Strawberry Fields Forever

Ну, всё очень быстро зашло слишком далеко. Конечно, Майк должен был понять, к чему всё идёт, ещё когда Уилл сегодня так открыто с ним флиртовал. Он должен был догадаться в тот момент, когда Уилл появился в его собственной футболке и смотрел на него из толпы так, будто Майк был единственным человеком на сцене, единственным человеком во всём мире. Он знает, что это на сто процентов его вина, что они сейчас оказались в такой ситуации. Именно он всё время тянулся к Уиллу. Именно он не мог держаться от него подальше. Но он просто не мог иначе. Ему нужно было увидеть Уилла. И увидеть его по-настоящему. Правда в том, что Майк не может перестать думать о нём. С того самого первого дня в кафе. Для начала, Уилл показался ему странно знакомым — именно поэтому Майк вообще заговорил с ним. Видите ли, Майк постоянно забывает людей. Он встречает незнакомцев, которые утверждают, что они учились вместе, и потом чувствует себя идиотом, потому что не помнит их. Поэтому каждый раз, когда ему хотя бы кажется, что он знает человека перед собой, он старается быть вежливым. Или хотя бы чуть более вежливым, чем обычно — потому что обычно он нетерпеливый и колючий. Но когда Уилл впервые посмотрел ему в глаза, Майк понял, что это что-то другое. Это не просто лицо, которое он мог мельком увидеть в школьном коридоре. Это то, как Уилл заставляет мир вокруг стихать. Для Майка это всё. Жить в постоянном шуме, смотреть в зеркало и не узнавать отражение — это изматывает. А потом появляется Уилл. И шум просто… исчезает. Поэтому нельзя винить Майка за то, что он хочет быть рядом с этой тишиной. Вы не знаете, каково это — спустя годы наконец почувствовать почву под ногами. Но теперь всё возвращается и больно бьёт его по заднице. Он чувствует это иррациональное желание защитить Уилла от того монстра, который ждёт за этой дверью. И, ну… Майк сейчас чертовски пьян. И его только что ударили в лицо. И Уилл стоит всего в нескольких сантиметрах от него, глядя на него таким выражением, которое заставляет Майка чувствовать опасную собственническую тягу. Так что он даже не уверен, что из всего этого сильнее всего рушит его связь с реальностью. И, честно говоря, больше всего его пугает то, что для него это совсем не кажется странным. Уилл коснулся его губ большим пальцем. И задержал руку там. И это не вызвало у Майка отвращения. Ему не захотелось убежать. Что с ним не так? Он никогда не смотрел на парня так. И никогда не представлял, что ему может понравиться прикосновение другого мужчины. Я уже упоминал, насколько Майк сейчас пьян? Он всегда напивается перед выступлением — иначе он никогда не нашёл бы в себе смелость петь. А потом друзья смотрят на него с разочарованием. Так что он, вероятно, действительно пьян. Комната кружится. Или, может, она кружится из-за Уилла. Прошло уже несколько часов с тех пор, как он по-настоящему напился. Что вообще спросил Уилл? Майк не помнит. Потому что Уилл всё ещё стоит прямо перед ним, смотрит на него этими медово-карими глазами и ждёт ответа, которого у Майка, возможно, нет. — Ч… что ты сказал? — наконец спрашивает Майк. Кажется, он не делал нормального вдоха с того момента, как большой палец Уилла коснулся его губ. — Я спросил, хочешь ли ты узнать, что я загадал, — говорит Уилл. Его голос спокойный. Он не отступает ни на сантиметр. Майк должен сделать шаг назад. Места ведь достаточно. Он клянётся, что собирался отступить. Но тело предаёт его. Вместо этого он делает шаг вперёд. Закрывая всё расстояние между ними. Он чувствует руки Уилла на своей груди. А его собственные руки беспомощно висят по бокам, потому что он вообще не понимает, что делает. — Не знаю… а должен? — спрашивает Майк. Это звучит дрожащим и слишком честным. У него ощущение, что если он узнает желание Уилла, то сделает что-то, чего уже никогда не сможет отменить. Он никогда не чувствовал себя настолько вне контроля. Он даже не знает, какое предательство хуже. То, что его ноги пошли вперёд, когда он собирался бежать? Или его руки, которые теперь медленно поднимаются и начинают гладить плечи Уилла, почти отчаянно? Или его лёгкие, которые отказываются нормально дышать, выдавая, насколько он потрясён? Но, скорее всего, победитель — это предательский член Майка, который реагирует на тепло тела Уилла. О боже. Уилл наверняка это чувствует. — Похоже, хочешь, — говорит Уилл. Он смотрит прямо на пах Майка, и на его лице появляется широкая, озорная улыбка. Ну, это честно, думает Майк. Он ведь уже видел Уилла. Боже, он такой красивый. Майк даже не может придумать ничего умного. Он ужасно глупеет рядом с этим парнем. — Что ты загадал? — наконец спрашивает он. — Я хочу, чтобы это, — говорит Уилл, указывая между ними, — не было только у меня в голове. Тон меняется. Это уже не просто флирт. Не просто алкоголь. Это уязвимость. И это пугает Майка ещё больше. Конечно, это не только в голове Уилла. Майк сам думал, что всё это только в его голове. Но признать это вслух — слишком реально. Слишком… по-гейски. Это он такой? Его отец всегда предупреждал его держаться подальше от таких парней. Не позволять им «заразить» его своей странностью. Но глубоко внутри Майк знает — отец боялся именно его. Он и есть эта «болезнь». Он всегда был тем, кто её носит. — Это не только в твоей голове, — говорит Майк. И эти слова стоят ему всего. Уилл выдыхает с облегчением. Этот звук вибрирует в груди Майка. Уилл поднимает руку и убирает прядь волос с его лба. Майк просто наклоняется навстречу этому прикосновению и закрывает глаза. Он наконец снова дышит. Это так интимно. Так успокаивающе. Так освобождающе. — Правда? — говорит Уилл. Его глаза полны ожидания и желания. — Я не могу перестать думать о тебе, — выпаливает Майк. — Правда? — снова спрашивает Уилл. Флирт возвращается. — О чём ты думаешь? — спрашивает он и прикусывает нижнюю губу так, что Майку хочется упасть на колени. Но он просто смотрит на губы Уилла. Как Уилл и хочет. Воздух в кладовке густой. Пахнет потом и вином. — Я думаю, что ты самый красивый человек, которого я когда-либо видел. И ты пугаешь меня до чёртиков, — честно говорит Майк. — И что же во мне такого страшного? — спрашивает Уилл. Майк тихо смеётся. Как он вообще оказался здесь? Он собирался держать себя в руках. А это — полный хаос. — Всё, — говорит он. Его рука медленно поднимается к щеке Уилла. Большой палец касается мягкой кожи. Это должно было бы его отрезвить. Должно было напомнить, что Уилл — парень. Что это против природы. Что это грязно, как говорит его отец. Что он грязный. Но этого не происходит. Потому что впервые в жизни Майк чувствует, что он именно там, где должен быть. Дыхание Уилла сбивается. И Майк забывает все правила. — Можно…? — шепчет Майк. — Пожалуйста, — шепчет Уилл. Майк наклоняется. Его сердце бьётся как пойманная птица. Он осторожно касается губ Уилла. Это медленный, осторожный поцелуй. Последний шанс пожалеть. Маленькая испуганная часть Майка надеялась, что это окажется ошибкой. Но это — электричество. Откровение. Уилл на мгновение замирает. А потом всё меняется. Майк целует сильнее. Уилл хватается за его рубашку и тянет ближе. Воздуха между ними больше нет. Только тепло. И отчаянная жажда. Поцелуй мгновенно становится жадным. Зубы. Языки. Голод. Руки Майка вплетаются в волосы Уилла. Они прижаты к стене кладовки. Мир исчезает. Только музыка где-то далеко. И смех. Но он уже ничего не значит. Это хаос. Отчаяние. И совершенство. Именно тогда раздаётся громкий стук в дверь. — Уилл? Ты там? Уилл! Они резко отрываются друг от друга. Дышат тяжело. — Уилл! Я видела, как ты туда зашёл! Открывай! Уилл тихо смеётся. — Это просто Роуз. Он кладёт руку на плечо Майка. — Я уведу её. Подожди здесь. И прежде чем Майк успевает что-то сказать, Уилл выходит. Дверь закрывается. Майк остаётся один. Он только что поцеловал парня. И хотел гораздо большего. Он прислоняется к стене кладовки. Пытаясь понять, кто он теперь. Когда он выходит, Ник подходит к нему. — Чувак, где ты был? Майк вздрагивает. — Нигде. Ник взъерошивает ему волосы. — В следующий раз, когда будешь целоваться в кладовке, хотя бы причешись. Майк краснеет. — Кто счастливица? Майк чувствует странную смесь облегчения и боли. — Только не говори, что Роуз. — Точно не Роуз, — говорит Майк. И это единственная правда, которую он может сказать. ___________________________________________________________________________ Вечеринка постепенно стихает, превращаясь в более глухой, тихий гул. Музыку убавляют, бас больше не вибрирует через половицы, и люди начинают расходиться в ночь, будто сам дом говорит им, что пора заканчивать. Но кровь Майка всё ещё кипит. Его сердце бьётся неровно и неуверенно. Он не готов к тому, чтобы эта ночь закончилась, потому что знает: как только взойдёт солнце, всё, что он сделал сегодня, станет реальностью. Каждое пугающее открытие о самом себе станет неоспоримым и постоянным. — Ты не видел Роуз? — наконец спрашивает Ник, оглядывая гостиную. Майк видит возможность и решает воспользоваться ею, отчаянно желая хотя бы ещё раз увидеть Уилла. — Я помогу тебе её поискать, — говорит Майк. Он знает: дорога к Роуз — это дорога обратно к Уиллу. Они ходят по дому, зовут её по имени, но комнаты быстро пустеют. Ни следа Роуз. Ни следа Уилла. Майк чувствует тяжёлое разочарование, оседающее в груди — холодный страх, что Уилл уже ушёл, не попрощавшись. Но вдруг он слышит резкий, хаотичный звук со стороны импровизированной сцены. Кто-то трогает их аппаратуру? Майк и Ник одновременно оборачиваются и идут назад. Когда они заходят за угол, Майк резко останавливается. Уилл сидит за барабанами. А Роуз держит бас-гитару, которая выглядит комично огромной в её руках. Они извлекают из инструментов совершенно невыносимые звуки — настоящий диссонансный шум, — но выглядят при этом такими счастливыми. Они смеются без остановки, наклоняются к инструментам, чувствуют себя совершенно свободно в пустой комнате. У Майка теплеет сердце. Это буквально физическое ощущение — тепло, которое разливается в груди. И именно тогда он понимает, что больше всего на свете хочет видеть Уилла таким счастливым. Но эта мысль кажется слишком сильной. Слишком тяжёлой. — Почему ты не сказал, что ты барабанщик? Я бы попросил тебя заменить меня сегодня, — поддразнивает Майк, его голос разносится по комнате. Уилл поднимает голову, его лицо заливается красивым тёмно-красным румянцем, когда он понимает, что их застали. Он выглядит таким уязвимым и идеальным — сидя там, в футболке Майка, с растрёпанными волосами. — Я думал об этом, но не хотел, чтобы группа поняла, что я играю лучше тебя, — отвечает Уилл, глаза блестят озорством. Майк взрывается смехом. Он знает, что привлекает внимание — он редко смеётся так громко и свободно — но ничего не может с собой поделать. Уилл сидит там, пытается копировать его, одет в его одежду, и для Майка это почти слишком. Затем Ник двигается. Он поднимается на сцену и становится прямо позади Роуз. Он обхватывает её руками, показывая, как правильно держать бас. Его руки вокруг неё, движения лёгкие и интимные. А потом он наклоняется и целует её в щёку. Это банальный приём. Такой, какой бывает в каждом дешёвом романтическом фильме. Майк хочет ненавидеть это за банальность. Но он не ненавидит. Он ненавидит только то, что сам не может сделать так же. Он ненавидит, что не может подняться на сцену, встать за спиной Уилла и направить его руки по барабанам. Что не может наклониться к его уху и заставить его дрожать прямо у всех на глазах. Он не может заявить о нём. Не так. Не там, где люди видят. Улыбка Майка гаснет. Радость момента ломается, как сухая ветка. И он знает — Уилл сразу это чувствует. Уилл встаёт из-за барабанов и идёт к Майку, проходя мимо Роуз и Ника. Он останавливается рядом — не слишком близко, чтобы Ник что-то заподозрил, но достаточно близко, чтобы их рукава касались. — Ты в порядке? — спрашивает Уилл. Его медовые глаза полны тревоги. — Да. Я просто… перегружен, — говорит Майк. Это слишком слабое слово для бури внутри него. — Понимаю… Прости, если я… давил на тебя. Или что-то вроде того. Я становлюсь… безрассудным. Когда пьяный, — говорит Уилл, глядя на свои руки. Как Майк может объяснить, что никакого давления не было? Что он уже падал в эту пропасть задолго до того, как Уилл приблизился к нему в той кладовке? Майк был обречён в тот момент, когда их взгляды встретились в кафе. Но он не может этого сказать. — Да, я заметил, — отвечает Майк, стараясь сохранить нейтральное лицо, хотя в голосе появляется игривость. — Ну, я теперь трезвый. Так что ты в безопасности от меня. Майк мгновенно ловится на эту фразу. — Я не хочу быть в безопасности от тебя. Вот это меня и пугает больше всего. Это звучит отчаянно. Потому что он и правда отчаянный. — О, — говорит Уилл. Майк уже знает, что Уилл говорит «о», когда теряет ориентиры. Они ещё несколько минут наблюдают, как Роуз и Ник дурачатся. Пока те не начинают откровенно целоваться у сцены. Майк и Уилл одновременно отворачиваются. Роуз кричит что-то Уиллу — что-то про то, как на нём хорошо смотрится футболка — и потом они с Ником уезжают на машине. Майк остаётся собирать аппаратуру в прохладном ночном воздухе. Но Уилл всё ещё здесь. Они почти одни. — Мне нужно собрать оборудование, а потом я могу подвезти тебя домой, если хочешь, — говорит Майк. Уилл уже поднимает тяжёлый усилитель. Майк пытается остановить его, но Уилл уже почти у машины. Майк начинает собирать барабаны. Когда Уилл возвращается за вторым усилителем, Майк пытается перехватить его. — Я сам, — говорит Майк. Но Уилл его игнорирует. Майк в итоге собирает барабаны и гитару. Уилл снова подходит и пытается забрать футляр. — Я сам! — резко говорит Майк. — Но я хочу помочь! — Господи, сначала ты бьёшь меня по лицу, а потом делаешь такое, — бормочет Майк. Это шутка. В основном. Но его всё равно грызёт странное чувство. Он привык быть «мужчиной» в отношениях. Тем, кто контролирует. А теперь рядом парень, который явно сильнее и спокойнее его. Он что, неандерталец, раз думает так? — Я же извинился за удар! — отвечает Уилл с ухмылкой. — Завтра у меня будет синяк. Дай мне хоть немного достоинства! — Ладно. Уилл кладёт гитару на землю и скрещивает руки. Майк грузит барабаны и возвращается за гитарой. — Теперь доволен? — Просто садись в машину. Они садятся. На улице уже тихо и темно. — У тебя сейчас экзистенциальный кризис? — спрашивает Уилл. Точность вопроса поражает. — Нет! — врёт Майк. — Майк… То, как Уилл произносит его имя, звучит слишком интимно. — Ладно. Да. У меня экзистенциальный кризис. А у тебя нет? — Нет. — Нет? — Я уже знал, что мне нравятся парни. Эта честность буквально тяжелеет в воздухе. — Ты когда-нибудь… целовал парня раньше? — Нет. Желудок Майка переворачивается. — Это был твой первый поцелуй? — Да. Уверенность Майка немного возвращается. — И как он был? — Заставил меня подумать, что, возможно, мне нравятся женщины. Майк почти ведётся. Но слышит смех в голосе Уилла. Он теряет дар речи. До дома Уилла ехать недолго. Но никто из них не хочет, чтобы ночь закончилась. — Ты начнёшь паниковать, когда я выйду из машины? — спрашивает Уилл. — Скорее всего. — Я могу как-то помочь? — Да… есть одна вещь. Майк смотрит на него. — Забери обратно то, что сказал про поцелуй. — Хотел бы, но уже не помню. Его взгляд словно провоцирует Майка. Майк мгновенно ведётся. Он заводит машину. — Куда мы едем? — Ко мне. — Ты опять похищаешь меня в свой лофт? — Да. — И что мы там будем делать? — Да. Это ложь. Он просто знает: если отпустит Уилла сейчас — сойдёт с ума. Когда они заходят в лофт, алкоголь наконец отпускает. Смелость исчезает. Они входят в тишине. — И что теперь? — спрашивает Уилл. — Хочешь что-нибудь выпить? — предлагает Майк. Уилл качает головой. — Я хочу быть присутствующим в том, что бы мы здесь ни делали, — говорит Уилл. Это застаёт Майка врасплох и напоминает ему об облаках. — Ты продолжаешь это говорить, — говорит Майк с искренним интересом. Уилл вздыхает и падает на диван. — Я провёл достаточно своей жизни в каком-то состоянии бессознательности. Я больше не хочу пропускать ничего важного. Слово важного вызывает у Майка тёплое, мягкое чувство. — Что ты имеешь в виду под бессознательностью? — Я ничего не помню из своего детства. Совсем ничего. Я не могу не задаваться вопросом, не пропустил ли я лучшие годы своей жизни, просто… не будучи там. Майка накрывает волна шока. Не потому, что эта мысль ему чужда — а потому, что это в точности то, что чувствует он сам. Он не помнит ничего до переезда в Нью-Йорк в шестнадцать. Его семья никогда об этом не говорит. И он никогда не сомневался в этом молчании до этого самого момента. — Я понимаю. Моё детство тоже очень… размытое, — говорит Майк тихим голосом. Его пугает, насколько точны слова Уилла. Насколько это похоже на его собственный опыт. — В любом случае, — говорит Уилл, пытаясь разрядить атмосферу, — я не знаю, почему ты меня сюда похитил, но я хочу помнить это таким, какое оно есть. Майк садится на диван рядом с Уиллом — гораздо ближе, чем следовало бы. — Я засчитаю это за победу, — говорит Майк. — Ты идиот, Майк Уилер, — говорит Уилл, поворачивая голову. — Тебе не стоило надевать эту футболку сегодня, Уилл Байерс, — поддразнивает Майк в ответ. — Почему нет? — Она слишком отвлекает. Я почти забыл слова песни, когда увидел тебя в ней, — признаётся Майк. Уилл встаёт на колени на диване, полностью поворачиваясь к Майку. — Я могу снять её, если она тебя так сильно беспокоит, — говорит Уилл, и его взгляд становится намеренным и опасным. — Она беспокоит меня очень сильно, — говорит Майк, не в силах отвести взгляд. Уилл тянет футболку через голову, обнажая верхнюю часть тела. Майк чувствует, как краснеет. Он видел Уилла таким раньше, но это другое. В первый раз Майк говорил себе, что смотрит на него просто потому, что он рядом. Или потому, что он объективно хорошо выглядит. Теперь Майк больше не может лгать себе. Он не торопится, рассматривая красивый розовый подтон кожи Уилла, подъём и опускание его груди, пульс, заметный на его шее. — Лучше? — спрашивает Уилл. Его голос становится низким, дымным регистром, от которого у Майка поднимаются волосы на руках. — Не знаю. Я всё ещё чувствую себя очень отвлечённым, — говорит Майк, и дыхание застревает у него в горле. Он не может перестать смотреть на то, как тусклый свет лофта касается изгиба ключицы Уилла и мягкой, манящей поверхности его груди. — Хочешь, чтобы я надел её обратно? — спрашивает Уилл, дразня, медленная хищная улыбка расползается по его губам. — Нет! — говорит Майк прежде, чем успевает даже подумать о том, чтобы скрыть отчаяние в своём голосе. — Тогда скажи что-нибудь. Или сделай что-нибудь. Но не просто смотри на меня, — говорит Уилл, бросая ему взгляд, который состоит из чистого огня. — Но на тебя так приятно смотреть, — признаётся Майк, и эта честность ощущается как тяжёлый груз, снятый с плеч. — И я не знаю, что делать. — Можно я что-нибудь сделаю? — тихо спрашивает Уилл. Когда Майк кивает, его движения становятся медленными и намеренными. Уилл приближается. Он забирается на диван и садится верхом на бёдра Майка с уверенностью, которую Майк находит одновременно пугающей и возбуждающей. Колени Уилла фиксируют Майка на месте, и впервые Майку приходится смотреть на него снизу вверх. Баланс сил меняется мгновенно, и Майк чувствует, как его член яростно пульсирует в джинсах — твёрдая, настойчивая боль, требующая внимания. Майк наконец выходит из своего оцепенения и обнимает Уилла за талию, притягивая его вплотную к своей груди. Контакт — как взрыв. И Майк с резкой ясностью понимает, что это не обязательно должно отличаться от того, что бывает с девушкой. На самом деле это даже лучше. Потому что каждый сантиметр кожи, каждый запах кедра и пота принадлежит Уиллу. И он не понимает, почему эта мысль так его успокаивает. Он опускает руку, его ладонь скользит вниз и сжимает упругий изгиб ягодицы Уилла, направляя его, чтобы он полностью и тяжело опустился ему на колени. Майк задыхается, когда их тела сталкиваются. Даже через плотную ткань джинсов давление их эрекций друг на друга электрическое — трение, от которого у Майка темнеет по краям зрения. Уилл поднимает руку и запускает пальцы в волосы на затылке Майка, тянет ровно настолько, чтобы заставить его посмотреть ему в глаза. — Всё нормально? Когда Майк кивает, не находя слов, Уилл наклоняется. Он зависает всего в нескольких сантиметрах от губ Майка, дразня близостью, прежде чем переместиться и прижать губы к невероятно чувствительной коже за ухом Майка. Он втягивает небольшой участок кожи в рот, и это ощущение посылает резкую дрожь прямо к члену Майка. Движения Уилла становятся увереннее, требовательнее, пока пальцы Майка впиваются в его бёдра. Глухой, хриплый стон вырывается из горла Майка, когда Уилл опускается к его шее и проводит зубами огненную дорожку вдоль сухожилия. Голод в движениях Уилла заразителен. Когда Уилл наконец возвращается к настоящему поцелую, это столкновение жара и зубов. Язык Уилла касается нижней губы Майка, прося впустить его, и Майк полностью сдаётся, теряя рассудок от вкуса Уилла и жара лофта. — Можно попробовать ещё кое-что? — шепчет Уилл прямо в губы Майка, его голос вибрирует. — Да, — задыхается Майк. Он настолько потерян в моменте, что согласился бы на всё, что Уилл у него попросит. Уилл начинает двигаться над ним, медленно, мучительно медленно проводя бёдрами круг против эрекции Майка. Трение настолько сильное, настолько идеальное, что Майк теряет остатки самообладания и сильно кусает Уилла за нижнюю губу. Резкий, жадный звук, который Уилл издаёт в ответ, — самое прекрасное, что Майк когда-либо слышал, а ведь большую часть жизни он проводит, слушая лучшую музыку. — Мне нравятся эти джинсы, но избавься от них. Пожалуйста, — говорит Майк отчаянно, его голос ломается от желания почувствовать Уилла без всяких преград между ними. Уилл слезает с колен Майка, его глаза ни на секунду не отрываются от глаз Майка, и несколькими быстрыми движениями он раздевается до нижнего белья. Майк смотрит, его дыхание сбивается при виде явного, пульсирующего доказательства возбуждения Уилла. Ткань уже влажная, тёмное пятно выдаёт силу его желания. Это зрелище возбуждает Майка сильнее, чем всё, что он когда-либо испытывал; оно грубое, честное и направлено целиком на него. Жадные руки Майка тянутся к Уиллу, пытаясь притянуть его обратно туда, где ему место, но Уилл ловит его за запястья. — Я тоже хочу на тебя посмотреть, — говорит Уилл, его взгляд скользит по Майку с собственническим жаром. Майк быстро раздевается, его джинсы и рубашка падают на пол бесформенной кучей. Он притягивает Уилла обратно к себе на колени, и на этот раз их контакт — кожа к коже. Это разрушительно. Тёплая, мягкая кожа Уилла прижимается к коже Майка, и ему кажется, что он взорвётся ещё до того, как они начнут двигаться снова. Он чувствует влажность их общего возбуждения между ними, когда их эрекции прижимаются друг к другу — трение невыносимое и идеальное. Уилл начинает тяжело дышать, двигаясь, его голова откидывается назад, обнажая длинную линию горла. Майк наклоняется вперёд и берёт один из сосков Уилла в рот, проводя языком по чувствительной вершине, пока Уилл не выгибает спину с резким криком. — О боже, Майк, да… вот так, — бормочет Уилл, его пальцы сжимаются в волосах Майка. Темп становится неровным и отчаянным. Они оба задыхаются, их тела покрываются потом, пока они ищут больше — ближе, глубже. Руки Майка везде: на спине Уилла, на его бёдрах, в его волосах — он пытается запомнить каждую деталь его тела. — Уилл, я сейчас… я сейчас… — пытается предупредить Майк, его голос ломается, когда удовольствие достигает предела. — Я знаю. Я тоже. Хочешь, чтобы я остановился? — спрашивает Уилл, его глаза стеклянные, широкие и тёмные от желания. — Нет. Я хочу тебя видеть. Ты можешь посмотреть на меня? Пожалуйста, — просит Майк, ему нужно увидеть его в этот момент полного, окончательного surrender. Уилл смотрит на него, и чистая, необработанная эмоция в его глазах почти заставляет Майка сорваться раньше времени. Уилл начинает дрожать, его движения становятся быстрыми и отчаянными, когда он в последний раз прижимается бёдрами вниз. Он кончает с подавленным всхлипом, его лоб прижимается ко лбу Майка, пока он задыхается и снова и снова произносит имя Майка, как молитву. — О боже, Майк… ты так хорошо чувствуешься… да… да… Звук разрядки Уилла, ощущение его тепла и влажности между ними и похвала в его голосе оказываются для Майка слишком сильными. Он взрывается под Уиллом, громкий, неконтролируемый стон вырывается из его груди, когда он переживает один из самых мощных, разрушительных для души оргазмов в своей жизни. Они остаются так долгое время. Единственный звук — неровный, сбивчивый ритм их дыхания. Уилл всё ещё сидит верхом на коленях Майка, на его лице мягкая, слегка затуманенная улыбка, пока он смотрит на Майка. Майк кладёт голову на грудь Уилла, слушая барабанный ритм его сердца. Ему всё равно на беспорядок. На холод. На утро, которое уже быстро приближается. Впервые в своей жизни Майк Уилер чувствует себя полностью, безоговорочно целым. ___________________________________________________________________________ Они по очереди заходят в ванную, и звук текущей воды — единственное, что нарушает тяжёлую, звенящую тишину лофта. Каждый из них смывает собственные следы, почти клиническое завершение того, что ещё мгновение назад казалось чем-то космическим. Когда Уилл наконец выходит из ванной, на его лице широкая, мягкая улыбка, а глаза всё ещё тёмные от остатка того, что они только что пережили. — Что? — спрашивает Майк, чувствуя себя немного обнажённым, будто кожу с его души только что содрали. — Это ведь моя зубная щётка там? — спрашивает Уилл, указывая на раковину. Майк мгновенно чувствует себя разоблачённым; по шее поднимается колючее тепло. Он и сам не знает, почему сохранил её — и уж тем более почему держал прямо на виду, чтобы любой мог увидеть, как немой памятник одержимости, которую он не был готов признать. У него нет объяснения. Нет остроумной отговорки. — Заткнись, — говорит Майк, но попытка уйти от темы звучит слабо, и они оба это знают. Уилл просто смеётся — мягко, мелодично — и кажется, что у него в груди наконец что-то успокаивается. У Майка же это ощущается скорее как погружение на дно. — Ты… в порядке? — спрашивает Уилл через несколько мгновений. Он подходит ближе, внимательно всматриваясь в лицо Майка тем самым пугающе точным взглядом. — Не знаю, — отвечает Майк. Он понимает, что лгать Уиллу бессмысленно; Уилл видит сквозь стены, которые Майк строил годами. Уилл садится рядом с ним на край дивана, его ладони легко ложатся на бедро Майка. Это успокаивающее, приземляющее прикосновение. Майк ценит то, как Уилл, кажется, точно знает, что ему нужно, не сказав ни слова. Это странно и пугающе — мысль о том, что этот парень, который неделю назад был незнакомцем, знает ритм сердца Майка лучше, чем кто-либо на земле. — Нормально, что ты запутался, — наконец говорит Уилл, его голос звучит как успокаивающий бальзам. — Да. Наверное, обнаружить в девятнадцать лет, что вся твоя жизнь была ложью, — это немного… сбивает с толку. — Это не обязательно значит, что вся твоя жизнь была ложью, Майк. Посмотри на Боуи. — Боуи? — спрашивает Майк, нахмурившись. — Да. Он, как это называют, бисексуален. Ему нравятся и женщины, и мужчины. Возможно, — говорит Уилл, неопределённо указывая между ними, — это не значит, что вся твоя жизнь была ложью. Может быть, это просто ещё одна её часть. Как Майк может объяснить, что это… то, что происходит между ним и Уиллом… совсем не похоже ни на что из того, что он когда-либо испытывал с девушками? Как он может сказать, что его чувства к Уиллу настолько громкие, что заглушают каждое воспоминание о любой девушке, с которой он когда-либо был? Как сказать правду и не отпугнуть Уилла? — Может быть, — говорит Майк. Но слово звучит пусто. Экзистенциальный кризис всё равно находит дорогу в его голову, и вдруг Майк слышит голос своего отца — громкий, грохочущий, будто эхом отдающийся под потолком лофта. Воспоминания — не просто мысли. Это физические ощущения, холодные и острые. «Ни один мой сын не будет красить ногти, как педик», — рычит голос отца у него в ушах. Майк почти чувствует железную хватку его пальцев на своих запястьях, как отец прижимает его руки к кухонному столу, пока резкий запах ацетона наполняет воздух. Он помнит, как химикат жёг маленькие порезы на кутикуле, когда отец стирал чёрный лак, будто мог смыть «неправильность» из самой крови Майка. «Почему у тебя нет девушки? Ты всё время проводишь с этими парнями. Я знаю, чем такие, как ты, занимаются в этих группах», — презрительно говорил отец, когда Майк пытался уговорить родителей прийти на концерт. В этих словах всегда была скрытая угроза. Предупреждение, что за ним наблюдают. «Почему ты тратишь время на написание стихов вместо того, чтобы строить будущее, как настоящий мужчина?» Так отец отреагировал, когда Майк получил награду за стихотворение — когда его душа была выложена на бумагу. Для его отца «настоящий мужчина» не имел души, которая истекает чернилами. Теперь Майк действительно начинает паниковать. Кажется, будто лофт накреняется. Его дыхание сбивается, становится коротким и бесполезным. Руки начинают неконтролируемо дрожать. Сердце бьётся так быстро, что кажется, будто оно сейчас вырвется из груди. Он пытается сглотнуть, но горло будто сжимают невидимые руки. Он умирает? Так ощущается момент, когда мир наконец настигает тебя? Зрение начинает мутнеть, края комнаты превращаются в тёмный шум. Всё кажется пугающе далёким. Кажется, что путь к лёгким навсегда закрыт, и холодная тяжесть ложится на грудь. Вдруг резкая боль пронзает его запястье. Шок от неё вытаскивает его из темноты. Он моргает и фокусирует взгляд на Уилле, который теперь сидит на корточках перед ним на полу. Уилл держит на запястье Майка толстую резинку, оттягивает её и отпускает, чтобы она щёлкала по коже. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Проходит ещё несколько секунд, но физическая боль действует как якорь. Дыхание Майка постепенно выравнивается, кислород наконец возвращается в кровь. — Откуда ты знал, что это сработает? — спрашивает Майк спустя некоторое время, его голос всё ещё дрожит. — У меня это работает. Я всегда ношу с собой резинку на случай, если… меня накроет. Помогает иметь что-то реальное, на чём можно сосредоточиться, — тихо объясняет Уилл. — Со мной такого никогда раньше не было. Не так, — говорит Майк, потирая красный след на запястье. — Хочешь поговорить об этом? — спрашивает Уилл. — Не знаю. Он действительно не знает. Мысли слишком большие, слишком опасные, чтобы пока произносить их вслух. — Хочешь, чтобы я ушёл, чтобы ты мог поспать? — спрашивает Уилл. Майк понимает, что тот предлагает ему выход. Способ снова спрятаться за своими стенами. За своим отрицанием. — Ты останешься? — спрашивает Майк, и вопрос вырывается прежде, чем он успевает вспомнить о гордости. — Конечно, — отвечает Уилл без малейшего колебания. Они вместе поднимаются по лестнице к спальному месту. Уилл держит Майка за руку всю дорогу, его хватка крепкая, будто Майк — что-то хрупкое, что может разбиться, если отпустить. Когда они доходят до кровати, Майк ложится и смотрит в потолок. Уилл стоит рядом несколько секунд с неуверенным, вопросительным выражением лица. Майк протягивает руку, приглашая его лечь. Уилл не колеблется. Он забирается на кровать и ложится рядом на спину. Как только он устраивается, Майк переворачивается и утыкается лицом в его руку, будто прячется от мира. Он понимает, что плачет. Слёзы тихие и горячие на коже Уилла. И он даже не знает почему. А может, знает. Потому что это не просто выбор. Не фаза. Не какая-то часть его. Потому что он не такой, как Боуи. Вся его жизнь была ложью, потому что он притворялся человеком, которого не существовало — человеком, которым его отец мог бы гордиться. И теперь, когда маска разбилась, Майк остаётся с пугающей правдой о том, кто он на самом деле. Он в объятиях Уилла. Ему страшно. И он не имеет ни малейшего представления, что теперь с этим делать. Он знает только одно: желание Уилла сбылось. А его — нет.