Каждый твой бросок (The Shots You Take)

Апрель 2024 года — Мне не стоило приезжать, — выпалил Адам, как только Мэгги ответила на звонок. — Всё прошло не очень, да? — Кажется, он хотел мне врезать. — Я же советовала тебе сначала позвонить, — напомнила Мэгги. — Он сейчас на взводе. Ему не до сюрпризов. — Он всегда на взводе, — машинально бросил Адам. Как будто имел на это право. Как будто он вообще имел представление о том, каким стал Райли Так за все эти годы. — Но да. Надо было позвонить. Или просто… ну, понимаешь. Остаться дома. Оставить его в покое. — Как он? — голос Мэгги стал мягче. От этого вопроса остатки раздражения Адама — на Райли, на самого себя — бесследно испарились. Паршивая кровать в его паршивом мотельном номере жалобно скрипнула, когда он сел; матрас просел чуть ли не до самого вытертого ковролина. — Он выглядит раздавленным, — признался Адам. — Видеть его таким… честно, это было больно. Мне так хотелось… — Хотя Мэгги знала об этой истории больше, чем кто-либо другой (кроме самих Адама и Райли), слова всё равно давались ему с трудом. — Хотелось обнять его, — закончил он. — Ох, Адам… — Видела бы ты, какую речь он произнес на похоронах. Я понятия не имею, как он вообще нашел в себе силы, но всё, что он говорил, было так… красиво, понимаешь? Он безумно любил отца. Пока Райли читал надгробную речь, Адам пережил целую бурю эмоций. Сердце обливалось кровью за Райли, но в то же время он испытывал гордость и даже удивление, ведь Райли никогда не был мастером слова. Адам кожей чувствовал ту тревогу, что висела в зале: все гадали, сможет ли Райли договорить и не сломаться. Никто бы его не осудил, если бы он замолчал, но он дошел до конца — голос был сорванным, охрипшим, балансирующим на самой грани рыданий. Закончив, он кивнул прихожанам с таким потерянным видом, будто только сейчас осознал, сколько людей пришло. Адаму хотелось взять его за руку и сказать, что он молодец. Что всё закончилось. Хотелось сесть рядом и просто положить руку на спину, чтобы поддержать. Он хотел слишком многого — того, чего не мог получить и чего даже не должен был себе позволять. — Я рада, что ты поехал, — сказала Мэгги. — Я тоже. Но теперь всё позади, и я не уверен, что я ему вообще нужен. Надо уезжать. Завтра. А может, и сегодня вечером. — Кровать согласно скрипнула под ним. — Я думаю, тебе стоит остаться, — возразила Мэгги. — Дай этому хотя бы пару дней. Дай ему время привыкнуть к твоему присутствию. Жена Адама — его бывшая жена — была и всегда оставалась слишком хорошей для него. Любящая, поддерживающая, остроумная, красавица и замечательная мать. С ней он вытянул счастливый билет и изо всех сил старался сохранить брак, даже когда окончательно осознал правду о самом себе. Годами после того, как он понял, что он гей, Адам хранил это в тайне. К тому моменту они были женаты больше десяти лет, и от одной мысли о разрыве — о том, что он сделает Мэгги больно, — его тошнило. Но скрывать правду было еще невыносимее. В итоге, после почти пятнадцати лет брака, он не выдержал и во всем признался. Она была расстроена, это очевидно, и шокирована, но позже призналась, что испытала и некое облегчение: их брак за эти годы стал каким-то натянутым и безмолвным, и теперь она знала причину. Мэгги призналась, что подозревала интрижку на стороне. Он заверил ее, что ничего такого не было, но рассказал ей о Райли. На тот момент Райли уже много лет как исчез из его жизни, но Адаму нужно было принести Мэгги это запоздалое покаяние. Давясь слезами стыда, он рассказал ей о той единственной ночи, когда не был ей верен. Возможно, из-за того, что с момента каминг-аута прошло уже несколько дней и первый шок утих, Мэгги не стала злиться. Она отнеслась с сочувствием и поблагодарила за честность, хотя всё еще пыталась осознать, что их семейная жизнь рухнула. Слишком хороша для него, правда. И он был бесконечно благодарен, что они остались друзьями. В течение двух последующих лет Мэгги несколько раз мягко советовала Адаму связаться с Райли. Адам отмахивался. Прошло больше десяти лет с тех пор, как Райли вычеркнул его из жизни, и Райли вполне мог быть уже женат. Он наверняка прекрасно справлялся без этого вечно дерганого, скрывающегося «в шкафу» товарища по команде, который крутил ему мозги почти все их двадцать с лишним лет. Адаму предстояло осваивать свою новую жизнь — завершившего карьеру, разведенного сорокалетнего гея — без человека, в которого он всё еще был влюблен. Но два дня назад Мэгги сообщила ему новости о Харви Таке. «Ты нужен Райли», — сказала она, и больше ничего добавлять не требовалось. Потому что если был хотя бы малейший шанс, что это правда, Адам должен был быть там. — Ладно, останусь еще минимум на день, — вслух решил Адам. — Хотя не уверен, что смогу снова с ним увидеться. — Городок-то невелик, — резонно заметила Мэгги. — Уверена, ты его выследишь. — Возможно. Как дети? Мэгги рассмеялась. — Да откуда мне знать? Они дома почти не бывают. Адам улыбнулся. Люси уже шестнадцать, и ее бурная социальная жизнь почти не оставляла времени на семью. Коулу было пятнадцать, он весь в баскетболе и видеоиграх. Отец их не особо интересовал, но Мэгги уверяла, что и она тоже. Они были подростками и, поскольку никто из них не играл в хоккей, оставались для Адама полной загадкой. Сам он в их возрасте не видел ничего, кроме льда. Адам по-прежнему жил неподалеку от Мэгги, в небольшом доме (который всё равно был больше, чем ему требовалось), и дети делили время между родителями так, как всем было удобно на конкретной неделе. Мэгги уже пару месяцев встречалась с инженером по имени Итан, и детям он, вроде бы, нравился. Между всеми ними установились нормальные отношения, и Адам считал это своим личным успехом. Он еще немного поболтал с Мэгги о детях, о ее дне, о погоде, а потом признался: — Когда я увидел его сегодня, я не мог поверить, как же сильно я по нему скучал. Он так изменился, но в то же время остался прежним, понимаешь? — Он поморгал, прогоняя жжение в глазах. — Прости. Это эгоистично с моей стороны — обсуждать его с тобой. — Всё нормально. Ты же знаешь, я не против. — Ты слишком хорошая для меня, Мэгс. — Ну да. Поэтому-то мы и в разводе. Это заставило его коротко рассмеяться. — И всё же. Обещаю, я не буду звонить тебе по этому поводу каждый день. Просто сейчас мне немного одиноко. — Я знаю, — ее голос приободрился. — Слушай, а почему бы тебе не поискать жареных гребешков? Помню, Райли хвастался, что у них там есть место с самыми лучшими жареными гребешками в мире. — Я там уже бывал, да. — Господи, сколько лет прошло? Семнадцать, не меньше. — Там вкусно. — Вот и сходи, — сказала она. — И не смей покупать упаковку пива или бутылку виски, договорились? — Не буду. — Постарайся сегодня выспаться, а завтра попробуй с ним увидеться. — Ладно. Да. Я попробую. Спасибо. Они закончили разговор, и Адам осторожно устроился на этом жутком матрасе. Он привык к роскоши, а в мотеле «Ривер Бенд» ее не было и в помине. Не то чтобы там было как-то подозрительно или грязно, просто всё было старым, дешевым и, скорее всего, едва окупалось. Это была единственная гостиница в городе, но он сомневался, что табличка «Мест нет» часто идет в ход. Плечо за эту кровать ему спасибо точно не скажет, это он уже сейчас чувствовал. Было всего три часа дня, что казалось просто невозможным. Он вылетел из Торонто в шесть утра, взял машину в аэропорту Галифакса, а затем почти два часа ехал до Эйвери-Ривер на северном побережье. Похороны начались два часа назад. Теперь он остался наедине со своими мыслями — в ситуации, в которой оказывался всё чаще с тех пор, как ушел из спорта и развелся. Если не считать времени с детьми (а Люси и Коул, судя по всему, нуждались в этом всё меньше и меньше), в жизни Адама особо ничего не происходило. В Торонто он всё еще был хоккейной знаменитостью, поддерживал связь с бывшими товарищами по команде и ходил почти на все домашние матчи «Нортмен», но порой это вгоняло его в депрессию. Тяжело находиться на трибунах, когда ты должен быть на льду. Возможно, скоро станет легче. Никто из его хоккейных друзей не знал, что он гей, и он не чувствовал, что готов им открыться. Он любил этих парней как братьев, но вряд ли назвал бы кого-то из них прогрессивными в этом плане. Он боялся, что каминг-аут возведет стену между ним и его друзьями. И в то же время он гадал: а не строит ли эту стену само бремя тайны? Может, проще открыться и наконец узнать, кто из них — настоящий друг? Что касается секса, он… пробовал разное. Приложения оказались захватывающим и эффективным инструментом, особенно теперь, когда он перестал до смерти бояться, что его узнают. Не то чтобы он этого жаждал, но он смирился с неизбежностью разоблачения, раз уж решил спать с мужчинами в Торонто. Пока обходилось без сплетен, но он понимал, что это не продлится вечно. Адам не горел желанием делать официальное заявление о своей ориентации, но мысль о том, что люди просто… узнают об этом, не вызывала у него отвращения. Должен же существовать какой-то простой, естественный способ быть открытым геем, верно? На самом деле он не знал, и спросить было не у кого. Несмотря на то что последние пару лет он перебивался случайными связями с мужчинами, друзей-геев у него не было. Ближе всего к этому он подошел с парнем, с которым переспал трижды, но тот переехал в Ванкувер. Короче говоря, Адам был одинок. Он привык к постоянному расписанию, к тому, что он всегда занят и сосредоточен на победах и самосовершенствовании. С двадцати с небольшим лет он был капитаном топовой команды НХЛ, мужем и отцом. Теперь же он — по большому счету ненужный отец с травмированным плечом, который неуклюже пытается освоить дейтинг. И вот он в мотеле в Новой Шотландии, пытается… что? Завоевать сердце человека, который его ненавидит? Конечно, нет. Он не был настолько безумен. Он просто хотел попытаться исправить хоть что-то из того, что разрушил между ними. Хотел извиниться, и, может быть, втайне хотел, чтобы Райли тоже извинился, потому что виноват был не только Адам. По большей части он, конечно, но не во всем. Адам принимал плохие решения, но не он был тем, кто выбросил их дружбу на помойку. Он бы никогда так не поступил по своей воле. Правда заключалась в том, что до того, как всё полетело к чертям, Райли был для Адама практически всем миром. Разумеется, был еще хоккей, но и в нем Райли занимал огромную часть. Даже когда Адам женился и завел детей, Райли оставался частью семьи. Люси и Коул сейчас уже не помнили «дядю Райли», но он обожал этих детей. Если Мэгги и казалось странным, что Райли постоянно ошивается рядом, она никогда этого не озвучивала. Возможно, думала, что это идет в комплекте с ролью жены хоккеиста. Адаму, наверное, стоило еще тогда понять, что он гей и влюблен в своего лучшего друга. Или даже намного раньше — в те многочисленные разы, когда он спал с Райли до своей женитьбы. Или в тот единственный раз, когда он переспал с ним уже после свадьбы. Адам был в ужасе от самого себя после того случая, но в тот момент, когда он был глубоко внутри него, а огромные ладони Райли сжимали его бедра, Адам чувствовал лишь облегчение и радость. Словно он наконец-то оказался именно там, где и должен быть. Это стало концом всего. Концом попыток Адама усидеть на двух стульях. После он запаниковал и, без сомнения, сильно ранил Райли. А потом Райли уехал в Даллас, перестал с ним разговаривать, оставив Адама в смятении пытаться выжать максимум из той ситуации, в которую он сам себя загнал. Нельзя сказать, что всё было ужасно: брак с женщиной, которая ему искренне нравилась, двое чудесных детей, впечатляющая карьера и куча денег. Но через всё это красной нитью проходила огромная дыра в форме Райли Така. — И именно поэтому, — сказал Адам пустому номеру, — ты останешься здесь еще как минимум на день или два. У него не было плана, не было ожиданий, но он был здесь. И это было началом.