Стихи на салфетке

Суббота наступила быстрее, чем ожидал Юнги. Всю неделю он ловил себя на том, что думает о Хосоке. Это раздражало. Он, Мин Юнги, человек, который управлял многомиллионной компанией из кресла-коляски, человек, чьё лицо не дрогнуло на похоронах собственной семьи, — теперь прокручивал в голове дурацкие шутки какого-то танцора в бандане. «Это просто привыкание, — сказал он себе в четверг, когда поймал себя на том, что улыбнулся, вспомнив, как Хосок чуть не уронил его в первый день. — Организм цепляется за любого, кто нарушает рутину». Но в пятницу вечером он позвонил повару и попросил приготовить на субботу не стейк из тунца, а что-нибудь... другое. То, что может понравиться молодому парню. — Например? — удивился повар. — Не знаю. Пиццу. Или пасту. Что-то... обычное. Повар молчал так долго, что Юнги уже хотел бросить трубку. — Сделаю лазанью, — наконец сказал повар. — И яблочный пирог. Как ваша мама пекла. Юнги не ответил. Просто сбросил вызов. В субботу в десять утра Хосок ворвался в дом, как ураган — с громким «Доброе утро!», с пакетом каких-то фруктов, с новой ярко-жёлтой банданой на голове и с улыбкой, которая могла растопить антарктический ледник. — Я принёс чай! — объявил он, выгружая на кухонный стол коробку с надписью «Зелёный чай без сахара — для взрослых скучных людей». Юнги, который ждал его в гостиной в своей обычной белой рубашке, приподнял бровь. — Ты назвал меня скучным взрослым? — А вы разве нет? — Хосок подмигнул. — Но я вас перевоспитаю. Он быстро освоился. Поставил чайник, разлил чай по чашкам — Юнги снова заметил, что Хосок использует ту самую керамическую кружку с котом, которую подарил вместо разбитой фарфоровой. Свою вторую такую же он оставил себе. — Это чтобы мы были как близнецы, — объяснил Хосок, протягивая Юнги чашку. — Только вы — серьёзный близнец, а я — весёлый. Юнги взял кружку. Кот внутри улыбался. И Юнги показалось, что он тоже почти улыбается. Дни потянулись один за другим, и Юнги начал замечать странную вещь: он ждал суббот. Раньше его жизнь была расписана по минутам, но в ней не было ожидания. Не было того чувства, когда смотришь на часы и думаешь: «Осталось два дня. Остался один день. Сегодня». Он ловил себя на том, что выбирает рубашку тщательнее обычного. Что приказывает уборщице почистить рояль до блеска. Что просит повара приготовить что-то особенное — каждый раз разное, чтобы удивить Хосока. — Вы меня балуете, — сказал Хосок в третью субботу, уплетая домашнюю лазанью. — Я привыкну и потом не смогу есть бабушкины супы. — Твоя бабушка готовит чудесно, — возразил Юнги. — Но её супы... они слишком солёные. — О, я ей передам! — Хосок рассмеялся. — Не смей. — А что мне за это будет? Юнги задумался. Потом сказал: — Я сыграю тебе что-нибудь. Что захочешь. Хосок поперхнулся. — Вы... вы предлагаете мне заказать музыку? Как в ресторане? — Как в ресторане, — кивнул Юнги с серьёзным лицом. — Только чаевые не ожидаются. Хосок отложил вилку, вытер губы салфеткой и закрыл глаза, делая вид, что глубоко задумался. — Шопен. Ноктюрн. Тот, что вы играли в прошлую субботу, когда я пришёл пораньше и подслушивал из коридора. Юнги уставился на него. — Ты подслушивал? — А вы думали, я просто так опоздал на двадцать минут? Я сидел в коридоре и слушал. Это было красиво. Очень. Юнги отвернулся, чтобы скрыть внезапно выступивший румянец. Ему было тридцать семь лет, он был серьёзным бизнесменом, он не краснел. Но сейчас его щеки горели. — Я не играю на заказ, — пробормотал он. — Только что предложили. — Передумал. — Мин Юнги-сси, — Хосок встал из-за стола, подошёл к роялю и открыл крышку с театральным жестом, — ваша публика ждёт. Юнги вздохнул, подкатил к инструменту и положил руки на клавиши. Они дрожали. Это было глупо — он играл этот ноктюрн сотни раз, для себя, для пустоты, для стен. Но сейчас, когда Хосок стоял рядом, когда его тёплое дыхание касалось плеча, пальцы отказывались слушаться. — Я не могу, — сказал он. — Можете, — тихо ответил Хосок. — Не для меня. Для себя. А я просто... постою рядом. Юнги закрыл глаза и начал играть. Звуки поплыли по гостиной — мягкие, печальные, как дождь за окном. Он играл не идеально — сбился в середине, повторил одну фразу дважды, но это было не важно. Потому что когда он открыл глаза, Хосок смотрел на него так, будто Юнги только что подарил ему луну. — Потрясающе, — выдохнул Хосок. — Вы... вы не представляете, как это красиво. — Представляю, — ответил Юнги, убирая руки с клавиш. — Я играл это для мамы. Она всегда плакала. — А вы? — Я не плачу. — Знаю, — Хосок присел на корточки рядом с коляской. — Но, может быть, когда-нибудь... — Не надо, — перебил Юнги, но голос его не был резким. Он был... просящим. — Не надо меня жалеть. — Я не жалею. Я просто... рядом. Прошёл месяц. Потом два. Хосок приезжал каждую субботу, а иногда и в среду, если заканчивал занятия в танцевальной студии пораньше. Он больше не был «внуком сиделки» — он стал частью дома. У него появилась своя зубная щётка в ванной Юнги (ярко-оранжевая, на фоне строгой чёрной Юнги она выглядела как клоун на похоронах). В холодильнике всегда стоял его любимый апельсиновый сок, хотя Юнги ненавидел апельсиновый сок. Они разговаривали. Часами. Обо всём и ни о чём. Юнги рассказал о своей семье — не сразу, не в один день, а по кусочкам. Сначала о маме: как она пахла розами и ванилью, как каждое утро заглядывала к нему в комнату, чтобы поправить одеяло, хотя ему было уже двадцать пять. Потом об отце: суровом, молчаливом, который подарил ему первый рояль и сказал: «Будь лучшим, сын. Или не будь никем». Юнги стал лучшим. Но отца это не спасло. О брате он рассказал в дождливый вечер, когда за окном лило так же, как в день аварии. Брат мечтал стать врачом. Он поступил в медицинский за месяц до той поездки. Юнги хранил его студенческий билет в ящике стола, рядом со стихами. — Его звали Мин Джисок, — сказал Юнги, глядя в окно. — Он был дураком. Вечно влипал в истории. Но он смеялся... он смеялся так, что все вокруг начинали улыбаться. Как ты. Хосок, сидевший на диване с кружкой чая, замер. — Я смеюсь как ваш брат? — Не знаю. Может быть. Я уже плохо помню его смех. Но когда ты смеёшься, мне кажется... что он всё ещё где-то рядом. Это было самое личное, что Юнги когда-либо говорил. Он испугался собственной откровенности и замолчал. Хосок не стал ничего говорить. Он просто подошёл, сел на пол у коляски и положил голову на колени Юнги — как делал это уже не в первый раз, и Юнги больше не отстранялся. Тёплая тяжесть, короткие волосы, щекочущие пальцы, серьга, блестящая в свете лампы. Юнги медленно, неуверенно провёл рукой по голове Хосока. — Ты пахнешь чем-то сладким, — сказал он. — Это гель для душа. Кокос. Бабушка купила. — Ужасно. — Вам нравится, — пробормотал Хосок, не поднимая головы. Юнги не ответил. Потому что это было правдой. Однажды в субботу солнце наконец пробилось сквозь зимнюю серость. Март в этом году выдался холодным, но в тот день вдруг потеплело, и Хосок, ворвавшись в дом, заявил: — Мы выходим на улицу. — Нет, — сказал Юнги. — Да. — Я не выхожу в сад. — Сегодня выйдете. Там цветы. Я видел, когда проходил мимо. Тюльпаны уже распустились. И розы. Мамины розы. Юнги побледнел. — Нет, — повторил он, и в голосе его прозвучал страх — настоящий, животный страх, которого Хосок никогда в нём не слышал. — Я не могу. Не проси. — Я не прошу, — Хосок опустился перед ним на колени, взял его руки в свои. — Я предлагаю. Просто выйти. Подышать. Посмотреть на небо. Вы давно видели небо, Юнги-сси? Не из окна, а так, чтобы ветер в лицо? Юнги молчал. Его руки дрожали. — Я боюсь, — прошептал он наконец. — Я не был там... с того дня. — Я буду рядом, — сказал Хосок. — Я не отпущу вас. Обещаю. Долгая пауза. Юнги смотрел на их соединённые руки, на серьгу Хосока, на его тёплые, смеющиеся глаза, которые сейчас были серьёзны как никогда. — Хорошо, — выдохнул он. — Но только на пять минут. — На сколько захотите. Хосок выкатил коляску по пандусу, который построили специально для Юнги, но которым никто никогда не пользовался. Солнце ударило в глаза, и Юнги зажмурился. Воздух был прохладным, свежим, пахло влажной землёй и молодой травой. Где-то щебетали птицы. — Откройте глаза, — тихо сказал Хосок. Юнги открыл. Сад был прекрасен. Мамины розы — красные, белые, розовые — цвели вдоль каменной дорожки, хотя сезон только начинался. Тюльпаны кивали жёлтыми и фиолетовыми головками. В центре стояла старая яблоня, которую Юнги помнил с детства — он лазил по ней, когда ему было десять, и мама ругалась, что он порвёт штаны. — Она всё ещё здесь, — прошептал Юнги. — Яблоня? Да. Я спросил у садовника. Он сказал, что вы любили на неё залезать. — Я был дураком. — Вы были ребёнком. Хосок остановил коляску под яблоней. Белые лепестки падали с веток, кружились в воздухе и ложились на плечи Юнги, на его длинные каштановые волосы. — Красиво, — сказал Хосок, садясь на траву рядом. — Вы красиво смотритесь с цветами. Юнги хотел сказать что-то едкое, но не смог. Комок подступил к горлу. — Моя мама... — начал он и замолк. — Что — мама? — Она посадила эту яблоню, когда я родился. Сказала: «Пусть растёт вместе с Юнги». Теперь она большая. А я... я не вырос. Я застрял. — Вы выросли, — Хосок посмотрел на него снизу вверх. — Просто вы не замечаете. Вы сильнее, чем думаете. — Сильнее? — горько усмехнулся Юнги. — Я не могу встать с этого кресла. Я не могу пройти десять метров. Я не могу... — Вы можете любить, — перебил Хосок. — Вы можете чувствовать. Вы можете играть так, что у меня сердце разрывается. Вы можете писать стихи, от которых хочется плакать. Вы можете быть нежным, хотя притворяетесь камнем. Это и есть сила, Юнги-сси. Не ноги. Юнги смотрел на него. На Хосока, который сидел на траве, в своих дурацких широких джинсах, с банданой на голове, с серьгой, сверкающей на солнце. На Хосока, который не боялся его тишины, его ледяного взгляда, его боли. — Почему ты это делаешь? — спросил Юнги, и голос его дрогнул. — Почему ты не ушёл? Все уходят. Все. — А я не все, — Хосок поднялся на колени, оказавшись почти вровень с лицом Юнги. — Я — это я. И я никуда не уйду. Поняли? Они смотрели друг на друга. Между ними были только воздух, лепестки яблони и тишина — не та, давящая, а та, что заставляет сердце биться быстрее. Юнги медленно поднял руку и коснулся щеки Хосока. Кожа была тёплой, чуть шершавой от недавнего бритья. Хосок замер, не дыша. — Ты... — начал Юнги и запнулся. — Ты для меня... я не знаю, как это назвать. — Не надо называть, — прошептал Хосок. — Просто... Он наклонился ближе. Юнги чувствовал его дыхание на своих губах — сладкое, с привкусом того самого апельсинового сока, который он так ненавидел. — Я могу? — спросил Хосок, и в его голосе не было обычной самоуверенности. Только робость. Только надежда. Юнги кивнул. Едва заметно. И закрыл глаза. Поцелуй был осторожным — почти невесомым, как лепесток, упавший на плечо. Губы Хосока были мягкими и тёплыми, они касались губ Юнги так, будто боялись сломать что-то хрупкое и бесценное. Юнги не целовался десять лет. Он забыл, как это — чувствовать чужое дыхание, чужую нежность, чужую жизнь, вплетающуюся в его собственную. Его пальцы дрожали на щеке Хосока, слёзы — нет, не слёзы, просто влага — выступили на ресницах. Хосок отстранился первым. Его глаза блестели. — Юнги-сси... — прошептал он, и вдруг рассмеялся — тихо, счастливо, немного растерянно. — Я, кажется, влюбился в вас. Бабушка меня убьёт. Юнги открыл глаза. Посмотрел на Хосока — растрёпанного, покрасневшего, сбитого с толку собственной смелостью. — Не называй меня «-сси», — сказал он. — Просто Юнги. Хосок улыбнулся — той улыбкой, от которой у Юнги перехватывало дыхание. — Хорошо, Юнги. Яблоня роняла лепестки им на головы, на плечи, на руки, которые снова сплелись вместе. В саду, где десять лет никто не смеялся и не плакал, теперь пахло весной. Юнги не знал, что ждёт их впереди. Не знал, испугается ли он завтра, оттолкнёт ли Хосока, спрячется ли обратно в свою стеклянную клетку. Но сейчас, в эту минуту, под старой яблоней, он чувствовал только одно: Он больше не один. И это стоило всех сломанных ног на свете.