хрупкой. — Если хочешь совет от попутчицы, — говорит Робин, на мгновение останавливаясь и глядя ему прямо в глаза, хотя он её об этом не просил и, по сути, почти ничего не сказал с тех пор, как она начала, — просто следуй за своим сердцем, Байерс. Мы тратим так много жизни, строя стены, надевая маски, пытаясь слиться с обоями. Я делала это уже дважды. В своей другой жизни, по крайней мере, у меня был шанс быть настоящей. Я перестала прятаться и позволила себе быть собой. Но здесь? Я так и не получила этого завершения, и это тяжёлая ноша. Не дай страху выиграть этот раунд. Майк смотрит на тебя так, будто ты — солнце, Уилл. Разве не этого мы все хотим? Было бы ложью сказать, что эти слова ничего для Уилла не значат. Они ударяют по нему с силой физического удара. Годами — через две разные жизни — он изнывал от жажды этого подтверждения. Он проводил каждую минуту бодрствования, задаваясь вопросом, не были ли его отношения с Майком лишь отчаянным плодом воображения, отчаянно надеясь, что Майк тоскует по нему так же, как он тоскует по Майку. И вот оно. Доказательство. В любом другом мире это был бы тот самый момент, когда нарастает музыка и идут титры. Это всё, чего он когда-либо хотел, поданное ему на серебряном блюде. Но блюдо залито кровью, и у Робин нет полной картины, чтобы это увидеть — чтобы заметить, что после титров начинается другая сцена, жестокая, где счастливый финал превращается в кошмар. Она не понимает жестокой иронии его положения. Как только они приблизились к Хокинсу, присутствие Генри снова вернулось в закоулки сознания Уилла. Это тихий, ледяной шёпот, напоминающий ему, что каждая капля счастья, которую он испытывает, — лишь ещё один рычаг давления. Ему даже не нужно, чтобы Векна показался или заговорил. Уилл распознаёт это присутствие так же, как добыча распознаёт взгляд хищника перед самым ударом — холодная, тошнотворная уверенность, что на него охотятся, что он ничего не может с этим сделать, и что человек, которого он любит больше всего, — это приманка. Он смотрит на Робин, желая поблагодарить её, но слова умирают у него в горле. Он не может следовать за своим сердцем, когда его сердце — это наводящий для чудовища маяк. ___________________________ Они достигают кромки леса, граничащего с лабораторией Хокинса, после того как исследования Хоппера показали: эпицентр землетрясения находится именно там, где всё началось (вот уж неожиданность, правда?). Впереди вырастает здание комплекса — бруталистский монумент из бетона и тайн, больше похожий на мавзолей, чем на лабораторию. Хоппер подаёт знак остановиться, его лицо мрачнеет, пока он оценивает тишину. — Это место — кладбище, — шепчет Мюррей, поправляя очки после того, как осматривает линию ограждения. — Ни патрулей, ни света. Хоппер кивает, его рука лежит на кобуре. — Я иду внутрь с Мюрреем. Остальные остаются здесь. Радиоканал держите свободным, только на крайний случай. Если заметите хоть малейшее движение — отступаете и ищете укрытие. — Нет, Хоп. Я иду с тобой, — говорит Уилл, и его голос разрезает воздух внезапной, жёсткой уверенностью. Он делает шаг вперёд, выходя из безопасного круга, и смотрит Хопперу прямо в глаза. — Уилл, ни в коем случае, — вмешивается Джойс, её рука мгновенно сжимает его локоть, хватка отчаянная. — Это слишком опасно. Оставайся здесь, где я тебя вижу. — Я умею обращаться с оружием, Хоппер. Я больше не ребёнок, — настаивает Уилл, не отводя взгляда от шерифа. — Я могу помочь. — Против того ада, что живёт там внутри, оружие бесполезно, парень, ты знаешь это лучше всех, — отвечает Хоппер. Его голос низкий, почти отцовский, но непреклонный. — Ты остаёшься здесь. Защищаешь мать и остальных. Уилл делает вдох, понимая, что ему придётся переступить черту, которую он так долго избегал. — Именно, Хоппер, — говорит он, и воздух вокруг словно становится холоднее. — Я всё ещё чувствую его. Я чувствую Генри. Тебе нужно, чтобы я был там с вами. На группу опускается ошеломлённая, пустая тишина. Рука Джойс дрожит на его руке. — Он всё ещё во мне. Где-то. Как-то, — продолжает Уилл, не отрывая взгляда от Хоппера. — Думаю, он на самом деле никогда не уходил. А это значит, что я знаю его лучше всех. Если вы пойдёте туда без меня, вы пойдёте вслепую прямо в его логово. Тебе нужен я, Хоппер. Не как солдат — как мост. Я не позволю ему забрать и тебя. Не позволю. — Он прав, — говорит Лукас, выходя из тени деревьев и становясь рядом с Уиллом. Его челюсть напряжена, глаза горят тёмной, сосредоточенной решимостью. — И я тоже иду. Хоппер переводит на него тяжёлый взгляд. — Лукас — — Я не спрашиваю, Хоп, — перебивает его Лукас, голос жёсткий. — В моей нынешней жизни… я не понимал почему, но делал всё, чтобы стать сильным. Тренировался, качался, следил за тем, чтобы никогда не быть уязвимым. Теперь я знаю почему — почему я никогда не хотел быть беспомощным. Потому что я уже слишком много раз был беспомощным здесь, в Хокинсе. Я могу помочь. И если Макс там — или хотя бы часть её — я не останусь в стороне. Тебе нужен кто-то, кто сможет держаться, когда всё станет по-настоящему плохо. Я смогу. Уилл видит сквозь его смелые слова и замечает в его лице вину. Он не смог помочь Макс, не смог её спасти, и это преследовало его даже тогда, когда он не помнил, что это вообще произошло. Уилл знает это чувство — потому что его собственная неудача в прошлой жизни преследовала его каждую секунду на протяжении многих лет. Хоппер смотрит на них обоих. На мгновение Уилл видит в его глазах старый страх — страх за тех маленьких мальчиков, которых он когда-то вытащил из тьмы, за тех, кто был слишком хрупким перед лицом чудовищ, бродящих здесь. Но затем этот страх медленно сменяется суровым, профессиональным принятием. Он видит: Уилл и Лукас больше не беспомощные дети. Уилл — единственный, у кого есть карта, а у Лукаса теперь есть сила, чтобы следовать ей. И Хоппер наконец это понимает. — Подождите, подождите, — шепчет Робин, переводя взгляд с одного на другого, пока группа разделяется. — Если Избранный и Суперсолдат оба идут внутрь, то кто, собственно, остаётся здесь, чтобы убедиться, что нас с Джойс не сожрёт какой-нибудь заблудший демопёс? Ответ раздаётся в виде резкого металлического «клац-клац». Джойс не колеблется. Она подтягивает оружие ближе, звук досылания патрона разносится по тихому лесу. Она выпрямляется, расправляет плечи — та самая яростная, непреклонная мать, что однажды уже шагнула в самое сердце Изнанки и в ледяные глубины России. Её взгляд становится стальным, пылающим защитным огнём, не допускающим возражений. — Я, — говорит Джойс, её голос резкий, как выстрел. Она смотрит на Уилла, и между ними проходит молчаливый, разрывающий сердце момент отпускания, прежде чем она снова переводит взгляд на тёмную линию деревьев. — Я сражаюсь с этим с 1983 года. Если что-то выйдет из этих лесов, ему сначала придётся пройти через меня. Хоппер тяжело, устало выдыхает, его плечи опускаются на дюйм. Он протягивает руку, кладёт её на плечо Уилла и крепко сжимает — тяжело, заземляюще. — Ладно. Но вы двое держитесь рядом со мной. Как только я скажу «бежать» — без вопросов разворачиваетесь и бежите. Поняли? Уилл и Лукас синхронно кивают. Уилл чувствует странное, холодное облегчение, оседающее внутри. Тайна раскрыта. Цель ясна. Пора встретиться с чудовищем. ______________________________ Даже несмотря на то, что здание кажется лишённым жизни, они входят внутрь, словно воры в доме призраков. Хоппер подаёт короткие, беззвучные сигналы, и Уиллу становится всё труднее двигаться. Прятаться за перевёрнутыми столами, сжимая тяжёлую винтовку, ощущается как неуклюжий, отчаянный танец. Мышцы ноют, а холодный металл оружия кажется чужим в его руках. У него нет выбора — и уж точно нет права жаловаться после того, как он сам умолял взять его с собой, — но физическая реальность этой миссии наваливается всё сильнее и быстрее. Чем глубже они проникают в здание, тем более нестабильным становится ощущение в груди Уилла. Это уже не просто холод — это ритмичный, гудящий рёв. Присутствие Генри — знакомая, давящая тень, прилипшая к стенам и сопровождающая Уилла на каждом шагу. Лаборатория пуста, но не так, как остальной Хокинс. Если город выглядит так, будто его бросили годы назад, отдав во власть природе и гниению, то лаборатория выглядит так, словно её покинули совсем недавно. Это свежая рана. Засекреченные бумаги и зашифрованные документы разбросаны по полу, словно выпавший снег, а воздух пропитан металлическим, железным запахом крови. Она не потемневшая и высохшая — она алая, размазанная резкими, рваными полосами по стерильно-белым стенам. В центре главного зала возвышается массивный резервуар с водой. Он треснут — сеть трещин расползается по его поверхности, — и издаёт низкое, вибрирующее гудение, которое Уилл чувствует даже в зубах. Его окружает дополнительная стеклянная стена, достаточно толстая, чтобы выдержать взрыв, и всё же в ней есть что-то хрупкое — словно тайны, заключённые внутри, изо всех сил стремятся вырваться наружу… или, возможно, уже вырвались. Когда они входят в ядро здания, свет начинает мерцать. Это не ровный пульс умирающей электросети — это хаотичное, почти осмысленное стробирование, словно реагирующее на биение сердца Уилла. Никто не вздрагивает, но атмосфера мгновенно меняется, становясь резкой, колючей. Это лишь подтверждает гул в его нервах: Векна рядом. — На первом этаже ничего, кроме призраков и бумажек, — шепчет Мюррей, его голос едва слышен сквозь гудение резервуара. Хоппер не отвечает. Он просто указывает на лестницу, ведущую вниз — в самое нутро здания, на подуровень, где когда-то впервые разверзлись врата в ад, разорвав ткань реальности. В подвале темнота абсолютна — густая, бархатная пустота, поглощающая даже дыхание. Мерцающий свет теперь ещё более яростный, отбрасывающий длинные, искажённые тени, пляшущие по холодному бетону, как демоны. И вдруг тишину прорезает звук. Клак. Клак. Клак. Ритмичный, глухой — что-то твёрдое снова и снова ударяется о плитку пола. Звук ровный, целенаправленный… и с каждой секундой становится ближе. Все замирают. Хоппер подаёт знак — полное затемнение — и выключает фонарик. Он поднимает огнемёт, пилотное пламя тихо шипит, когда он направляет сопло в темноту. Сердце Уилла грохочет в ушах, и лишь этот неумолимый «клак» перекрывает его. Звук обрывается всего в нескольких шагах от них. Из темноты выходит фигура, замирая на границе мерцающего света. Свет полностью гаснет на несколько мучительно долгих секунд. В пустоте Уилл слышит прерывистое, неглубокое дыхание — настолько человеческое, что от него становится больно. Затем свет дёргается и на долю секунды возвращается. Лицо. Макс. Следующая вспышка — и Уилл видит лицо Лукаса. Маска чистого, ничем не прикрытого шока. Его дыхание сбивается, мир буквально уходит из-под ног. Тот, кто только что называл себя закалённым бойцом, снова выглядит испуганным мальчиком. Ещё одна вспышка — и Уилл видит источник звука. Белая трость, зажатая в руке, которая дрожит так сильно, что её наконечник стучит по полу. И на последней, мучительно долгой вспышке Уилл поднимает взгляд к её глазам. Они уже не те яркие, упрямые голубые, которые он помнит — из подвала, школы, торгового центра. Они полностью белые, затянутые плотными, рваными шрамами — незрячие, пустые сферы, устремлённые в темноту. — Джейн… это ты? — спрашивает она. Её голос — тонкая, хрупкая нить, дрожащая от ужаса, настолько глубокого, что он словно вибрирует в самом воздухе. _______________________________ Март 1986 года С тех пор как ребята вытащили её из пустыни, Джейн ощущает, будто внутри её сознания методично разбирают плотину. Это не просто возвращение телекинеза — это сырой, ничем не отфильтрованный поток всего, что она подавляла со времени бойни в лаборатории. Воспоминания о крови на белой плитке и крики детей накрывают её с головой, но это даже не самая мучительная часть происходящего. С тех пор как она нырнула в расколотые глубины сознания Макс, мир стал невыносимо громким. Джейн никогда не просила об этом. Она никогда не хотела пробираться через изломанный ландшафт чужих страхов и секретов — а теперь она в них тонет. Каждый человек вокруг неё — это радиостанция, вещающая на полной громкости, и она утратила способность крутить ручку настройки. Поездка обратно в Хокинс превращается в медленную пытку. Она пытается возводить стены, загонять голоса обратно в тёмные углы своего разума, но её спутники слишком громкие. Их мысли пропитаны такой интенсивностью, что просачиваются сквозь любую преграду, которую она пытается выстроить. Небольшое, отчаянное убежище она находит в Аргайле. Его разум — это туманное, залитое солнцем поле. Она цепляется за простоту его мыслей — за сладкое возбуждение от Palm Tree Delight, за жирный уют корочки пиццы, за яркое, незамысловатое влечение к девушке в доме Сьюзи. Мили за милями она держится за этот статический фон, используя его лёгкие, счастливые желания, чтобы заглушить более глубокие и тёмные потоки остальных. Но по мере того как пустыня тянется бесконечной лентой, ни жир, ни сахар уже не способны удерживать тяжесть чужих мыслей на расстоянии. Тьма начинает просачиваться сквозь трещины. Сначала по краям прорываются мысли Джонатана — тише остальных, но тяжёлые, наполненные ритмичным, ноющим отчаянием. Он задыхается под весом умирающих отношений — боль, которую она знает слишком хорошо. Он любит Нэнси с отчаянной, угасающей преданностью, но расстояние между ними превратилось в океан, который он больше не умеет пересекать. Он боится, что она узнает о его планах на колледж, боится, что он больше не тот человек, который ей нужен. Джейн не до конца понимает тонкости колледжей или совместимости, но она понимает частоту его страдания. Это звук человека, который чувствует, что подводит всех, кого любит, не становится той опорой, какой, как ему кажется, он должен был быть — и это делает его таким же сломанным, как и она. Но следующий голос — тот, что действительно ломает её. Это Уилл. Её другой брат. Единственный, кто по-настоящему понимает её молчание. Его боль настолько громкая, что минует слух и бьёт прямо в сердце. Она пытается отпрянуть, уважить его границы, но его разбитость — это физическая сила в тесном пространстве фургона, оглушающая и мучительная. «Я такой тупой… я такой жалкий… я отвратительный… я больше не могу…» Самоотвращение — густое, тёмное, липкое — обволакивает её собственный разум. Когда его мысли складываются в чёткие, рваные слова, Джейн чувствует, как её сердце ломается вместе с ним. «Если она узнает — возненавидит меня. Никогда не простит за то, что я хочу то, что принадлежит ей. Я предатель. Почему я так его хочу? Это глупо… это против законов природы… так не должна выглядеть любовь. Он никогда не полюбит меня в ответ, так почему я не могу отпустить? Что со мной не так, что я не могу отпустить Майка? Прошли годы. Надеюсь, она сможет меня простить. Надеюсь, они теперь будут счастливы. Я больше никогда не буду на него смотреть. Не могу. Он не мой, чтобы на него смотреть. Он не видит меня так. Никогда не увидит.» У Джейн перехватывает дыхание. Она не злится — ей лишь отчаянно хочется, чтобы он знал: она никогда бы его не возненавидела, никогда бы не упрекнула за что-то столь чистое и прекрасное, как любовь. Её брат тонул в этой боли, в этом давящем стыде — а её не было рядом. Она спрашивает себя, как могла быть настолько слепой, чувствуя, как вина поднимается внутри, как горечь. Теперь она понимает — она просто не хотела этого видеть. Она была настолько поглощена желанием удержать Майка — свою первую опору, первого человека, который протянул ей руку, дал имя и дом, — что проигнорировала трагедию, разворачивавшуюся прямо рядом с ней. Так было проще. И теперь всё обрушивается на неё разом. За последние месяцы, когда они с Уиллом стали по-настоящему братом и сестрой без постоянного присутствия Майка между ними, она увидела, насколько они похожи. Оба знают, что значит потерять детство из-за того, что им неподвластно. Оба понимают, какие шрамы это оставляет. И теперь она осознаёт — они снова отражения одной и той же боли. Они оба скорбят из-за неспособности Майка Уилера быть честным с самим собой. Если бы она знала… если бы хоть на секунду задумалась о том, как Уилл смотрит на Майка, — она бы отпустила его давным-давно. Нет ничего более святого для неё, чем семья. Даже тот мальчик, который первым взял её за руку. К сожалению, она больше не может избегать одного разума, от которого защищалась всеми силами. Она так старалась не прикасаться к нему, потому что знала, что это будет означать. Знала, что его правда станет той самой, что выбьет почву у неё из-под ног. Первое прикосновение к разуму Майка — это хаотичный водоворот стыда и запинающейся растерянности. «Почему мне понадобилось так много времени?» — думает он, и мысль отдаётся глухим, болезненным эхом. «Это вообще так чувствуется любовь? Никто никогда не учил меня правилам. Сейчас уже поздно спрашивать. Я солгал ей. Сказал, что люблю, чтобы она не исчезла, но слова были как пепел во рту… я больше её не люблю? А любил ли вообще?» Джейн чувствует, как это жжёт за глазами. Это не совсем неожиданность — но боль от этого не меньше. Когда Майк перестал говорить эти три слова несколько месяцев назад, она почувствовала, как якорь их отношений начал ослабевать. А вчера, когда она почти исчезала в пустоте, и он выкрикнул признание, чтобы удержать её — она сразу почувствовала фальшь. В конце концов удержать её смогли лишь остатки упрямой души Макс, цеплявшейся за неё изо всех сил. Они держались друг за друга, как две капли воды, не желающие сорваться со стекла, используя притяжение друг друга, чтобы продержаться ещё мгновение. Майк был тем, кто научил её, что друзья не лгут. Но Макс — тем, кто научил, что парни лгут. Джейн научилась распознавать его ложь. Когда годами живёшь в тишине, не имея возможности выразить собственные мысли и чувства, учишься читать субтитры других. Она знает все их сигналы — и его тоже: как он делает микропаузу чуть дольше, чем нужно, как понижает голос, пытаясь звучать увереннее, чем есть. То «я тебя люблю» было ложью. И, возможно, самой болезненной из всех. «Это моя вина, что она такая сломанная», — продолжают мысли Майка, проваливаясь всё глубже туда, куда она не может их остановить. «Мне больше нечего ей дать. Я больше не знаю, кто я такой». На секунду его сознание будто замирает, пытаясь подавить следующую мысль. Но турбулентность правды слишком сильна. «Я скучал по ней… правда скучал. Но, Господи… по нему — больше». Фургон движется вперёд через пустыню, но для Джейн воздух густеет от призраков правд, которые они все боятся произнести вслух. Она закрывает глаза, желая вернуться в тишину пустоты, но голоса становятся только громче по мере приближения к дому. Теперь она — хранитель их секретов. Значит ли это, что именно ей предстоит открыть правду? Когда они пересекают границу Хокинса, шум в её голове меняется. Среди диссонанса коллективной паники она улавливает частоту, которую не чувствовала уже месяцы — ровное, защищающее тепло, давно похороненное в категории утраченного. Отцовское присутствие. Маяк посреди внутренней бури. И затем голос становится безошибочно узнаваемым. Всё остальное стихает. Мир сжимается до одной точки света, когда Джим Хоппер выходит из хижины. Ноги Джейн, которые несли её через пустыню, через пустоты разума, через войну с демоном в голове Макс, наконец подкашиваются. Она падает на колени — вес пережитого и цена, которую она заплатила за жизнь Макс, наконец ломают её. Хоппер не идёт — он бежит. Падает рядом с ней на землю и обнимает, как будто она всё ещё та испуганная девочка, которую он нашёл в лесу. На эти несколько мгновений голоса остальных глохнут, тонут в грохоте её собственного сердца и в шероховатой ткани его фланелевой рубашки. Её внутренняя буря настолько сильна, что на секунду она впервые за долгое время остаётся одна — по-настоящему, блаженно — со своим отцом. Минуты и часы проходят, и когда мир наконец возвращается, Джейн понимает: она больше не может жить во лжи. Голоса, которые она услышала в фургоне, изменили её. Она ждёт, пока первый хаос встречи уляжется, а затем зовёт Майка в свою комнату. — Ты опоздал, — говорит она. Голос мягкий, но непреклонный. Она объясняет, что больше не хочет этих отношений — что ей нужно понять, кто такая Джейн, когда она не «девушка Майка» и не «Одиннадцать». И в каком-то смысле это правда. Потому что с тех пор как она приняла, что он больше её не любит, ноющая боль превратилась во что-то другое. В облегчение. Она больше не привязана к нему. Она свободна. Присутствие отца дало ей смелость — быть честной с собой так же, как он всегда был честен с миром. Он всегда был для неё примером — его сила и храбрость служили маяком, когда она тонула в страхе. Но теперь она больше всего ценит в нём его подлинность — и понимает, что обязана самой себе узнать, кто такая настоящая Джейн. Майк лишь кивает. Его лицо — маска ошеломлённой тишины. Она старается не слушать хаотичный, спутанный шум его мыслей. Это больше не её задача. У неё есть собственные призраки. Она собирается поговорить с Уиллом — подтолкнуть его к правде, которую увидела в его сердце, — но колеблется. Она понимает, что не до конца осознаёт тяжесть его страха. Не понимает, почему быть мальчиком, любящим другого мальчика, для него равносильно приговору. Для неё любовь — это просто любовь. А в его сознании — это нарушение законов природы. Она хочет помочь ему. Но мир не даёт ей такого шанса. Земля разрывается. Мощное землетрясение проходит через Хокинс, красный свет сочится из трещин, как из заражённой раны. Зло проникает в каждую щель города, затмевая всё остальное. Когда толчки наконец прекращаются и над руинами повисает глухая, пугающая тишина, Джейн идёт к Макс. Она сидит у её больничной койки часами, днями. Хаос восстанавливающегося города, военные кордоны, панические шёпоты — ничто из этого не имеет значения. Всё её внимание направлено в пустоту — в поисках хотя бы искры Макс в абсолютной тьме. Но по мере того как дни перетекают один в другой, присутствие Макс начинает слабеть. Упрямый огонёк, который удерживал Джейн под хваткой Генри, постепенно гаснет, становится всё тише и тише, пока не остаётся лишь холодная, гулкая пустота. Джейн понимает, что не сможет объяснить это остальным. Они видят тело на больничной койке — она видит душу, ускользающую сквозь её пальцы. Она отказывается сдаваться. Макс была той, кто никогда не сдавался ради неё. Макс была той, кто показал ей проблеск женщины, которой она может стать. Не сказав никому ни слова, Джейн уходит. Она знает, что они попытались бы её остановить, защитить, но она больше не собирается жить по чужим указаниям. Она возвращается туда, где всё началось: в лабораторию. В место, где она впервые разорвала ткань вселенной. Комплекс кипит деятельностью. Она чувствует присутствие военных за мили — тревожные, холодно-расчётливые умы, снующие по коридорам, учёные, в панике пытающиеся обуздать катастрофу, которую они не понимают. Она находит частоту командира — человека по имени Салливан — и проникает в его сознание. Он охотится за ней с тем же рвением, что и за Генри. В его глазах она не герой — она Актив. Угроза. Враг. Сосуд. И тогда она видит план. Они не хотят убить Генри. Они хотят его поймать. Они хотят подчинить гниль, заключить бога Изнанки и возобновить свои эксперименты. И они намерены уничтожить любого, кто знает правду. У Салливана есть список. Джейн видит имена, вспыхивающие в его сознании, словно мишени в тире. Уилл, Джойс и Джонатан Байерсы. Майк и Нэнси Уилеры. Лукас и Эрика Синклеры. Робин Бакли. Стив Харрингтон. И в самом конце, жирными, непреклонными буквами: Джим Хоппер. Каждое имя сотрясает Джейн до основания. Она только что вернула отца — она не может снова его потерять, на этот раз от руки безликого солдата в тёмном коридоре. Она не может стоять в стороне, пока людей, которых она любит, убивают за то, что они выжили — за то, что защищали город, даже не осознающий, что ему угрожает опасность. Она решает выйти на связь. Не через рацию — через мост его собственных мыслей и новую способность, которую она освоила с помощью доктора Оуэнса. — У меня есть для вас сделка, — говорит она, и её голос эхом разносится в черепе командира. Она чувствует, как его сердце на мгновение ускоряется — вспышка первобытного, чистого страха, — прежде чем холодная военная дисциплина берёт верх. — Здравствуй, Одиннадцать. Я слушаю, — произносит он вслух в пустой комнате, хотя Джейн слышит, как в его голове вращаются шестерёнки расчёта. — Теперь меня зовут Джейн, — поправляет она, делая тяжёлую паузу. — Я помогу вам охотиться на Генри. Я буду сражаться на вашей стороне. Я стану вашим оружием. Из её носа скатывается капля крови — алая цена за связь на расстоянии. — И что ты просишь взамен? — спрашивает Салливан, прекрасно зная, что ничто не даётся бесплатно. — Вы оставляете моих друзей в живых. И помогаете мне спасти Макс. — Я не могу позволить гражданским знать о происходящем здесь, Джейн, — он произносит её имя с ядовитым презрением. — Ты же понимаешь риск для безопасности. Они знают слишком много. Мысль — отчаянная и острая — пронзает её. Она вспоминает проект «Нина». Он был создан не только для восстановления воспоминаний — его первоначальная концепция предполагала их стирание. Очищение сознания солдат, видевших слишком многое, изменённых ужасами, чтобы сделать их вновь «пригодными». — Вы можете использовать проект «Нина», — говорит она, чувствуя, как у неё разрывается сердце от собственного предложения. — Вам не нужно их убивать. Вы можете заставить их забыть. Стереть монстров. Стереть лабораторию. Стереть… всё. Стереть её. — Не знаю… — протягивает Салливан, уже мысленно взвешивая выгоду. — Стоит ли группа гражданских таких усилий? — Стоит, — резко отвечает Джейн, и её сила дрожит в самом канале связи. — Вы месяцами искали меня. Я сама говорю вам — вы можете получить меня. Я приду добровольно. Я буду сотрудничать. Но вы их пощадите. И вы спасёте Макс. Она чувствует, как он уступает. Она предлагает ему высшую награду — девушку, способную уничтожить любого врага на расстоянии. Девушку, воспитанную как ресурс правительства США, наконец готовую вернуться к своим истокам. Теперь она знает себе цену. — Я больше не буду пленницей. Я не буду номером, — добавляет она, её голос становится холодным приказом. — Я буду свободным агентом. У меня будет свой дом. Своя жизнь, когда всё закончится. — Согласен, — говорит Салливан. Слово падает, как удар судейского молотка. Их план начинает разворачиваться с точностью часового механизма, но каждый его щелчок ощущается как украденный удар сердца у тех, кого она любит. Джейн собирает всех в хижине — месте, которое в разное время было для неё и убежищем, и клеткой — под предлогом срочных новостей. Она говорит, что нашла Генри, что конец наконец близок, и что всем нужно присутствовать, чтобы услышать план. Лукас приходит последним. Его глаза красные, пустые после очередного дня у постели Макс. Острая, ледяная боль вины впивается в Джейн, когда она смотрит, как он садится, но она подавляет её. Это единственный способ, чтобы они выжили. Единственный способ дать Макс шанс. Единственный способ не погубить всех, кто когда-либо смотрел на неё с добротой. Когда осознание её предательства окончательно оформляется в сознании, воздух в хижине меняется. Один за другим их глаза тяжелеют, тела обмякают и падают на пол — срабатывает седатив, который она помогла военным скоординировать. Хоппер держится дольше всех. Как всегда — самый упрямый человек на свете. Он покачивается, его взгляд цепляется за Джейн, в нём вспыхивает внезапное, мучительное понимание. Он тянет к ней дрожащую руку, словно его последний инстинкт — не дать им снова разлучиться. Джейн берёт его за руку, переплетая пальцы с его, и держит до тех пор, пока его хватка не ослабевает, пока он не погружается в темноту. Она остаётся стоять среди упавших, одинокая фигура, пока тишину не разрывает индустриальный рёв белых фургонов. Солдаты врываются внутрь — холодные, точные — и уносят её семью, как улики с места преступления. Она остаётся одна в опустевшей хижине, глядя, как огни фар исчезают в лесу. Девочка, которая получила весь мир, отказавшись от всех в нём. Она движется по комнатам, как призрак, собирая осколки своей жизни в одну сумку. Письма от Макс, написанные смелым, упрямым почерком. Рисунки Уилла, в которых запечатлён свет в её глазах, о существовании которого она и не подозревала. Фотографии Хоппера в форме — с той редкой, тёплой улыбкой, морщащей уголки глаз. Она складывает мягкие игрушки — потёртые, тёплые остатки детства, которого у неё никогда по-настоящему не было. Она отворачивается от хижины. В её стенах был дом — место, где ей впервые позволили быть… Джейн. Её перевозят в квартиру на окраине Хокинса, предоставленную правительством. Она стерильная, современная и пахнет хлоркой и тайнами. Джейн обещает себе, что сделает её домом — местом, где она сможет просто быть Джейн, даже если знает: за его пределами ей придётся быть тем оружием, которым её хотят видеть. В тихие часы разум предаёт её. Она видит их — в лаборатории, пристёгнутых к капсулам «Нины», их воспоминания методично извлекаются и стираются. Она видит, как гаснет свет их общей истории — нить за нитью. Она заставляет себя отвернуться. Она не хочет видеть последние мгновения, в которых они ещё остаются собой. Военные говорят ей, что были незначительные задержки, но спустя несколько дней наконец поступает звонок. Миссия завершена. Их переселили — разбросали по штатам, как семена в бурю, так, чтобы они никогда больше не пересеклись. Они в безопасности. Они живы. И они не имеют ни малейшего представления о её существовании. Затем её ведут к Макс. Макс перевели в самое сердце лаборатории, где за ней круглосуточно наблюдает целая фаланга учёных и врачей. Её показывают Джейн как напоминание — живой, дышащий залог её дальнейшего сотрудничества. Ей показывают, что ей всё ещё есть что терять. Охота на Векну начинается всерьёз. Хокинс теперь — пустошь, кишащая кошмарами Изнанки. Демопсы бродят по улицам, как бродячие дворняги, а небо затянуто багрово-фиолетовым, изуродованным лозами и стаями летучих тварей. У правительства есть план: не убить Генри, а захватить его. Они разработали особую частоту — пронзительный, высокочастотный вой, который вибрирует в самой душе, — предназначенную для подавления телекинетических способностей. Проблема лишь в том, что она подавляет и её способности тоже. Ей дают парящее устройство — технологическую костыль-опору, позволяющую передвигаться по этому аду, — и неделями без отдыха она выслеживает Генри. Когда она наконец находит его, он ранен, измотан и загнан в угол, как больная, загнанная собака. Его захватывают, и в тот момент, когда частота ударяет по его разуму, Джейн чувствует это и в себе. Это сотрясает её душу с такой резкой, жестокой силой, что она осознаёт правду: она заключила сделку с дьяволом — и теперь дьявол может держать и её тоже. Когда Векна заключён в прочное экспериментальное устройство, Джейн чувствует сдвиг. Макс и Генри всё ещё связаны; часть Макс оказалась заперта в его сознании ещё в тот день в доме Крилов. Каждый день Джейн проникает в тёмные, спутанные слои их переплетённого сознания. Она работает с точностью хирурга, пытаясь разорвать эту связь нитка за ниткой. Это изматывающий, мучительный процесс. Трудно понять, где заканчивается гниль Генри и где начинается свет Макс. Но однажды — наконец — Макс приходит в себя. Её тело всё ещё карта переломов, конечности закованы в гипс, глаза изуродованы, но она в сознании. И первые слова, срывающиеся с её сухих, потрескавшихся губ, пронзают сердце Джейн. — Эл? Эл? Ты здесь? — Я здесь, — отвечает Джейн, её голос ломается, когда она касается плеча Макс. — Я здесь. Дни после этого превращаются в медленный, мучительный подъём к восстановлению. Джейн наблюдает, как Макс заново учится двигаться, как её дух сражается с телом, которое стало чужим. Но худшее — то, чего Джейн боялась с парализующим ужасом — всё же наступает. Макс спрашивает, где все. Спрашивает, почему Лукас не пришёл. Почему никто не пришёл. Джейн рассказывает ей всё. Слова — это поток стыда и вины, и пока она говорит, она ждёт удара. Готовится к тому, что Макс сорвётся, закричит, что Джейн не имела права решать за них, назовёт её эгоистичным чудовищем за то, что она стерла их жизни. Но когда правда наконец произнесена, Макс лишь тихо, разрушительно говорит: — Спасибо. А спустя несколько недель приходит окончательный вердикт врачей. Повреждение зрительных нервов Макс необратимо. Она больше никогда не будет видеть. Осознание этого ломает остатки её самообладания. Весь день она проводит в яростной, слепой истерике, бросая всё, до чего может дотянуться. Стеклянные вазы разбиваются о стерильные стены; содержимое тумбочки разлетается по полу. Джейн разрывается от боли, наблюдая за этим — видя, как Макс даже не может нормально пережить срыв, потому что не знает, где стены, где заканчивается пространство. Она сражается с тьмой, которая никогда не рассеется. И впервые Джейн задаётся вопросом — не спасла ли она подругу лишь для того, чтобы оставить её в другом виде ада. Спустя несколько месяцев клиническая стерильность восстановления подходит к концу. Гипс снят, шрамы поблекли, превратившись в серебристые рваные линии — но тишина там, где раньше было зрение Макс, остаётся абсолютной. — Что они теперь со мной сделают? — спрашивает Макс однажды вечером. Её голос тихий на фоне гудения лабораторного оборудования. Врачи официально признали её стабильной — а здесь это просто другое слово для «расходного материала». — Думаю… сотрут тебе память, — отвечает Джейн. Без утешающих слов. Без мягкой лжи. Она обязана Макс правдой. — А ты? Тебя тоже заставят забыть? Вопрос отзывается резкой болью в груди Джейн. Макс не знает всей сути сделки. Это был не временный контракт на поимку монстра — это была полная капитуляция её существования. Теперь Джейн принадлежит им. Она — тень в углу комнаты в Москве; внезапный сердечный приступ диссидента; тихий шёпот, рушащий режимы. Она будет их оружием до последнего вздоха — и она приняла тяжесть этой упряжи. По крайней мере, ей разрешают возвращаться домой по вечерам. По крайней мере, ей позволяют сохранить осколок души за закрытыми дверями. Пока Макс находилась в больнице, Джейн почти не отходила от неё, проводя ночи в лаборатории. Возможно, потому что лучше всех знала, каково это — быть пленницей в белой комнате. А возможно, потому что Макс — единственный оставшийся кусочек дома в её мире. — Я не хочу забывать, Джейн, — говорит Макс однажды, её незрячие глаза ищут лицо Джейн. — А если я… останусь с тобой? Подпишу всё, что нужно. Стану призраком. Я просто не хочу потерять единственное настоящее, что у меня осталось. Мысль о том, что у неё может быть кто-то рядом — свидетель её жизни — вспыхивает в темноте мира Джейн ослепительным светом, и она действительно задумывается об этом. Она понимает, что это почти невозможно, эгоистичное желание, но альтернатива — вечное одиночество. — У тебя могла бы быть лучшая жизнь, вне всего этого, Макс, — говорит Джейн, выдавливая слова, пока её сердце кричит, чтобы она молчала. — Ты могла бы оставить монстров позади. Начать заново. — Я не хочу лучшей жизни, — возражает Макс, и в её голосе снова появляется привычная упрямая резкость. — Я хочу быть с тобой. Ты моя… лучшая подруга. И я хочу помнить тебя больше, чем хочу покоя. Джейн выбирает поверить ей — хотя часть её подозревает, что Макс остаётся лишь затем, чтобы Джейн не осталась одна в темноте. И так Макс переезжает в правительственную квартиру Джейн. Она подписывает горы контрактов, которые не может увидеть, привязывая себя к тайному миру военных. Жизнь превращается в череду новых уроков. Джейн добивается, чтобы военные обеспечили Макс всем необходимым. Её учат читать шрифт Брайля; учат ориентироваться в пространстве по ритмичному «тук-тук» трости. Ей дают собаку-поводыря. Затем Макс просит научить её драться. Говорит, что хочет быть как «Сорвиголова». Джейн сначала не понимает, о чём речь, и отправляется искать — покупает все комиксы, какие может найти: и глянцевые оригиналы, и версии с тиснением Брайля. Они проводят вечера вместе за чтением — пальцы Джейн скользят по рисункам, а пальцы Макс — по выпуклым точкам. И прежде чем они успевают заметить, как проходит время, наступает 22 марта — семнадцатый день рождения Джейн. Это не её настоящий день рождения, но тот, который она выбрала. День, когда они с Уиллом назвали себя близнецами в жизни, которой больше не существует. Джейн возвращается домой после задания — уставшая после проникновения в разум цели на другом конце мира — и застаёт квартиру преобразившейся. Макс и Мэтт (да, как Сорвиголова) в ярких, нелепых праздничных колпаках. Макс держит торт — глазурь неровная, надпись «С днём рождения, Джейн» криво выведена дрожащей рукой, не видящей результата. Джейн настолько ошеломлена этой нормальностью — тем, что кто-то вспомнил, — что разрывается слезами. Макс сначала теряется, застывает с тортом в руках, затем ставит его и тянется вперёд, обнимая Джейн — и Джейн вдруг понимает, как сильно ей этого не хватало. Через две недели — очередь Макс. Джейн проводит всё утро на кухне, руки в муке, лоб сосредоточенно нахмурен, пока она печёт торт, который Макс когда-то назвала своим любимым. Она днями ищет редчайшие выпуски «Сорвиголовы», находит винтажный экземпляр с цветами, будто светящимися изнутри. Вечером они устраиваются в комнате, освещённой мягким янтарным светом ароматических свечей. Джейн садится рядом с Макс на диван, их плечи соприкасаются, тепло её кожи проходит сквозь тонкую ткань. Она чувствует лёгкую дрожь в руке Макс, лежащей рядом. — Я подумала… — тихо начинает Джейн. — Если ты хочешь… я могу попробовать кое-что новое. Макс поворачивает голову к ней, её незрячие глаза ищут лицо, которого она не видела годами. На губах появляется маленькая, уязвимая улыбка. — Я тебе доверяю. Эти слова — самое ценное, что есть у Джейн. Она тянется вперёд, осторожно берёт лицо Макс в ладони. Её большие пальцы скользят по скулам, запоминая линии кожи. Она закрывает глаза и концентрируется, направляя силу с хирургической точностью. Она не вторгается в разум Макс, как делает это с целями. Не разрывает слои. Вместо этого она создаёт мост — тёплую, мерцающую нить сознания, соединяющую их. Она не забирает — она отдаёт. Связь закрепляется, и Джейн чувствует, как у Макс перехватывает дыхание, когда мир внезапно обрушивается на неё обратно. На несколько захватывающих дух минут Макс видит. Она видит глазами Джейн — её разум пытается справиться с внезапным, ошеломляющим наплывом света и цвета после лет абсолютной пустоты. Джейн медленно поворачивает голову, направляя её новое зрение. Она показывает ей праздничный торт на кофейном столике — глазурь ярко-красная, дерзкая, с неровными буквами, которые Джейн так старалась вывести аккуратно. Она показывает ей Мэтта — их золотистого ретривера, раскинувшегося на ковре, его хвост ритмично стучит, приветствуя их, шерсть сияет, словно расплавленное золото в свете свечей. Она показывает ей комиксы про Сорвиголову — обложки взрываются оттенками алого и теней, рисунки прекраснее любых слов, которыми Джейн могла бы их описать. Но самый интимный момент наступает, когда Джейн опускает взгляд на их сцепленные руки. Макс видит бледные пальцы Джейн, переплетённые с её собственными, контраст их кожи на фоне тёмной ткани дивана. Макс видит себя — как её рыжие волосы падают на плечи, как она наклоняется к Джейн, словно та — её единственный якорь в шторме. Она видит себя глазами Джейн, и на мгновение Джейн пугается, что её взгляд выдаёт больше, чем она хотела бы. И тогда Макс начинает плакать. Это не тихие всхлипы — это бурное, рвущее душу рыдание, впервые с того дня, когда врачи сообщили ей страшный диагноз. Джейн обнимает её, прижимает к себе, их сознания всё ещё соединены, пока слёзы размывают общее видение. — Это так красиво… — шепчет Макс у её шеи, голос дрожит, ломается. — Спасибо. Джейн не разрывает связь. Она держит её столько, сколько может, позволяя Макс впитывать картину их общей жизни, их общего дома. В этой крошечной, тайной квартире, на несколько минут не существует ни тьмы Хокинса, ни крови на руках Джейн. Есть только они — вдвоём, видящие мир как единое целое. _______________________________ На следующий вечер, пока они ужинают — ужин, который приготовила Макс (еда ужасна, соль явно заменили сахаром, но это всё равно домашняя, приготовленная еда) — Макс первой нарушает тишину. — Можно тебя кое о чём спросить? — Конечно, — отвечает Джейн, хотя знает: есть вещи из её работы, о которых она никогда не сможет рассказать. Только на этой неделе она отняла жизнь у человека, которого правительство назвало террористом. Она убеждает себя, что так легче — если они это заслужили. Убеждает себя, что приносит пользу. — Ты когда-нибудь… смотришь на них? На остальных? Джейн замирает. Воздух в комнате вдруг становится тоньше, холоднее. Это самая болезненная рана из всех, что она носит в себе. — Нет, — говорит она коротко, с напряжением в голосе. — Уже давно нет. Это ложь умолчания. За эти годы она несколько раз всё же заглядывала к ним — и каждый раз это ощущалось как вторжение в жизнь, которую она сама же и сожгла. Ей нужно было знать, живы ли они, дышат ли, — но каждый взгляд лишь напоминал о пустоте, которую она оставила после себя. Сначала она посмотрела на Хоппера — не смогла удержаться. Ей нужно было убедиться, что он не несчастен, что не спивается в одиночестве где-нибудь в глуши. Когда она нашла его, частота его сознания оказалась до боли знакомой. Он чувствовал себя человеком, потерявшим что-то бесценное, но не способным вспомнить, что именно. Её присутствие почти пробудило воспоминание — вспышку девочки в лесу, фантомный запах вафель и дыма от дров. Это так напугало Джейн, что она поклялась больше не возвращаться. Она не могла рисковать тем, что он вспомнит. Не могла позволить, чтобы список Салливана обернулся против него из-за её слабости. Она попрощалась с ним. Она попрощалась с Джойс — женщиной, которая была ей матерью во всём, что действительно важно. Она увидела её в супермаркете: Джойс вдруг остановилась посреди прохода, словно ожидала, что кто-то стоит у неё за спиной. Она живёт с пустотой в сердце, которую не может объяснить. Словно фантомная боль — тоска по семье, которую Джейн ампутировала ради их же безопасности. Смотреть, как она ищет призрака, Джейн не смогла бы дважды. Она попрощалась с Джонатаном — братом, который всегда был готов защищать её, как бы ни боялся. Заглянув в его разум, она почувствовала океан расстояния между ним и остальными. Он ощущает, что подводит брата, который рядом с ним, но не понимает, как исправить этот разрыв, потому что мост был сожжён руками Джейн. Он несёт груз ответственности, смысл которой уже не осознаёт. Она попрощалась с Уиллом — своим близнецом. Она увидела его в комнате за рисованием: пальцы в угле, взгляд отстранён. Он всё ещё рисует безликие фигуры — тени жизни с Майком, мальчиком, которого он так и не смог полюбить по-настоящему. Он носит в себе горе без имени, оплакивает того, кто даже не знает, что его оплакивают. Он окружён людьми — и всё же выглядит так, будто остался один на всём свете. Она попрощалась с Майком — мальчиком, который научил её, что такое дружба. Он всё ещё пишет истории о монстрах и героях, но у его героев нет ни имён, ни лиц. Он чувствует притяжение к прошлому, к которому не может получить доступ — тоску по кому-то, существующему лишь как призрак в помехах его сознания. Он живёт наполовину — как история, из которой вырвали самую важную главу. Она попрощалась с ними со всеми, зная, что больше никогда их не увидит — потому что её любовь для них опаснее всего на свете. — Ты посмотришь… для меня? — тихо спрашивает Макс. Голос почти шёпот, дрожащий от редкой для неё уязвимости. — Хотя бы один раз? Джейн понимает, о ком речь, ещё до того, как имя прозвучит. — Лукас? Это имя ощущается физическим грузом. — Я просто… хочу знать, счастлив ли он. Двинулся ли дальше. Рука Макс лежит на голове Мэтта, пальцы зарываются в шерсть. Джейн чувствует всплеск паники в её сознании — волну, которую уже не может полностью заглушить. Джейн колеблется. Дыхание сбивается. Каждая клетка в ней кричит «нет». Посмотреть — значит рискнуть всем. Что если её присутствие оставит след? Что если он почувствует фантом воспоминания и начнёт искать девушку, которая должна быть мертва? В её голове эхом звучит угроза Салливана — список имён, мишени. Один взгляд — и она может навести прицел обратно на грудь Лукаса. И есть ещё эгоистичный страх. А если он несчастен? Сможет ли тогда Макс быть счастлива рядом с ней? А если он счастлив? Если у него есть кто-то другой — кто держит его за руку, кто не связан с монстрами и травмой? Сможет ли Макс это вынести? — Макс, это опасно, — говорит Джейн, почти умоляюще. — Если меня поймают… если он что-то почувствует… — Пожалуйста, Джейн. Мне нужно знать, что с ним всё в порядке. Джейн смотрит на свой якорь — на побелевшие, иссечённые шрамами глаза, на дрожащие руки. Макс отказалась от всего, чтобы остаться рядом с ней. Выбрала жизнь в этом сером, скрытом мире, лишь бы Джейн не была одна. Как она может отказать ей хотя бы в этом? — Хорошо… — шепчет Джейн, и её сердце бьётся, как пойманная птица. Она закрывает глаза, позволяет сознанию расшириться, пронестись сквозь штаты, минуя физический мир, пока не находит нужную вибрацию — душу Лукаса Синклера. Нужно мгновение. А потом — резкое, неожиданное тепло. Он не в больнице. Не плачет над плеером. Он в школьной библиотеке, смеётся с друзьями. Он выглядит здоровым. Уверенным. И затем она видит девушку рядом с ним. Её рука лежит на его руке — легко, естественно. Джейн чувствует ритм его сердца: он ровный, полный, наполненный светом, который принадлежит кому-то другому. Она узнаёт это чувство. Потому что сама его испытывает. Он влюблён. Джейн резко обрывает связь — настолько резко, что у неё кружится голова. Она открывает глаза. Тишина в квартире кажется тяжелее, чем когда-либо. — Что? — спрашивает Макс, её незрячий взгляд устремлён туда, где, как ей кажется, стоит Джейн. Джейн думает солгать. Сказать, что он просто «в порядке». Что занят. Но Макс слишком хорошо знает её молчание. — Он счастлив, — говорит Джейн. Голос пустой. — Ты просто хочешь меня утешить? — тон Макс ровный, почти оборонительный. — Нет. Он… по-настоящему счастлив. Он влюблён. Макс долго, мучительно долго переваривает это. Не кричит. Не бросает ничего. Лишь медленно кивает и возвращается к своей ужасной еде. — Ты расстроена? — тихо спрашивает Джейн, протягивая руку — и останавливая её в сантиметре от руки Макс. — Ни капли, — отвечает Макс удивительно ровно, хотя её сознание — сплошной шум, который Джейн не может полностью заглушить. — Я рада, что он пошёл дальше. Я не хотела бы, чтобы он был несчастен вечно. Он заслуживает жизни, которая не пустая. Джейн задаётся вопросом — ложь ли это. Макс слепа, но сейчас кажется, что именно она видит разрушительную красоту их жертвы яснее, чем Джейн когда-либо сможет. Они больше не говорят об остальных. Они сидят в своей тихой квартире — два призрака в мире, который ушёл вперёд без них, — держась друг за друга, пока красный свет Хокинса продолжает просачиваться в трещины земли за окном. Ночи — самые тяжёлые. Джейн остаётся в гостиной, когда мир уже затих, её разум — переполненный театр лиц, которые больше никогда её не узнают. Она не спит — она переживает темноту. Иногда, закрывая глаза, она слышит крики — сырые, животные, отчаянные — её жертв, в тот момент, когда они понимают, что происходит, и что они бессильны это остановить. — Ты здесь? Голос Макс доносится из коридора. Даже без зрения она научилась чувствовать присутствие Джейн — то, как меняется воздух в комнате. — Да, — отвечает Джейн хрипло. — Я здесь. — Не спится? — Я в порядке, — привычная, пустая ложь. Макс подходит к дивану, но её нога цепляется за край ковра. Она спотыкается — и Джейн уже рядом. Она обхватывает её за талию, прижимает к себе, удерживая. В их тесной квартире близость всегда была нормой. Они делят узкий диван, переплетаясь, как лианы, пока Джейн читает вслух комиксы. Сидят плечом к плечу за маленьким столом. А в худшие ночи — когда призраки становятся слишком громкими или тьма Макс слишком тяжёлой — спят в одной постели, держась друг за друга, чтобы не потеряться. Но сейчас всё иначе. Джейн держит её за талию слишком крепко — почти отчаянно, будто боится, что Макс исчезнет. Руки Макс находят её шею, пальцы вплетаются в короткие волосы на затылке — словно Джейн единственная точка стабильности в вращающемся мире. И даже когда Макс вновь обретает равновесие, ни одна из них не отстраняется. Воздух между ними становится густым, напряжённым — наполненным тем, чему они не дают имени. И тогда Макс делает шаг. Всегда она — первая. Она наклоняется и касается губ Джейн своими. Коротко. Осторожно. Но Джейн отдёргивается, словно обожглась. Волна сомнения накрывает её. Она убеждает себя, что это — из чувства долга. Жалость. Поцелуй из сострадания к девушке, которая пожертвовала всем ради неё. Она не хочет быть обязанностью. Не хочет быть тем, кого любят из необходимости. Джейн уходит, не сказав ни слова. И они больше никогда не говорят об этом. Проходит ещё один год — в размытом потоке крови и чернил. Макс становится преподавателем для детей с инвалидностью — её нетерпение и огонь делают её легендой среди учеников. На восемнадцатый день рождения Джейн Макс снова печёт тот же торт — но теперь глазурь ровная, а буквы, выведенные уверенной рукой, — идеальны. Это стало естественным. Джейн убеждает себя, что может жить в этой красивой, домашней лжи — не чувствуя вины за то, что влюблена в свою лучшую подругу. Она думает о своём брате-близнеце — о том, кто годами нёс такую же ношу — и задаётся вопросом: как он вообще не сломался раньше. Когда наступает день рождения самой Макс, плотина наконец рушится. — Я подумала, — начинает Джейн, глядя на торт, который испекла для Макс. — Если ты захочешь… я могу попросить военных расторгнуть твой контракт. Они могут освободить тебя, Макс. У тебя может быть жизнь за пределами этой клетки. Ещё не поздно. Макс замирает, вилка зависает в воздухе. Её лицо искажается выражением полного, рваного разрушения. Не сказав ни слова, она вылетает из квартиры, дверь с грохотом захлопывается за ней. Мэтт, как всегда верный, бросается следом за ней по пятам. Джейн остаётся сидеть в тишине, убеждённая, что наконец-то оттолкнула Макс навсегда. Она говорит себе, что так будет лучше. Макс слишком горда, чтобы признаться, что хочет уйти. Слишком добра, чтобы признаться, что несчастна. Часы истекают в ночь, прежде чем дверь наконец скрипит, открываясь. Макс врывается обратно, лицо раскрасневшееся от злости и холодного воздуха. — Почему ты это предложила? — кричит Макс, голос ломается. — Я просто хотела, чтобы ты знала: ты здесь не пленница, — объясняет Джейн, и её собственный голос невольно повышается. — Я не держу тебя в ответе за сделку, которую заключила я. Ты можешь уйти, Макс. Можешь пойти и найти жизнь, которая не построена на тенях. — Как ещё я могу показать тебе, что последнее, чего я хочу, — это уйти от тебя? — Глаза Макс, белые и незрячие, устремлены точно туда, откуда доносится голос Джейн. — Я знаю, ты чувствуешь вину, Макс! Я знаю, ты думаешь, что обязана мне, потому что я тебя спасла! Но я не жалею. Я бы сделала это миллион раз, если бы это означало, что ты останешься жива! — Ты не понимаешь, да? — спрашивает Макс, входя в личное пространство Джейн, дыхание выходит резкими, рваными толчками. — Что? — Я остаюсь не потому, что мне тебя жалко, Джейн! Я остаюсь, потому что… потому что я люблю тебя! Джейн застывает. Любовь. Это слово она слышала тысячу раз — слово, которым Майк прикрывался как щитом, слово, которым она сама называла отца. Слово, которое можно толковать столькими способами. — И я тоже тебя люблю, — отвечает Джейн, пытаясь вернуть слову безопасную гавань дружбы. — Поэтому я и хочу, чтобы у тебя была жизнь. — Джейн, ты настолько слепа, что это буквально меня убивает, — рычит Макс. — Я не слепа, — говорит Джейн, хотя до конца не уверена, что значит «oblivious». — Я влюблена в тебя, идиотка, — произносит Макс, голос опускается до яростного, отчаянного шёпота. А потом Макс двигается — быстро, целеустремлённо, как героиня комиксов, которые они читали. Она обхватывает лицо Джейн ладонями, большие пальцы скользят по её скулам, и врывается в её губы. На этот раз Джейн не отступает. Поцелуй — взрыв, яростный прорыв эмоциональных плотин, которые они годами возводили. Он отдаёт горько-сладким шоколадом от торта и солью слёз, которых Джейн даже не замечала. Рот Макс жадный и горячий, губы двигаются против губ Джейн с голодом, который невозможно отрицать, в котором нет ни капли жалости или долга. Джейн стонет в поцелуй, пальцы запутываются в густых рыжих волнах волос Макс, притягивают её ближе, пока между ними не остаётся воздуха. Это чувственная перегрузка — мягкое трение кожи Макс, запах дождя, всё ещё цепляющийся к её куртке, ритмичный гул их сердец, бьющихся в лихорадочном, общем синкопе. В этот момент Джейн наконец видит. Ей не нужна телепатия, чтобы понять глубину преданности Макс. Она в том, как дрожат руки Макс, когда обхватывают её лицо; в том, как Макс выдыхает ей в рот — звук глубокого, усталого облегчения. Они отстраняются ровно настолько, чтобы вдохнуть, лбы прижаты друг к другу в тёмной гостиной. Джейн понимает: пока она годами мучилась вопросом, что правильно сделать для Макс, Макс уже давно сделала выбор. — Никогда больше не проси меня уйти, — шепчет Макс прямо в её губы, дыхание тёплое и ровное. — Не буду, — обещает Джейн, и сердце её наконец находит якорь. Они стоят вместе — два призрака в тайном мире, но впервые с тех пор, как в Хокинсе погас свет, Джейн чувствует, что она не просто выживает. Она наконец-то по-настоящему дома. Этой ночью в квартире тихо, лишь ритмичный и далёкий гул городского движения да ровное, заземляющее дыхание Мэтта у изножья кровати. Джейн сосредотачивается с такой силой, что виски начинают пульсировать, лоб морщится от мучительного усилия удерживать мост, тонкий, как шёлковая нить, и в то же время тяжёлый, как весь мир. Она снова проникает в тёмные и молчаливые покои разума Макс, предлагая ей мир через собственные глаза. Это акт глубочайшей уязвимости — способ вернуть Макс частицу того света, который она потеряла. — Можно подойти к зеркалу? — шепчет Макс. Голос — хрупкая нить во тьме, дрожащая от надежды такой глубокой, что её почти больно слышать. — Я хочу увидеть тебя. Я не видела твоего лица уже годы, Джейн. Джейн встаёт и идёт к большому зеркалу в коридоре, босые ноги бесшумно ступают по холодным половицам. Позади неё следует Макс, её ладони медленно и осознанно скользят вверх по рукам Джейн, пока не находят плечи. Пальцы впиваются в ткань рубашки Джейн, закрепляясь в единственной оставшейся у неё реальности, готовясь к визуальному удару. Через телепатическую связь мир внезапно возвращается к Макс — с яростной и прекрасной ясностью. Она ахает, хватка на плечах Джейн усиливается, пока она смотрит в отражение. Джейн чувствует потрясение в сознании Макс — мерцающую, хаотичную волну благоговения, от которой у неё самой перехватывает дыхание. Джейн смотрит на своё отражение, пытаясь увидеть то, что видит Макс. Она видит чёткую, резкую линию челюсти, усталую, но яростную решимость в глазах и то, как короткие волосы обрамляют лицо, пережившее слишком много битв. Сама она не считает это красивым, но ощущает, как тяжесть благоговения Макс давит ей на душу. — Посмотри на себя, — шепчет Макс, голос ломается, пока она смотрит на женщину в стекле. — Ты так выросла, Джейн. Ты такая красивая. Ты женщина. Джейн ощущает прилив тепла, который не имеет ничего общего с её способностями. Она смотрит своими глазами, как Макс становится прямо позади неё, обнимает сзади и кладёт подбородок ей на плечо. Рыжие волосы Макс падают на грудь Джейн, словно яркий и спутанный нимб. Через мост Макс впитывает каждую деталь той, кем стала Джейн, запоминая форму её губ и силу во взгляде. — Это выглядит так правильно, — говорит Макс, голос густой от слёз, пока она смотрит на их переплетённые отражения. — Видеть нас вот так. Это первое, что обрело смысл за годы. Они стоят в тишине, единственный свет — лунный, просачивающийся через окно в коридоре. Джейн чувствует, как сердце Макс бьётся у неё за спиной — быстрый, лихорадочный ритм, в точности повторяющий её собственный. Через общую картину Джейн видит, как рука Макс поднимается, чтобы коснуться отражения её щеки в стекле, а потом взгляд Макс смещается — встречается с глазами Джейн в зеркале. — Я так сильно влюблена в тебя, Джейн, — шепчет Макс, и слова падают с большей силой, чем землетрясение, расколовшее их жизни. — Думаю, я влюблена в тебя уже очень давно. У Джейн перехватывает дыхание. Мост между ними гудит от силы честности Макс. Джейн поворачивается в её объятиях, ладони поднимаются, обхватывая лицо Макс, большие пальцы стирают слёзы, которые размывают их общее зрение. Она смотрит в эти белые, покрытые шрамами глаза, видя душу за ними — душу, которая никогда не переставала бороться. — Я тоже влюблена в тебя, Макс, — говорит Джейн, и впервые за годы её голос звучит ровно и уверенно. — Я так боялась, что ты осталась только потому, что была вынуждена. Но я люблю тебя. Больше всего на свете. Это не я тебя спасла. Это ты спасла меня. Эти слова наконец её ломают. Макс издаёт всхлип, который звучит так, будто он был заперт в самой глубокой части её груди целое десятилетие. Это грубый, рваный звук чистого облегчения и сокрушительного горя. Она зарывается лицом в изгиб шеи Джейн, цепляясь за неё так, словно Джейн — единственное, что удерживает её от нового падения в пустоту. Тело Макс сотрясается от силы рыданий, слёзы стекают по шее Джейн, размывая общее зрение. Джейн стоит совершенно неподвижно, собственное сердце колотится о рёбра, но она не разрывает связь. Она позволяет Макс смотреть на их отражения, пока образ не выжжется в её сознании. Позволяет увидеть, как рука Джейн поднимается, покрывая руку Макс, как их пальцы сплетаются в хватке, которая ощущается одновременно пожизненным приговором и убежищем. В этот миг зеркала их душ идеально совпадают, и тьма квартиры уже не кажется такой абсолютной. Они стоят так долго, две сломанные части головоломки наконец-то находят друг друга в серебряном стекле. _____________________________ Жизнь становится лучше, когда исчезает притворство. Больше не отягощённая тяжестью тайной любви, Джейн наконец получает нечто, ради чего стоит жить помимо миссий. Утра наполняются ароматом кофе и смехом Макс; вечера проводятся в объятиях друг друга на диване, в безопасности стен их убежища. Но когда весна их девятнадцатого года начинает расцветать, атмосфера в лаборатории начинает гнить. Джейн чувствует присутствие, которого не ощущала уже годы — низкочастотный гул, тень на периферии сознания, которую невозможно игнорировать. Это знакомая, маслянистая тьма. Она пытается предупредить военных, сказать Салливану, что клетка даёт трещину, но они ослеплены собственной гордыней. Они настаивают, что их сдерживание абсолютно. Затем приходят новости. Пропавшие дети. Узоры исчезновений, от которых кровь Джейн стынет в жилах. Однажды днём Джейн и Макс лежат в постели вместе, их кожа тёплая друг к другу, конечности переплетены в ленивом, залитом солнцем комфорте субботы. Это самое прекрасное, что Джейн когда-либо знала, — тихий покой, который она когда-то считала уделом только других людей. Она слушает ровный ритм сердца Макс — звук, ставший её любимой мелодией, — когда пол внезапно проваливается. Квартира начинает трястись с яростной, сейсмической силой, в десять раз мощнее того землетрясения, что пять лет назад разорвало Хокинс на части. Джейн ощущает это ещё до того, как оно происходит, — рваный, ледяной шип энергии, пронзающий её разум. Это не естественное смещение земли; это психический крик, рёв чистой и неприкрытой злобы, который она узнаёт до мозга костей. Стены стонут, потолок начинает трескаться, штукатурка сыплется вниз, словно белый пепел. Джейн реагирует мгновенно, глаза кровоточат, когда она вскидывает руки, ловя вес рушащегося здания разумом. Она удерживает конструкцию неподвижно, мышцы кричат под давлением, зубы обнажены в беззвучном оскале усилия. Мэтт лает исступлённо, карабкается на колени к Макс в поисках безопасности. Незрячие глаза Макс широко распахнуты от ужаса, который Джейн знает слишком хорошо. Поскольку Макс не видит трещин на потолке и не видит, как тяжёлая книжная полка раскачивается, хаос в тысячу раз страшнее. Она заперта в мире шума и движения, который не может истолковать. — Джейн? Что это? Что происходит? — кричит Макс, руки тянутся в пыльный воздух, ища единственный оставшийся у неё якорь. Сердце Джейн раскалывается от звука голоса Макс. Она хочет бросить всё и просто обнять её, заслонить тело Макс своим, но если она ослабит концентрацию, весь этаж обрушится и похоронит их обеих. Она видит, как тяжёлый обломок падает в считанных сантиметрах от головы Макс, и вспышка защитной ярости выжигает зрение Джейн белым. — Ложись, Макс! Полезай под подушки! — кричит Джейн сквозь напряжение, голос звучит так, будто его тянут из горла клещами. Они обе знают причину. Они знали её с того дня, когда заключили сделку с дьяволом. Генри на свободе. Когда толчки наконец стихают и Джейн убеждается, что квартира не рухнет, она опускает руки, тело дрожит от истощения. Она ползёт к Макс, втягивает её в яростные и отчаянные объятия всего на одно биение сердца. Она чувствует лихорадочное биение пульса Макс у своей груди, и страх за неё так силён, что Джейн тошнит. Если она останется здесь, то защитит Макс ещё на несколько часов, но если останется — весь мир сгорит. — Мне нужно идти, — говорит Джейн, голос — пустой шёпот. Макс пытается поймать её руку, пальцы впиваются в запястье Джейн с силой, рождённой чистой паникой. — Я знаю. Мысль о Макс одной в этой рушащейся квартире, неспособной увидеть монстров, которые могут проползти сквозь трещины, почти невыносима. Джейн смотрит на испуганное, покрытое шрамами лицо Макс и понимает, что оставляет свою лучшую подругу, свою любовь, в самом уязвимом положении. — Я вернусь, обещаю, — говорит Джейн, хотя слова ощущаются пеплом во рту. Она наклоняется и целует Макс в последний раз — отчаянное, затяжное прикосновение. — Оставайся с Мэттом. Не выходи из спальни. Я позабочусь, чтобы ничто до тебя не добралось. Она отстраняется, игнорируя крик души от разрыва. Это её ошибка, которую нужно исправить. Это она передала Генри военным, и только она может остановить его, чтобы он не закончил начатое. Она покидает квартиру резко, разум уже мчится к лаборатории, оставляя Макс позади — в тишине и пыли. ____________________________ Джейн добирается до лаборатории, и зрелище, которое её ждёт, — это visceral и тошнотворное эхо 1979 года. Учреждение — могила. Искалеченные и сломанные тела разбросаны по коридорам, словно выброшенные игрушки, конечности вывернуты под невозможными углами. Стерильно-белые стены забрызганы свежей, железно-острой кровью, которая ещё даже не успела засохнуть. Она доходит до ядра — места, где держали Генри, — и видит, что огромный контейнер сдерживания разбит на миллион острых алмазных осколков. Специальное частотное устройство, то самое, что должно было держать всех в безопасности, теперь — лишь смятый кусок металлолома в центре комнаты. Резня полная. Салливан пропал. Учёные пропали. Генри вернул себе трон, и сделал это с насилием, которое кричит о пяти годах закупоренной ярости. Джейн движется к штабу повышенной секретности, сердце — свинцовая тяжесть в груди. Всё вокруг — хаотичное месиво из крови и брошенной бюрократии. Бумаги разлетелись повсюду, их гоняет сквозняк из разбитой вентиляционной системы. В углу главного офиса она находит тяжёлый стальной шкаф, который был спрятан за фальшивой стеной — секция лаборатории, куда ей никогда не разрешали входить. Дверца висит на одной петле, обожжённая силой, которую она знает слишком хорошо. Внутри — ряды кассет. Они организованы с леденящей, военной точностью. Когда Джейн читает этикетки, её душа начинает трескаться. Это список её грехов, алфавитный реестр каждой жизни, которую она сдала машине, чтобы купить мир, который только что обратился в пепел. Project Nina: Murray Bauman. Project Nina: Robin Buckley. Project Nina: Jonathan Byers. Project Nina: Joyce Byers. Project Nina: Will Byers. Project Nina: Erica Sinclair. Project Nina: Lucas Sinclair. Project Nina: Steve Harrington. Project Nina: Dustin Henderson. Project Nina: Jim Hopper. Project Nina: Nancy Wheeler. Она смотрит на имена, и чернила расплываются за слезами. Они были её семьёй, а она превратила их в файлы в холодном металлическом шкафу. Она была архитектором их забвения. Она чувствует себя монстром, хуже Генри, потому что делала это под личиной любви. Она отняла у них выбор. Она отняла их души. Но потом её взгляд цепляется за самую последнюю кассету в ящике. Она стоит отдельно от остальных, этикетка — другого, ушибленного оттенка зелёного. Заголовок написан жирным, экспериментальным шрифтом, от которого у неё перехватывает дыхание. Project Lotus: Mike Wheeler. Различие острое и ужасающее. Пока остальные были Nina, Майк был чем-то иным. Лотосом. Джейн стоит среди обломков лаборатории, пластиковый корпус кассеты холодный и тяжёлый в ладони. Имя ощущается как зазубренное лезвие, режушее сквозь статический шум комнаты. Она знает, что у неё есть более срочные дела, что каждая секунда, проведённая в этой могиле, — это секунда, которую Генри использует, чтобы укрепить свою власть, но любопытство — это инстинктивная вещь. Это голод, который она не может игнорировать. Джейн стоит среди развалин штаба повышенной секретности, пластиковый корпус кассеты с Майком Уилером ощущается якорем в руке. Ещё до того, как она двинется к проигрывателю, воздух в комнате меняется. Он становится тяжёлым и застойным, знакомое маслянистое давление давит на виски, отчего волосы на руках встают дыбом. Генри близко. Он — хищник в коридоре, а она — добыча, которая задержалась слишком долго. Она знает, что должна бежать, но не может уйти, не узнав правду. Она закрывает глаза, сосредотачиваясь с резкой и срочной интенсивностью, пока не находит тёплую и устойчивую частоту сознания Макс в милях отсюда. «Сообщи армии, что Генри на свободе», — посылает она прямо в разум Макс, мысленный голос твёрд, несмотря на ужас, который царапает горло. «Под кроватью специальный телефон. Возьми его. Сейчас, Макс. Сделай это ради меня». Она чувствует внезапный всплеск тревоги Макс и нарастающие в её сознании лихорадочные вопросы, но Джейн не ждёт ответа. Она блокирует её, разрывая связь, чтобы защитить Макс от страха, который просачивается сквозь её собственную кожу. Нельзя позволить себе отвлекаться — не сейчас, когда монстр уже в доме. Джейн поворачивается к консоли и вставляет кассету в проигрыватель. Экран оживает, отбрасывая резкий, клинический голубой свет на кровавые пятна на полу. Она становится свидетельницей систематического разрушения Майка Уилера. На экране Майк лежит в баке Нины, выглядит меньше и хрупче, чем она когда-либо его видела. Кожа бледная и полупрозрачная под безжалостным лабораторным светом. Учёный комментирует кадры с мучительно отстранённой интонацией, обращаясь с Майком как с неисправной деталью оборудования. «Мы погружаем его сейчас, готовы стереть все воспоминания за последние годы», — говорит голос. Джейн нажимает перемотку вперёд, сердце колотится о рёбра. Она останавливает запись в момент, когда он просыпается. Майк медленно садится, глаза расфокусированы и остекленевшие. Он смотрит прямо в камеру, выражение пустое на одно биение сердца, прежде чем брови сходятся в резкой и внезапной агонии, которая словно старит его на десять лет за секунды. «Где Уилл?» — спрашивает он. Голос — призрачный звук, маленький и дрожащий. Комментатор говорит снова, в голосе капает клиническое нетерпение. «Субъект забыл большую часть прошлого, но всё ещё помнит субъект номер пять. Эмоциональная привязка остаётся активной. Это биологическая аномалия». Джейн чувствует тошнотворный толчок в груди. Субъект номер пять. Уилл. Его погружают снова. Когда он садится спустя часы, пустота исчезает, сменяясь сырой и лихорадочной паникой, от которой он выглядит полностью потерянным в мире, который больше не узнаёт. Он уже не просто спрашивает. Он обыскивает комнату, голова резко поворачивается из стороны в сторону, словно Уилл прячется в тенях лаборатории. «Где Уилл? Скажите мне, что вы с ним сделали!» «Нам никогда не требовалось больше двух раундов с остальными», — говорит комментатор, и в голосе наконец проскальзывает намёк на настоящий страх. «Мальчик Байерс и остальные были полностью стёрты к этому моменту. Придётся повторить». Запись скачет, пока Джейн перематывает через размытый калейдоскоп повторяющихся, провальных попыток. К десятому раунду Майк на экране — загнанный зверь. Он буйный, бьётся о тяжёлые кандалы с силой, которой не должно быть у мальчика его комплекции. Он кричит, пока голос не превращается в рваный хрип, лицо искажено горем таким глубоким, что у самой Джейн душа болит. «Где Уилл? Где он? Уилл! Уилл!» В порыве адреналиновой отчаянности Майк ухитряется освободить одну руку. Он бросается вперёд, пальцы впиваются в рубашку учёного, тащат человека к прутьям ограждения. «Где он? Вы должны мне сказать! Я не позволю вам отнять его у меня! Снова!» Глаза налиты кровью и дикие, пылают пожаром, который лучшая технология правительства не смогла погасить. Джейн смотрит на экран, и правда наконец бьёт её с силой физического удара. Она понимает, насколько слепа была к их истине. Годы она думала, что была солнцем в вселенной Майка, но была лишь луной, отражающей свет, принадлежащий другому. Любовь Уилла была молчаливой и выносливой тенью, тихой болью, которую он носил в сердце. Но любовь Майка… любовь Майка — это яростная сила природы. Это упрямый, первобытный огонь, который отказывался гаснуть даже когда его собственный разум разрывали на части. Он сражался со всей мощью правительства США только ради того, чтобы память об Уилле Байерсе осталась жива. «После десяти неудачных попыток», — голос комментатора теперь дрожит, — «память о субъекте номер пять интегрирована в ядро идентичности субъекта. Её нельзя удалить, не уничтожив разум субъекта полностью. У нас нет выбора, кроме как запустить Протокол Лотос. Протокол включает…» Только начинается объяснение, как свет в лаборатории начинает мигать яростно. Экран монитора заикается и гаснет, голос комментатора растворяется в высоком электронном визге, прежде чем всё погружается в абсолютную и удушающую тишину.