Strawberry Fields Forever

— Нет… оставь меня в покое… пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста, не трогай его… Слова — рваный, отчаянный поток, доносящийся с другой стороны комнаты. Обычно Майк из тех, кого не разбудишь даже оползнем. Ему нужно вечность, чтобы прийти в себя, он всегда просыпается в тумане раздражения и первые несколько минут вообще не понимает, где находится. Но звук голоса Уилла — надломленного, срывающегося — действует как удар молнии по его нервной системе. За считанные секунды он оказывается в состоянии абсолютной, пугающей ясности. Неважно, что он дезориентирован. Неважно, что летний дом в Индиане в темноте кажется чужим. Он вылетает с матраса и в следующее мгновение уже нависает над бьющимся в конвульсиях телом Уилла. — Уилл, проснись, — пытается сказать он, заставляя свой голос звучать спокойно, хотя внутри этого спокойствия нет. Он тянется, чтобы погладить Уилла по волосам, пытаясь привязать его к реальности, вытащить из того ада, в котором он блуждает. — Нет! не трогай его! Пожалуйста. Пожалуйста. — Уилл не просто говорит; он твердит, кричит в пустоту, умоляя невидимую фигуру оставить его. Чистая агония в голосе Уилла разбивает в Майке что-то фундаментальное. Он хватает Уилла за плечи и начинает трясти его с отчаянной силой, пытаясь заставить проснуться. Когда его руки касаются его, он едва не отдёргивается. Уилл неестественно холодный — его кожа как стекло, покрытое инеем, под обжигающими ладонями Майка, — и всё его тело бьётся в сильной, ритмичной дрожи, которая словно трясёт саму кровать. — Уилл! — кричит Майк, его голос срывается, но Уилл даже не реагирует. В этот момент миссис Байерс врывается в комнату. Она выглядит так, будто её саму только что вырвали из кошмара: лицо бледное, глаза широко раскрыты от пугающе знакомого ужаса. Когда её взгляд падает на сына, слёзы мгновенно наполняют её глаза. Словно вся боль, которую она подавляла годами, внезапно возвращается — приливная волна травмы, которую она больше не может удерживать. — Уилл, милый, проснись, — умоляет она, падая на другую сторону кровати. Выражение абсолютного, ничем не прикрытого отчаяния в её глазах заставляет Майка хотеть ослепнуть. Он хочет ничего не знать, остаться в неведении. Даже те обрывочные, теоретические вещи, которые он слышал о пережитых Уиллом ужасах, уже были достаточно, чтобы довести его до того, что Уилл назвал панической атакой (Майк, конечно, это отрицает). — Нет! — снова вскрикивает Уилл, и внезапно весь свет в комнате начинает сбоить. Лампы мигают в бешеном, ритмичном пульсе, гудя электрическим напряжением, от которого волосы на руках Майка встают дыбом. Комнату наполняет запах озона, как перед грозой, хотя окна плотно закрыты. Джойс выглядит так, будто увидела призрака. Нэнси и Джонатан появляются в дверях, привлечённые хаотичным мигающим светом и криками. Они стоят там, образуя круг беспомощных свидетелей, наблюдая, как Майк и Джойс держат Уилла, пока мир словно изгибается под его страхом. — Музыка! — внезапно кричит Нэнси, её голос резкий, пока она судорожно перебирает в памяти возможное решение. — Что? — спрашивает Майк, и в его голосе звучит привычное раздражение от того, что он единственный, кто не понимает правил этой дурацкой сверхъестественной игры. — Я не знаю! Может, он… проклят. Музыка может помочь. У тебя есть что-нибудь? — требует она. Мысли Майка срываются в штопор. Это летний дом — место для отдыха и ленивых дней, а не для кризисов. Он пытается вспомнить хоть что-то — магнитофон, плеер, что угодно, что может издавать звук, — но его мозг пуст, затоплен страхом. И тут взгляд Нэнси падает на шкаф в углу комнаты Майка. Она направляется к нему и вытаскивает оттуда синюю электрогитару, о существовании которой Майк совершенно забыл. Это его первая гитара — подарок родителей на шестнадцать лет. Тогда он был так в неё влюблён, что настоял взять её сюда, а потом решил, что она давно потеряна. Нэнси подключает её к маленькому пыльному усилителю, найденному в шкафу, и буквально впихивает её в дрожащие руки Майка. Он оглядывается по комнате, чувствуя, как все взгляды приковывают его к месту. Он выступал перед огромными толпами, перед тысячами людей, но это — другой уровень давления. Они смотрят на него так, будто вибрации его струн — единственное, что может вытащить Уилла из тьмы. Он не колеблется. Он садится на край кровати и начинает играть песню, которую Уилл назвал своей любимой, когда они впервые встретились. Ну… когда встретились во второй раз. «Я так долго смотрел на эти фотографии тебя, Что почти поверил, что они настоящие. Я так долго жил с этими фотографиями тебя, Что почти поверил, что только их и могу чувствовать.» Он поёт, но ничего не происходит. Ему всё равно, что гитара слегка расстроена или что он не разогрелся. Он просто играет дрожащими руками, его голос тонкий и сырой, потому что все в комнате смотрят на него так, будто душа Уилла зависит от этого. «Я помню, как ты стоял тихо под дождём, Пока я бежал к твоему сердцу, чтобы быть рядом. И мы целовались, когда небо рушилось, я держал тебя крепко, Как всегда держал тебя, когда ты боялся. Помню, как ты мягко бежал сквозь ночь, Ты был больше, ярче и шире, чем снег. Ты кричал на выдумку, кричал в небо, И наконец нашёл в себе смелость отпустить всё.» И вдруг глаза Уилла распахиваются. Он делает резкий, рваный вдох, как человек, вынырнувший на поверхность после почти утопления. Он смотрит на мать, затем на Джонатана, затем на Нэнси — и только потом переводит взгляд на источник звука. На Майка. Его глаза всё ещё полны ужаса, но смягчаются, когда он смотрит на него. Майк слишком напуган, чтобы остановиться. Ему кажется, что он застрял в мелодии, его пальцы движутся сами по себе, потому что тишина кажется слишком опасной. — Я в порядке, — говорит Уилл тихо, но уверенно. — Это просто кошмар. Я в порядке, Майк. Майк не может остановиться. Он не может позволить музыке закончиться. Уилл бросает взгляд на остальных — немую просьбу дать им пространство — и те начинают постепенно выходить из комнаты. Джойс задерживается на секунду, в последний раз гладит Уилла по спине, прежде чем закрыть дверь, оставляя их в тусклом, гудящем свете усилителя. Майк всё ещё играет, слова теперь превращаются в сломанный шёпот под дых. Уилл медленно подходит к нему, осторожно, словно приближается к раненому животному. «Помню, как ты падал в мои объятия, Плача о смерти своего сердца. Ты был бледен, как камень, таким хрупким, Потерянным в холоде.» Слова песни посылают знакомый ледяной холод по позвоночнику Майка. Кажется, будто его разум пытается прошептать секрет, который уже знает — правду, которую он отчаянно пытается похоронить. Но затем Уилл тянется и берёт руки Майка в свои. Его пальцы всё ещё тревожно холодные, но это прикосновение мгновенно возвращает Майка к реальности, разливая тепло по его телу. Он поднимает взгляд от струн, его глаза наконец встречаются с глазами Уилла — и музыка наконец затихает. — Я в порядке, Майк, — снова говорит Уилл, едва слышно. — Почему ты так любишь эту песню? — спрашивает Майк. Он смотрит на гитару у себя на коленях, пытаясь осмыслить слова. Он ищет скрытый смысл, карту, которая могла бы привести его обратно к тому, кем он был. Уилл на мгновение задумывается. Его брови хмурятся, мысли явно крутятся в голове, хотя выглядит он так, будто полностью истощён. В его глазах пустота, усталость, которая делает его старше на десять лет. Это пугает Майка больше, чем крики. — Я не знаю. Просто… я чувствовал с ней сильную связь, — говорит Уилл. Он выглядит совершенно измотанным, его плечи опущены под тяжестью усталости, которую не исправит никакой сон. Майк не давит дальше, хотя чувствует, как в груди гаснет слабая искра надежды. Он хочет, чтобы эта песня стала тем, что разбудит его из собственного кошмара — кошмара, в котором он настолько отстал, что даже не понимает, как помочь человеку, о котором заботится больше всего. — Нэнси сказала… ты под проклятием, — говорит Майк. Уилл выглядит встревоженным. Это резкое, внезапное изменение в его выражении, словно Майк наступил на мину, о существовании которой не подозревал. Логично, что Уилл удивлён; Майк и сам не понимает, что значит быть проклятым, и произносить это вслух — как признать, что они оказались в фильме ужасов. — Нет, это просто был кошмар. Наверное… сейчас, когда мы близко к Хокинсу, всё начинает всплывать, — говорит Уилл. Он избегает взгляда Майка, теребя выбившуюся нитку на своём пледе. Это логичное объяснение, но Майку хочется, чтобы логика действительно на него действовала. Ему хочется, чтобы возвращение в место, которое он когда-то называл домом, среди людей, которых он когда-то называл семьёй, вызвало лавину воспоминаний. Но, кроме той странной, тягучей боли в груди, когда он пел слова песни, ничего не меняется. Он по-прежнему чувствует себя чужим, который смотрит через окно на жизнь, которая должна принадлежать ему. — Хочешь рассказать мне об этом? — спрашивает Майк. Он старается говорить мягко. Он не хочет загонять Уилла в угол, но не может вынести мысли о том, что Уилл тонет в этом в одиночку, пока он сам стоит на берегу. — Я в порядке. Я бы не хотел об этом говорить, — говорит Уилл, и в его голосе звучит окончательность. Он направляется в ванную, фактически закрывая разговор и оставляя Майка сидеть в тишине с гитарой, которая вдруг кажется слишком тяжёлой. Позже тем же утром они сидят в столовой, едят вафли Eggo, которые приготовил Хоппер. Воздух густой от запаха кленового сиропа и ритмичного звона приборов о тарелки. Они обсуждают план, их голоса тихие и напряжённые, но для Майка это звучит так, будто они говорят на языке, который он понимает лишь наполовину. — Что вы им вообще сказали? — спрашивает Уилл. Он гоняет кусочек вафли по тарелке, бросая взгляд на Нэнси. Джонатан и Нэнси переглядываются, на их лицах появляются лёгкие ухмылки. Это взгляд общего прошлого — того, за чем Майк наблюдает со стороны. — Мы дали каждому разное объяснение, исходя из того, что узнали об их нынешней жизни, — говорит Нэнси, её тон чёткий и деловой. — Мы сказали Дастину, что собираем научную команду для исследования аномального электромагнитного явления в Индиане. Поскольку он учится на физике и уже сделал себе имя, он был в восторге и сразу согласился. — Лукас приезжает сюда ухаживать за своей умирающей тётей, — добавляет Джонатан. На его лице странная смесь вины и веселья. — А Макс? — спрашивает Уилл, его голос становится тише. В нём звучит тревога, от которой у Майка сжимается грудь. — Мы ничего о ней не нашли, — признаёт Нэнси, и на мгновение её уверенность даёт трещину. — Но это не значит, что её нет. У нас просто было мало времени и ресурсов. Когда всё закончится, мы её найдём. — Стив тоже приедет — на конференцию, которую мы выдумали для фирмы его отца, — говорит Джонатан. — Звучало так, будто он только и ждал повода свалить. — И Робин, возможно, тоже приедет. Не уверена, что мы её убедили, — добавляет Нэнси. — Я сказала ей, что я Делайла Рене и хочу, чтобы она участвовала в моём шоу. Она была очень скептична, так что не знаю, появится ли. — Ты говорила, что Мюррей тоже приедет, — вмешивается Хоппер. Он всё утро молчал, нависая во главе стола. — Ну да, он приедет, — говорит Нэнси. — И как вы его уговорили? — спрашивает Уилл. — Его и уговаривать не пришлось, — отвечает Джонатан, и все разражаются смехом. И снова Майк чувствует, что ничего не понимает. Смех звучит как плотная звукоизолирующая стена между ним и остальным миром. Кто вообще этот Мюррей? Почему это имя — повод для шутки? Он откусывает вафлю, но она на вкус как картон и пыль. После завтрака все расходятся по дому. Уилл выглядит отстранённым, его взгляд расфокусирован — он, вероятно, всё ещё застрял в остатках кошмара. Майк хочет подойти, снова спросить, хочет ли он поговорить, но каждый раз, когда появляется момент, мир будто разрывает их в разные стороны. — На улицу. Оба, — рычит Хоппер из коридора. — Я научу вас стрелять. Майк жалеет, что вообще согласился, в тот момент, когда в его руках оказывается пистолет. Он холодный, тяжёлый и пахнет маслом и металлом. Он не намного тяжелее его гитары, но этот вес другой. В нём есть тяжесть, которой у гитары никогда не было. Хоппер ставит их перед импровизированными мишенями — старыми банками и деревянными досками. Руки Майка дрожат. Он смотрит на сестру, которая стоит рядом с пугающим спокойствием. Она стреляет — ровный ритм выстрелов, каждый из которых точно попадает в центр. Хоппер показывает им, как заряжать и как целиться. Майк поворачивается к нему, пистолет двигается вместе с его телом, и Хоппер рявкает: — Никогда не направляй оружие на того, в кого не собираешься стрелять! Майк вздрагивает, его сердце колотится о рёбра. — По моей команде, — говорит Хоппер. Они нажимают на спуск впервые. Выстрел шокирует Майка — сильная отдача бьёт в плечо и больно отдаётся в ключице. Это точно оставит след. Звук оглушительный, в ушах остаётся высокий звон, который не утихает. Он стреляет из пистолета. Осознание этого кажется нереальным. Когда он заканчивает магазин, его мишень остаётся абсолютно целой. Ни одного отверстия. Он смотрит на мишень Уилла. Она вся изрешечена, разорвана точными попаданиями. — Как у тебя это получается? — спрашивает Майк. Он почти кричит, пытаясь перекричать звон в ушах. — Я художник. У меня твёрдая рука, — говорит Уилл, и на его губах появляется лёгкая усмешка. Хоппер кивает, говорит Уиллу, что он свободен, и отпускает его. Уилл возвращается в дом, оставляя Майка и Хоппера вдвоём во дворе. Майк стоит, ожидая новый магазин, чувствуя себя маленьким под взглядом Хоппера. — Вы двое вместе? — вдруг спрашивает Хоппер. Сердце Майка начинает биться сильнее, чем во время выстрела. Он сам не знает ответа. Они не говорили о своих отношениях с тех пор, как Уилл всё вспомнил, а Майк так и остался в неведении. У них был секс пару раз — да, — но это казалось чем-то, продиктованным отчаянным желанием вернуть Майку память. Прошлой ночью они даже не спали в одной постели. — Я… не знаю? — говорит Майк. Он видит, что Хоппер ждёт ответа, и его терпение явно на исходе. — Не знаешь, — повторяет Хоппер, его голос ровный и недовольный. Майк смотрит на него, пытаясь понять выражение лица, но, похоже, он не очень умеет читать людей. — Слушай, пацан. Я знаю, что ты ничего этого не помнишь. Но ты очень сильно ранил мою девочку. Моё последнее воспоминание о ней до всего этого — насколько ей было больно, когда она поняла, что ты её не любишь, — говорит Хоппер, делая паузу. В его голосе нет злости — только тяжесть прошлого. — Если ты так же ранишь Уилла, клянусь богом, тебе придётся научиться пользоваться этим пистолетом, — говорит Хоппер. Майк плохо читает людей — это уже известно, — но он понимает, что значат эти слова. Это угроза, да. Хоппер говорит, что убьёт Майка, если тот разобьёт сердце Уиллу. Но под угрозой есть ещё что-то. Он говорит, что одобряет. Он даёт им своё благословение, даже если оно обёрнуто в обещание насилия. Майк кивает, у него сжимает горло. Он берёт патроны, заряжает пистолет и нажимает на спуск. Пуля едва задевает край мишени, но, похоже, этого достаточно, чтобы удовлетворить Хоппера. И на данный момент этого более чем достаточно для самого Майка. ________________ Позже они все сидят в гостиной, тяжёлая, напряжённая тишина висит в воздухе. Ожидание. Затем раздаётся первый стук. Звук разносится по дому, как выстрел. Уилл встаёт, чтобы открыть дверь, а Майк наблюдает, его желудок скручивает узлом. Входит фигура — мужчина, которого Майк мгновенно узнаёт по рисункам Уилла. Лукас. Лукас стоит в дверном проёме, застыв, глядя на Уилла. Долгое мгновение никто из них не говорит, воздух густ от пяти лет потерянного времени. Затем глаза Лукаса расширяются, искра узнавания разгорается в пламя. — Уилл? — выдыхает он. Прежде чем Уилл успевает ответить, Лукас бросается к нему, обхватывает руками и сжимает в сокрушительном объятии. Ты серьёзно, блядь? — Ты помнишь? — голос Уилла тихий, приглушённый его плечом. Майк чувствует резкий, горячий укол ревности. Не потому, что Лукас красив — хотя он красив, в грубом, приземлённом смысле — а потому, что Лукас помнит. Он вспомнил, просто взглянув на Уилла, а Майк сделал гораздо больше, чем просто смотрел на него, и всё равно не вспомнил. У Лукаса есть доступ к версии Уилла, к которой Майк не может прикоснуться. Он смотрит, как Лукас держит Уилла так крепко — объятие, которое говорит я думал, что больше никогда тебя не увижу — и Майк чувствует себя призраком на чужой вечеринке. — У меня было странное чувство всю дорогу сюда… всё казалось таким знакомым, — говорит Лукас, наконец отстраняясь, но не убирая рук с плеч Уилла. Он оглядывает комнату, его взгляд падает на остальных. Он выглядит совершенно ошеломлённым. — Майк? — выдыхает Лукас. Он бросается к нему и сжимает его в ещё более крепком объятии. Майк остаётся неподвижным, его руки беспомощно висят по бокам. Он чувствует себя самозванцем в собственной коже. — Он не… помнит, — тихо говорит Нэнси со стороны. — Но так приятно тебя видеть, Лукас. Прости, что мы солгали, чтобы заманить тебя сюда. — Я чувствовал, что это ложь, — говорит Лукас, вытирая глаза, садясь на диван. — Но всё равно приехал. Было ощущение… будто что-то зовёт меня обратно. Он замолкает, явно теряясь в нахлынувших воспоминаниях. Затем он поднимает взгляд, и его выражение становится острым от боли. — Макс. Уилл рассказывал Майку о них — как они были вместе, когда мир рухнул. — Мы не знаем, где она, — мягко говорит Нэнси. Лицо Лукаса опускается, на нём появляется маска вины. — Что такое? — спрашивает Уилл, наклоняясь ближе. — Я… я помолвлен, — говорит Лукас. В комнате воцаряется мёртвая тишина. Все смотрят на него с смесью шока и ужаса. Объективно это имеет смысл. У него было пять лет, чтобы построить жизнь, двигаться дальше. Майк понимает, как ему повезло, что он влюбился в Уилла, а не в кого-то чужого, но реальность жизни Лукаса напоминает, как много они все потеряли. — Тебе не нужно ничего решать прямо сейчас, — говорит Уилл, его голос остаётся ровным, несмотря на напряжение. — Ты только что всё вспомнил. Дай себе время. Я вспомнил несколько дней назад, и у меня до сих пор полный бардак. Бардак? — думает Майк. Он говорит о воспоминаниях или о своих чувствах к нему? — Почему мы забыли? — спрашивает Лукас. — Мы думаем, что Векна заставил нас забыть, чтобы мы перестали ему мешать, — объясняет Нэнси, её взгляд скользит к Майку. — И мы думаем, что близость к Хокинсу разрушает это заклятие. Ты тоже вспомнишь, Майк. Я уверена. Может, уже завтра, когда мы действительно доберёмся до Хокинса. Майк ничего не говорит. Он уже слышал это обещание. Снова раздаётся стук. Нэнси спешит к двери. Это лицо Майку незнакомо — должно быть, Робин. У неё короткие растрёпанные волосы и одежда настолько яркая, что выглядит как намеренный протест против мрачности дома. — Ты не Делайла, — говорит она, прищурившись на Нэнси. Затем в дом заходит ещё одна фигура. Мужчина. Очень, очень красивый мужчина. Майк всегда умел замечать красивых мужчин. Он раньше видел их в толпе или на занятиях и ловил себя на том, что его взгляд задерживается на них дольше, чем когда-либо на девушках. Теперь он знает почему, но этот мужчина — совсем другой уровень. У него густые, идеально уложенные волосы, словно живущие своей жизнью, ловящие тусклый свет коридора. На нём обтягивающие джинсы и поло, подчёркивающее стройное, спортивное тело. Уилл толкает Майка локтем, шёпотом, резко: — Ты пялишься! — Я не пялюсь, — шипит Майк в ответ, но чувствует, как жар поднимается по шее. Мужчина останавливается и встречается взглядом с Робин. Они смотрят друг на друга, воздух между ними вибрирует от внезапной, сильной связи. Они что, влюблены? — думает Майк. Это выглядит как осознание, способное перевернуть всю жизнь. — Стив? — выдыхает Робин, её голос дрожит. — Робин? — отвечает он. Они бросаются друг к другу, плачут, цепляясь, будто боятся, что другой исчезнет. — Дай угадаю, — бормочет Майк, его голос пропитан сарказмом, скрывающим дискомфорт. — Они тоже родственные души? — Платонически, — отвечает Джонатан. Робин и Стив одновременно поворачиваются к Майку: — С большой буквы П. Майк больше не выдерживает. Встречи, слёзы, общее прошлое, из которого он полностью исключён — это душит. Он встаёт и тихо выходит через заднюю дверь, стараясь быть незаметным. Он идёт во двор и забирается на батут. Он грязный, покрыт слоем пыли Индианы и сухими листьями, но ему всё равно. Он ложится, глядя в серое небо. Через мгновение батут слегка проседает. Он чувствует рядом тёплое присутствие Уилла. Уилл ложится рядом, их плечи соприкасаются, дыхание постепенно выравнивается в тяжёлый, синхронный ритм. — Облачно, — наконец говорит Уилл. Майк смотрит на облака, думая, почему они не выглядят как их облака. — Ага. — Всё будет хорошо, Майк, — говорит Уилл. Звучит так, будто он пытается убедить не только Майка, но и себя. Его голос тонкий, хрупкий. Майк ничего не говорит — ему уже почти нечего сказать. — Что тебе раньше сказал Хоппер? — спрашивает Уилл. — Он предупредил меня не разбивать тебе сердце так, как я разбил сердце Джейн, — ровно отвечает Майк. — О. — Я знаю, что разбиваю тебе сердце каждый раз, когда не могу тебя вспомнить, — говорит Майк, чувствуя, как вина гложет его изнутри. — Может, нам стоит… держаться на расстоянии, — говорит Уилл. Эти слова — нож в грудь. Его голос испуганный, отстранённый. — Пока всё не закончится. Может, так будет проще. Майк чувствует, как мир наклоняется. Ему обязательно нужно было сорваться и всё сделать про себя. Ему обязательно нужно было оказаться единственным достаточно тупым, чтобы не помнить. — Прости, — говорит Майк, и слова звучат пусто в тысячный раз. — Я не злюсь, Майк. Я просто… я хочу найти свою сестру. Это всё, о чём я сейчас могу думать. Я не могу искать её, когда всё, о чём я думаю — это ты, — говорит Уилл. Он не злится — он звучит просто измотанным и умоляющим. — И наши друзья не знают, что я гей, Майк. Они точно не знают, что ты тоже. Нам стоит просто… поставить всё на паузу. Мы разберёмся, когда всё закончится. Эти слова имеют идеальный смысл — и именно поэтому так больно. Майк знает только Нэнси и Уилла. Мысль о том, чтобы потерять свой единственный якорь, единственного человека, который заставляет его чувствовать себя настоящим человеком, пугает. Но он видит страх в глазах Уилла — серые облака неба отражаются в его тёмных зрачках. Он не хочет быть причиной, по которой Уилл сломается. — Ладно, — говорит Майк, поворачиваясь на бок, чтобы посмотреть на Уилла. — Просто знай, что я люблю тебя. Что бы ни случилось завтра. Я люблю тебя. Он надеется, что эти слова принесут хоть какое-то утешение. Не приносят. Взгляд Уилла становится ледяным, его лицо полностью закрывается. Он лишь кивает, и одна слеза срывается и скользит по виску. Затем он встаёт и уходит, оставляя Майка одного в пыли. Майк остаётся там на часы. Он наблюдает, как облака сменяют друг друга в бесконечном, бессмысленном цикле. Это не ощущается как дом. Потому что дело никогда не было в Индиане, или Хокинсе, или в чёртовых облаках. Дело всегда было в Уилле. Когда Майк наконец возвращается в гостиную, там уже сидит новый парень. Он ниже остальных, с копной длинных кудрявых волос и любопытными голубыми глазами. На нём футболка AC/DC — этого достаточно, чтобы Майк решил, что он ему нравится. Это Дастин. Разговор на этот раз другой. Они не объясняют план — они объясняют историю. Майк прислоняется к дверному косяку, наблюдая, как они рассказывают Дастину про Изнанку и монстров. Дастин просто кивает, задаёт точные, технические вопросы и выглядит ещё более запутавшимся, чем Майк. Майк внезапно чувствует к нему тёплую симпатию. Он больше не единственный, кто ничего не понимает. — Там действительно есть электромагнитная аномалия? — наконец спрашивает Дастин. — Ну, скорее всего, — говорит Нэнси с привычной уверенностью. — Тогда я в деле, — говорит Дастин. Уилл и Лукас уходят в комнату Майка, чтобы разложить матрасы, и Майк остаётся наедине с Дастином. Ему ненавистно, как сильно его задевает то, что Уилл выбирает быть с кем-то другим, а не с ним. — AC/DC, да? — говорит Майк, пытаясь наладить контакт с этим незнакомцем, который, как предполагается, его лучший друг. Дастин окидывает его взглядом — его пальцы, футболку Metallica, медиатор на шее, который для него сделала Холли. — Ты играешь на гитаре? — И не только, — говорит Майк, перебирая медиатор. — Я играю на клавишах. В группе, — говорит Дастин с ухмылкой. — Это круто, чувак. Я тоже в группе, — отвечает Майк. Это облегчение — найти хоть какую-то точку соприкосновения. Лукас, спортсмен, которым Уилл, кажется, так восхищается, не выглядел как человек, которому есть что сказать. — Ты гитарист? — спрашивает Дастин. — Нет, вообще-то я барабанщик. А ты какую музыку играешь? — Метал, в основном, — говорит Дастин. Майку не нравится, что Дастин уже круче него. — А ты? — Рок, — говорит Майк. — Круто. — Круто. Робин, Стив, Нэнси и Джонатан заходят в комнату, смеясь, словно этих пяти лет никогда и не было. Они выглядят так, будто могут просто продолжить свою жизнь. Майк и Дастин смотрят, как они проходят мимо и поднимаются наверх. — Ты тоже не помнишь? — спрашивает Дастин. — Я всё перепробовал, — говорит Майк. — Я просто… не могу. — Что ты пробовал? Майк думает о сексе с Уиллом — отчаянных, пропитанных потом попытках вызвать воспоминание. Уилл просил держать это в секрете. — Уилл пытался показывать мне вещи. Знакомые вещи. Воссоздавать воспоминания. Это не сработало. Все говорят, что здесь начинают вспоминать, но у меня — ничего. Дастин выглядит так, будто его мозг обрабатывает тысячу зацепок одновременно. Он молчит. Уилл и Лукас выходят из комнаты, смеясь над шуткой, которую Майк не понимает. Лукас помолвлен с девушкой, но Майку всё равно больно видеть, насколько Уиллу с ним комфортно. Уилл говорил, что они с Майком были ближе всех — так почему он отталкивает его? Почему ведёт себя так, будто Майк — чужой? — Эй, ребята. Мы с Уиллом подумали, что можем посидеть вместе — вчетвером. Может, это поможет вам двоим вспомнить. Мы же были оригинальной Партией, — говорит Лукас. В его голосе есть надежда, почти хрупкая. Майк закатывает глаза — защитная реакция. — Ну давай, Майк. Что ты теряешь? — спрашивает Уилл. Он ловит взгляд Майка, и в нём тихая, умоляющая настойчивость, которой Майк никогда не может сопротивляться. Майк вздыхает и поднимается. Он не может сказать Уиллу «нет» — начинает понимать, что никогда и не мог. Они уходят в комнату Майка — пространство, тесное и наполненное историей. Кровать — та самая, на которой Уилл спал прошлой ночью — окружена тремя матрасами на полу. Это похоже на сцену из детской ночёвки, но лица — старше, с шрамами. Они садятся кругом на полу, и неловкая тишина тянется, пока не становится почти невыносимой. — Что ты помнишь последним? — наконец спрашивает Лукас Уилла. Он наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени, глядя на него с глубокой сосредоточенностью. Уилл смотрит на свои руки, его лоб нахмурен, будто он пытается прочитать выцветающий текст. — Я помню, как Хокинс раскололся. Я помню это… тяжёлое, удушающее чувство. Как будто воздух стал свинцом. Я чувствовал его, — шепчет Уилл. Температура в комнате словно падает на десять градусов. Майк чувствует знакомый холод, ползущий по позвоночнику. Слушать, как Уилл говорит об этом ужасе, заставляет Майка хотеть протянуть руку и спрятать его в собственной тени. — Последнее, что я помню — это как Макс умирает у меня на руках, — говорит Лукас. Его голос ровный, но глаза стеклянные. Майк внезапно чувствует резкий прилив эмпатии. — Но я знаю, что она не умерла. Что-то её спасло. — Джейн, — говорит Уилл. Имя зависает в воздухе, и Лукас с Дастином резко поворачивают головы к нему. — В смысле? — спрашивает Лукас. — Мы были в Калифорнии той весной. Помнишь? — спрашивает Уилл, и Лукас медленно кивает. — Джейн нашла Макс на расстоянии. Она вошла в её разум и сразилась там с Векной. Она сделала что-то… она протянулась в темноту и вытащила Макс обратно. Они все погружаются в растерянную тишину, пытаясь собрать пазл, в котором половины деталей всё ещё нет. — А что насчёт меня? Какое твоё последнее воспоминание обо мне? — спрашивает Дастин, переводя взгляд с Лукаса на Уилла. Уилл поднимает глаза, и внезапная искра озарения стирает усталость с его лица. Он смотрит на Майка, его взгляд ищущий, почти отчаянный. Он тянется и хватает Майка за запястье, его пальцы холодные, но хватка крепкая. — Ты умеешь играть “Master of Puppets”? — спрашивает Уилл. Ответ — инстинктивное «да». Это была одна из первых песен, которые Майк освоил — сложный, агрессивный ритм, идеально совпадающий с хаосом в его голове. Но он не понимает, при чём здесь это. Он кивает, и Уилл протягивает ему синюю гитару, не отрывая взгляда, будто пытается передать воспоминание силой воли. Майк берёт гитару. Он провёл весь день, тщательно её настраивая, готовясь к очередному кошмару, желая быть готовым. Он берёт первый аккорд, и тяжёлый, агрессивный рифф заполняет маленькую комнату. По мере того как музыка нарастает, Майк смотрит на Дастина. Это похоже на наблюдение за обрушением здания в замедленной съёмке. Лицо Дастина меняется от любопытства к ошеломлённому, обнажённому восхищению, а затем к полному эмоциональному разрушению. К тому моменту, когда Майк берёт последнюю ноту, Дастин рыдает, закрыв лицо руками, его тело трясётся под тяжестью воспоминания, которое эта песня вытащила на свет. — Всё было настолько плохо? — спрашивает Майк, в его голосе нервный сарказм. Он не знает, как справляться с этим. Уилл и Лукас сразу двигаются к Дастину, обнимая его так, словно их связывает древняя, глубокая связь. — Что случилось? — снова спрашивает Майк, гитара тяжело лежит у него на коленях. — Когда мы сражались с Векной, Дастин был с нашим другом Эдди в Изнанке, — объясняет Лукас, его голос тяжёлый. — Эдди играл эту песню. На крыше трейлера, окружённый монстрами. Он делал это, чтобы выиграть нам время. — Это было эпично, — выдыхает Дастин, вытирая глаза рукавом. — Самое металическое, что я когда-либо видел. Майк снова чувствует этот укол изоляции. Он снова один в темноте, наблюдатель чужого героизма. — Он умер? Все трое кивают — синхронно, мрачно. — Он был моим другом тоже? — тихо спрашивает Майк. — Ты его обожал, — говорит Дастин, поднимая на него покрасневшие глаза. — Мы оба. Дастин делает рваный вдох, оглядывая комнату, будто ищет призрак Эдди. Майк не может скрыть разочарование — его лицо опускается, когда он осознаёт, что ещё одна часть его исчезла. Уилл, заметив это, тянется и кладёт ладонь ему на колено. Это простой жест, но он ощущается как электрический. Майк не двигается. Он не дышит. Он просто позволяет теплу руки Уилла удерживать его на месте. Разговор постепенно уходит в другое русло — план на завтра, детали поездки — но вес этой ладони не исчезает. В какой-то момент близость становится слишком ощутимой. Майк опускает свою руку, кладёт ладонь поверх руки Уилла, проводя по костяшкам пальцев. По другую сторону круга Лукас замолкает на полуслове. Его взгляд падает на колено Майка, затем резко поднимается к его лицу. — Я так и знал! — выкрикивает он. Уилл вздрагивает, мгновенно убирая руку, словно его поймали на преступлении. — Что? — спрашивает он, его голос выше обычного, щёки заливает яркий румянец. — Дастин, ты должен мне пять баксов, — объявляет Лукас с победной ухмылкой. — О чём ты вообще? — спрашивает Дастин, всё ещё немного ошеломлённый. — Пари! Мы заключили пари, когда нам было лет двенадцать, помнишь? Дастин моргает, явно перебирая восстановленные воспоминания. Затем его глаза расширяются, и он смеётся: — О боже. Ты прав. Я должен тебе пять баксов. — Какое пари? — спрашивает Уилл. Теперь он выглядит по-настоящему задетым, его смущение превращается в защитную реакцию. — Мы с Дастином поспорили в шестом классе насчёт тебя и Майка, — говорит Лукас, качая головой. — Я сказал, что ты наконец поймёшь, что влюблён, когда поступишь в колледж или типа того. — А ты думал, что мы вообще не будем вместе? — спрашивает Уилл Дастина, его голос слегка дрожит. Дастин разражается смехом. — Нет, Уилл! Я сказал, что вы сойдётесь гораздо раньше. Типа, ещё в средней школе. Вы двое были настолько мучительно медленными, что я не могу поверить, что забыл, что у меня на это были поставлены деньги. Дастин вытаскивает из кармана помятую купюру в пять долларов и хлопает ею в руку Лукаса. — Мы не вместе! — протестует Уилл, но ложь звучит неубедительно в тесной комнате. — Я начинаю думать, что моя прошлая версия была поразительно, невероятно тупой, — говорит Майк. Это горькое осознание — что все вокруг понимали его сердце лучше, чем он сам. — Ага, так и было, — соглашается Лукас со смехом. — Почему? — спрашивает Майк, наклоняясь вперёд. Ему нужны доказательства. Ему нужно понять масштаб того, что он потерял. — Почему вы думали, что мы были влюблены? Тогда, когда мы были… детьми? — Ты точно хочешь это знать? — спрашивает Дастин. Его выражение тревожное, будто он собирается раскрыть тайны, к которым Майк может быть не готов. — Хочу, — говорит Майк почти шёпотом. — Тогда начнём с самого начала, — говорит Лукас, и его тон становится почти повествовательным. — Ты всегда ревновал, когда дело касалось Уилла, Майк. Всегда. Тебе нужно было быть к нему ближе всех. Ты делился с ним секретами, которые нам не рассказывал. А когда он пропал… ты был потерян. Ты не спал, не ел. Ты проводил каждую секунду либо в поисках его, либо глядя на его пустой стул. — А когда мы наконец нашли его, — добавляет Дастин, — ты не отходил от него в больнице несколько дней. Нам даже не разрешалось садиться на стул рядом с кроватью, потому что это было твоё место. Ты был как сторожевой пёс. — И потом была Эл, — говорит Лукас, его голос становится серьёзным. — Когда вы были вместе, ты даже не мог смотреть Уиллу в глаза. Будто чувствовал вину за то, что у тебя есть девушка, как будто это предательство. Помнишь ту огромную ссору в день, когда Эл рассталась с ним? Майк заставил меня ехать с ним на велосипеде к тебе домой посреди настоящей бури, просто чтобы извиниться. Ты не мог вынести мысли, что причинил ему боль, Майк. Вот тогда я понял. Я понял, что ты заботишься о нём намного глубже, чем о Эл. — Это не круто, чувак, — бормочет Уилл, опуская взгляд. — Но это правда, Уилл, — говорит Лукас, и его весёлость сменяется серьёзным, тяжёлым взглядом. — Когда ты уехал в Калифорнию… Майк совсем слетел с катушек. Ты этого не видел, но он был пустой оболочкой человека. — Я был? — спрашивает Майк. Каждое слово ощущается как вытянутый из груди шов. — Да. Ты пытался звонить ему весь день, каждый день, — объясняет Лукас. — На каждой перемене ты был у телефона-автомата. Приходил домой — и снова звонил. Твоя мама даже начала брать с тебя деньги за телефон, потому что счёт был огромный. И каждый раз, когда ты не мог дозвониться — потому что линия была занята или Джойс говорила — ты просто падал на диван в полном отчаянии. Ты был невыносим. Мы думали, ты страдаешь из-за Эл, но Эл даже не могла с тобой говорить. Тогда мы поняли — дело в Уилле. — Я правда думал, что ты вернёшься из той поездки в Калифорнию и наконец признаешь, что влюблён в него, — говорит Дастин. — Я правда думал, что выиграю это пари. — Возможно, так и было бы, — тихо говорит Майк. — В смысле? — В смысле, кто знает — возможно, я бы понял это тогда. Если бы не эта история с памятью, — говорит Майк, глядя прямо на Уилла. — Ты не можешь этого знать, Майк, — говорит Уилл, и его голос ломается. Он выглядит испуганным той надеждой, которую Майк даёт. — Ты не слышал, что они говорят, Уилл? — спрашивает Майк. — Это всего лишь их мнение, — резко говорит Уилл, вставая. Его глаза наполнены слезами. — Нет, Уилл. Это не так, — мягко говорит Дастин. — Я знаю Майка с детства. Я никогда не видел, чтобы он любил кого-то так. Никогда. Лицо Уилла сминается. С его губ срывается тихий всхлип, и прежде чем кто-то успевает что-то сказать, он разворачивается и выбегает из комнаты. Майк сидит секунду, парализованный внутренним конфликтом. Уилл просил дистанции. Уилл просил пространства. Но последние десять минут кричат ему, что дистанция — последнее, что им нужно. Он не может позволить ему плакать одному. Майк бросает гитару и идёт за ним. _________________________________ Закат растекается по горизонту, окрашивая открытое поле в синевато-фиолетовый цвет, когда Майк наконец догоняет его. Уилл стоит спиной, его силуэт резко выделяется на фоне угасающего света. — Уходи, Майк, — говорит Уилл. Его голос тонкий, уносимый ветром. — Пожалуйста, не отталкивай меня, Уилл, — говорит Майк, осторожно делая шаг вперёд. Трава шуршит под его ботинками — единственный звук в внезапной зловещей тишине. — Я не могу, Майк. — Уилл делает шаг назад, словно расстояние — это физический барьер. — Почему ты так делаешь? — требует Майк. Он тянется к нему, его пальцы почти касаются рукава Уилла, но тот снова отдёргивается. И тогда до Майка доходит — Уилл весь день напряжён, словно натянутая струна. С того самого кошмара, с того момента, как они ступили в Индиану, он ведёт себя так, будто Майк — болезнь, которой он боится заразиться. — Что ты видел, Уилл? — спрашивает Майк. Ему не нужно уточнять. Они оба знают, о каком кошмаре речь. — Я сказал, что не хочу об этом говорить, — резко отвечает Уилл. Внезапный раскат грома разрывает небо. Уилл вздрагивает, его плечи поднимаются к ушам. Почти сразу начинают падать тяжёлые капли дождя, оставляя тёмные пятна на их одежде. — Попробуй, — говорит Майк, подходя ближе. Дождь усиливается, отбивая ритм, похожий на его бешеное сердцебиение. — Ты не поймёшь, Майк, — говорит Уилл, наконец поворачиваясь к нему. Его глаза красные, воспалённые, волосы уже прилипают ко лбу. — Почему? Потому что я не помню? — Да! — кричит Уилл. Ливень обрушивается мгновенно. — Именно поэтому! — Это нечестно, Уилл! Я стараюсь! — кричит Майк сквозь дождь. — Я не могу так, Майк! Я не могу стоять здесь и делать вид, что мои чувства в порядке, когда ты разбил сердце моей сестры! — Это было пять лет назад, Уилл! Я уверен, она уже пережила это — как Лукас, как все! — А если нет? А если она увидит нас и возненавидит меня? — голос Уилла срывается. — Посмотри, насколько всё было очевидно тогда. Все знали, кроме нас! — Тогда нам не нужно ничего делать! Я просто хочу, чтобы ты был честен со мной! Скажи, что у тебя в голове! — Я не могу просто говорить с тобой! Я не могу делать вид, что мы лучшие друзья! — А я схожу с ума, Уилл! — Майк подходит ближе. — Я не могу быть рядом с тобой и не чувствовать к тебе ничего. Не могу. И, судя по их словам, никогда не мог! — А я не могу быть рядом с тобой и притворяться, что я не безумно в тебя влюблён, Майк! — выкрикивает Уилл. Майк не даёт ему отступить. Он резко подаётся вперёд, хватает Уилла за мокрую ткань куртки и притягивает к себе в отчаянный, сбивчивый поцелуй. Они сталкиваются — хаотично, неровно, зубы, слёзы, дождь. Всё смешивается. Руки Майка скользят по мокрым волосам Уилла, пальцы впиваются, будто он может удержаться за реальность. Он прижимает его ближе, так, что их груди сталкиваются. Майк целует его с жадностью, почти на грани грубости, будто пытается вернуть утраченные воспоминания через физическое ощущение. Уилл стонет в поцелуе — звук ломкий, нуждающийся, проходящий сквозь всё тело Майка. Его руки, до этого застывшие, поднимаются и сжимают ткань футболки Майка, притягивая его ещё ближе. Буря бушует вокруг них, но внутри их объятий — только жар. Язык Майка касается губ Уилла, будто он пытается запомнить его заново. Каждое прикосновение — как откровение, как осколок, возвращающийся на место. На несколько секунд остаётся только ритм их сердец и отчаянная надежда, что этого будет достаточно, чтобы спасти их. Затем внезапный свет фар прорезает темноту. Машина заносится во двор, колёса разбрасывают гравий и грязь. Двигатель глохнет с хрипом, и из неё вылезает мужчина. Он выглядит растрёпанным, обезумевшим — почти психом. На секунду он замирает у машины, щурясь сквозь ливень на двух переплетённых в поле парней. Майк и Уилл отрываются друг от друга, задыхаясь и дрожа, и холодный воздух врывается между ними, как незваный гость. — Мюррей? — говорит Уилл, его голос дрожит и звучит почти по-детски. — Малыш Байерс? — окликает мужчина, его голос хриплый и резкий. Он поправляет шляпу, его взгляд метается между ними — холодный, наблюдательный. Он оценивает сцену: дождь, отчаянную близость, выражение общего ужаса на их лицах. — Я сам зайду, — бормочет Мюррей скорее себе, чем им, и направляется к дому, не сказав больше ни слова. Его шаги хрустят по мокрому гравию, этот ритмичный звук подчёркивает внезапную, мучительную тишину между Майком и Уиллом. В тот момент, когда Мюррей исчезает за входной дверью, чары рушатся. Уилл отшатывается, будто прикосновение Майка стало ожогом. Майк тянется к нему, его рука дрожит — отчаянный рефлекс, попытка удержать, пока тот не спрятался за невидимыми стенами, которые строил весь день. — Уилл, — говорит Майк. Имя выходит жалким, рваным шёпотом и почти сразу тонет в гуле бури. — Это была ошибка, — говорит Уилл. Его голос ровный, лишённый той страсти, что питала поцелуй секунды назад. Слёзы всё ещё текут по его лицу, неотличимые от дождя. — Ты сказал… ты сказал, что ничто никогда тебя не отпугнёт, — бормочет Майк, цепляясь за эти слова, как утопающий за обломок. — Что? — спрашивает Уилл, нахмурившись. Ему приходится наклониться, чтобы расслышать Майка сквозь гром, но он всё равно держит тело повернутым в сторону, готовый бежать. — Ты сказал это. Ты сказал: «Я не думаю, что есть что-то, что ты мог бы сделать, чтобы отпугнуть меня». Ты обещал, — говорит Майк, бросая ему это воспоминание. Это единственный кусок их общего прошлого, который у него есть — голос Уилла, несколько ночей назад, уверенный и спокойный. Уилл долго, мучительно смотрит на него. Дождь хлещет по его лицу, и на секунду Майку кажется, что он видит того старого Уилла — того, кто смотрел на него так, будто он центр вселенной. Но затем свет в его глазах гаснет. — Похоже, я ошибался, — говорит Уилл. Эти слова бьют сильнее ветра. Прежде чем Майк успевает ответить, прежде чем успевает умолять или кричать, Уилл разворачивается и идёт к дому. Он не оборачивается. Он оставляет Майка стоять посреди поля, с тяжёлой от воды одеждой, с кожей, всё ещё помнящей призрак поцелуя, который теперь кажется жестокой иллюзией. Майк остаётся стоять, не двигаясь, пока дождь превращается в ледяную завесу, стирающую мир до пустоты. Жар поцелуя исчезает, сменяясь холодом внутри, который не согреет ни одно одеяло. Он думает о Мюррее — человеке, который не видел их годами, и всё равно вспомнил. Даже почти незнакомец имеет карту этого мира, в то время как Майк всё ещё блуждает во тьме, натыкаясь на острые края жизни, которую не может вернуть. Он стоит один в грязи Индианы, пытаясь понять, что в нём сломано настолько глубоко, что даже самая сильная любовь не может вернуть свет. ____________________________________ На следующее утро Хоппер устраивает всем жёсткое пробуждение. Глаза Майка сразу распахиваются — его и будить не нужно, он не спал ни секунды. Всю ночь он ворочался на матрасе, застряв в круге сожаления, самоненависти и фантомного тепла поцелуя, который теперь ощущается как приговор. Всё самое лучшее. Но в основном он всю ночь слушал дыхание Уилла. Он лежал абсолютно неподвижно, охраняя тишину, следя за тем, чтобы сон Уилла не тревожили кошмары. Сегодня ночью их нет — нет криков, только неглубокое, ровное дыхание, которое будто привязывает Майка к земле. Он резко садится, тело ноет, и спотыкаясь идёт в ванную. Он плескает ледяную воду на лицо снова и снова, пока холод не приводит его хоть немного в чувство, хотя в зеркале на него смотрит незнакомец. На кухне его ждёт тройной эспрессо. Рядом — маленькая записка от руки: Я знаю, что ты не спал. Прости. Майк выпивает его одним глотком. Жидкость тёмная, обжигающая. Это уже даже не кажется противным. Похоже, к любой горечи можно привыкнуть, если глотать её достаточно долго. Когда они делятся на группы, Майк понимает — это не случайность, что их с Уиллом разделили. Пауза уже действует. Майк оказывается в команде со Стивом, Дастином, Джонатаном и Нэнси. Они едут к южной границе Хокинса, где, по слухам, пять лет назад огромные врата разорвали землю. В отличие от поездки из Индианы, эта наполнена привычными, острыми перепалками людей, которые, судя по всему, совсем не изменились. Стив за рулём, его пальцы сжаты на руле до побелевших костяшек, а Дастин на пассажирском сиденье буквально вибрирует от энергии. — Я просто говорю, что наблюдаемая электромагнитная вариация указывает на многомерный эффект просачивания, который противоречит классической ньютоновской физике, — говорит Дастин, размахивая прибором. — Если мы сможем изолировать частоту гула врат, мы, возможно— — Хендерсон, ради всего святого, заткнись, — стонет Стив, потирая виски. — Слишком рано для слов вроде «ньютоновский» и «вариация». Не у всех есть диплом по физике. — О, извини, Стив. Большому страшному бизнесмену наука кажется слишком «обременительной» для его корпоративного мозга? — парирует Дастин с сарказмом. — Как там фирма, кстати? Тебе дают золотую звёздочку каждый раз, когда ты подаёшь налоговую декларацию за папочку? Или ты просто весь день следишь, чтобы галстук ровно висел? — Это уважаемая работа, мелкий засранец, — огрызается Стив, но без настоящей злости. — Она оплачивает вещи. Например, машину, в которой ты сейчас едешь. В отличие от твоих «исследований», которые заключаются в жизни в подвале и разговорах с камнями. — Я физик, Стив! Я буквально исследую разрушение нашей реальности! — Ты огромный ботан, который с рассвета трындит про протоны, — отвечает Стив. — Я скучаю по версии тебя, которая просто хотела играть в Dungeons & Dragons. По крайней мере, тогда было тише. Майк сидит сзади, прижавшись к холодному стеклу. Смотреть на их перепалки — особый вид пытки. Он не понимает их динамику. Они бросаются оскорблениями, будто хотят ранить, а потом смеются — и Майк не может уловить ритм. Когда они прибывают, мир выглядит вывернутым наизнанку. Земля расколота, огромные трещины зияют, будто сама почва пытается кричать. Воздух неправильный — густой, холодный, пахнет озоном и гнилью. Крошечные белые частицы, похожие на радиоактивный снег, медленно падают с неба. Все замолкают. Шутки исчезают мгновенно, уступая место тяжёлому, ледяному ужасу. Они выходят из машины и идут вглубь города, медленно продвигаясь через руины того, что когда-то было жилым районом. Майк держит взгляд опущенным, избегая огромных светящихся трещин в асфальте, которые пульсируют низким, почти живым гулом. Вдруг его взгляд цепляется за спутанный ком ржавого металла в канаве у обрушенного крыльца. Он останавливается. Его сердце замирает — не от страха, а от резкого, внезапного узнавания. Это велосипед. Schwinn — или, по крайней мере, был им. Рама погнута, руль искривлён, но сам вид бьёт по Майку, как физический удар. На долю секунды серая пелена в его голове истончается. Он видит вспышку света — мерцающую фару в лесу. Слышит бешеное кручение педалей и высокий смех мальчишек. Чувствует ветер на лице и яростную, защитную любовь к тому, кто едет рядом. Я помню, — думает он, задыхаясь. Я делаю это. Наконец— И тут ощущение, будто раскалённая игла вонзается в основание его черепа, разбивает образ. Картинка рассыпается в статический шум, сменяясь мучительным давлением за глазами. Тик. Майк задыхается, хватаясь за голову. Тик. Тик. — Ребята? — голос Майка сухой, хриплый, а фантомная радость воспоминания превращается в ледяной ком в желудке. Все оборачиваются к нему, их лица бледнеют в болезненном, неестественном свете. — Как вы говорили… какой у Векны фирменный звук? — Часы, — говорит Нэнси, её глаза расширяются. Майк пытается вдохнуть, но воздух кажется свинцом в лёгких. Теперь он уверен. Этот звук был не в памяти — он был в воздухе, вибрировал в самих костях. Он слышит размеренное, механическое тиканье тяжёлых напольных часов прямо у уха, хотя вокруг — только руины. — Почему, Майк? — спрашивает Стив. В его голосе резкая тревога. Он делает шаг к Майку, тянет руку. Майк вдруг ясно понимает, что имела в виду Нэнси — Стив действительно как «мама» группы. Он выглядит напуганным за него, нахмуренным, защитным. Как обеспокоенная мать. И всё равно чертовски красивым. — Да без причины, — отвечает Майк, его голос пропитан испуганным, горьким сарказмом. Но голос подводит его, когда мир начинает искажаться и течь, а ржавый велосипед превращается в клубок чёрных, извивающихся лоз. — Майкл… Голос — влажный, вязкий рык, будто звучащий прямо из его нейронов, вибрирующий в зубах. Майк моргает — и мир разбивается, как стекло. За одно мгновение серый лес исчезает. Он стоит в пространстве густого, болезненно-красного цвета. Атмосфера душит, насыщенная запахом старой крови, серы и чего-то сладковато-гнилого, как мясо, нагретое солнцем. Под ногами не земля — живая плоть, пульсирующая, покрытая толстыми чёрными лозами, которые извиваются, как гнездо слепых змей. Над ним — небо, закрученное в яростный вихрь багровых облаков и плавающих обломков. — Давно не виделись, Майк, — гремит голос, проникая в сам костный мозг, заставляя зубы ныть. Майк резко оборачивается, сердце колотится так, будто сейчас проломит рёбра. В нескольких шагах он видит тело ребёнка. Мальчик в красно-жёлтом пальто — том самом, из историй, из кошмаров. Он лежит лицом вниз в грязи. Когда Майк подходит, запах разложения ударяет, как физический удар — влажная земля, гниющее мясо, забивающее горло. — Уилл?.. — шепчет Майк, голос дрожит. Тело дёргается с мерзким влажным звуком. Медленно переворачивается, и у Майка подступает рвота. Лицо Уилла — воплощение ужаса, настолько отвратительное, что разум Майка почти ломается. Кожа бледно-серая, полупрозрачная, сползает пластами, обнажая сырые мышцы и кости. Чёрные, смоляные вены пульсируют на шее, а в пустых глазницах копошатся мелкие бледные существа — личинки или слепые змеи. Крик застревает у Майка в горле. Это тот, кого он искал. Тот, кого он целовал под дождём несколько часов назад. И теперь — это анатомический кошмар. Тело садится, челюсть висит под неестественным углом, удерживаемая только нитями гнили. — Посмотри, что ты со мной сделал, Майк, — говорит оно голосом Уилла, искажённым, с глухим шипением. — Почему ты не пришёл за мной? Почему оставил гнить во тьме, пока забывал, что я вообще существую? Ты оставил меня. Ты всегда меня оставляешь. Колени Майка ударяются о пульсирующую плоть. Он не может отвести взгляд. Каждый миг разрушает его рассудок. — Я… я не помню, — заикается он, почти плача. Лозы обвивают его ноги. — Я бы никогда тебя не оставил. Я бы умер раньше. Клянусь. — Ты не помнишь, да? — раздаётся новый голос. Из багрового тумана выходит фигура. Высокая, ужасная — мышцы, лозы, лицо, полное древней жестокости. Векна. Он движется медленно, почти изящно. Майк парализован страхом. — Почему я не помню? — спрашивает он. — Может, твоя любовь не такая сильная, как ты думаешь, — отвечает существо. — Ты врёшь! Верни их! — кричит Майк. — Верни мне воспоминания! Я сделаю что угодно! Векна наклоняет голову. — Что угодно, Майкл? — Да! Просто верни их. Я не могу так жить. — Поможешь мне, если я их верну? Будешь стоять рядом и смотреть, как горит мир? Выберешь его вместо всех? — Да! — кричит Майк. Глухой смех. — Ты совсем не тот Майк Уилер, которого я видел тогда. Тот был проблемой. В нём был огонь. Сердце, которое не переставало биться ради других. Ты другой. Векна касается его лба. — Я бы с удовольствием вернул тебе воспоминания. Правда. Но… Он смотрит прямо в глаза Майку. — Я не могу вернуть то, чего не забирал. Мир не возвращается. Майк остаётся в красном свете. Если это сделал не Векна… то кто?