Стихи на салфетке

После поцелуя под яблоней что-то изменилось. Или всё изменилось. Юнги не мог понять, где заканчивается привычка и начинается то, что люди называют «отношениями». Он никогда не был хорош в этом — даже до аварии, даже когда мог ходить и танцевать. Женщины интересовались им — молодой директор компании, серьёзный, красивый, с длинными волосами и руками пианиста. Но он отмахивался, ссылаясь на работу. «Успею», — думал он. «Потом». Потом не наступило. А теперь наступило. И Юнги понял, что совершенно не знает, как быть. Хосок, к счастью, знал. Или делал вид, что знает. Он не давил, не требовал определений, не говорил громких слов. Он просто продолжал приезжать — теперь уже не только по субботам и средам, а почти каждый день, ссылаясь на то, что «бабушка попросила проведать мистера Мина». — Ты врёшь, — сказал ему Юнги через неделю после поцелуя. — Миссис Чон ничего не просила. — А ты откуда знаешь? — Хосок разливал чай — без сахара, наконец-то запомнил. — Потому что она звонила мне вчера и спрашивала, не слишком ли часто ты приезжаешь. Сказала, что волнуется, не надоедаешь ли ты мне. Хосок замер с чайником в руке. — И что ты ответил? — Сказал, что ты ведёшь себя сносно. — Сносно? — Хосок поставил чайник и упёр руки в бока. — Я? Сносно? Я же тебя развлекаю, кормлю, пою, танцую, играю на ложках — и это всё «сносно»? Юнги сделал глоток чая, пряча улыбку. — Ты пересахарил. — Не пересахарил. Я положил ровно ноль ложек. Ты просто отвык от горечи. Они посмотрели друг на друга, и Юнги сдался — улыбнулся. Не той тенью улыбки, что раньше, а настоящей, открытой, от которой в уголках глаз собрались морщинки. — Боже, — выдохнул Хосок, падая на диван. — Ты улыбнулся. Я сейчас расплачусь. — Не смей. — Я серьёзно. Ты улыбаешься, и весь мир становится ярче. Это несправедливо. Я должен получать за это деньги. — Ты получаешь чай и лазанью. — Маловато. — Тогда убирайся. — Не уберусь. Они замолчали. Хосок смотрел на Юнги, Юнги — в свою кружку с котом. В груди разливалось что-то тёплое, тягучее, похожее на тот самый пересахаренный чай, который он так ненавидел. И почему-то это было приятно. Проблема была в миссис Чон. Она, конечно, была добрая и любящая бабушка, но она была ещё и сиделкой Юнги. Она приходила каждое утро, помогала с гигиеной, кормила завтраком, проверяла лекарства. И она видела всё. — Ты что, спишь здесь? — спросила она однажды утром, застав Хосока на диване в гостиной в одной футболке и семейных трусах. — Ба, я просто устал, — Хосок зевнул, натягивая одеяло до подбородка. — Мы с Юнги-сси допоздна говорили о классической музыке. — О классической музыке, — миссис Чон скептически поджала губы. — И поэтому ты в трусах на его диване? — Мне было жарко. Она ничего не сказала, но Юнги заметил, как её взгляд скользнул от Хосока к нему, потом к роялю, потом к пустым чашкам на столике. Она не была глупой. Через два дня она спросила прямо: — Юнги-сси, мой внук вам не докучает? — Нет, — ответил он, не поднимая глаз от планшета. — Потому что он... он мальчик хороший, но бестолковый. И я заметила, что он стал слишком часто приходить. И вы стали... другим. — Другим? — Спокойнее, — она подобрала слово. — Вы улыбаетесь. Иногда. Раньше вы никогда не улыбались. Юнги отложил планшет и посмотрел на неё. В её глазах был не упрёк — тревога. Тревога за него? За Хосока? За них обоих? — Миссис Чон, — сказал он тихо. — Ваш внук — замечательный человек. Он помог мне... выйти из сада. Впервые за десять лет. Она помолчала. Потом кивнула. — Я поняла. Я только попрошу... будьте с ним осторожны. Он отдаётся полностью. Он не умеет наполовину. — Я знаю, — ответил Юнги. — Я тоже. С того дня миссис Чон перестала задавать вопросы. Но Хосок, узнав об этом разговоре, побледнел. — Она знает? — прошептал он, сидя на кухне и нервно крутя серьгу. — Не знает. Догадывается. — Это плохо. Она меня убьёт. — Ты взрослый человек, Хосок. — Ей всё равно. Она думает, что мне нужна «нормальная девушка» и «внуки». А тут я... с мужчиной. С парализованным мужчиной. Юнги сжал челюсть. — Если тебя это смущает... — Не смей, — Хосок резко повернулся к нему. — Не смей заканчивать эту фразу. Я не смущаюсь. Я боюсь её расстроить. Это разные вещи. Они смотрели друг на друга. Юнги в коляске, Хосок — прислонившись к холодильнику. Между ними — открытая банка апельсинового сока и две кружки с котами. — Тогда будем осторожнее, — сказал Юнги. — То есть? — Ты не будешь оставаться на ночь. И перестанешь приезжать каждый день. Мы будем видеться реже. Хосок открыл рот, чтобы возразить, но Юнги поднял руку. — Не ради меня. Ради неё. Она заслуживает не волноваться. А мы... мы подождём. Никуда не денемся. — А если денемся? — голос Хосока дрогнул. — Не денемся, — Юнги улыбнулся, и в этой улыбке было столько нежности, что Хосок чуть не расплакался. — Я никуда не езжу. Помнишь? Хосок рассмеялся сквозь слёзы. Подошёл, наклонился и поцеловал Юнги в лоб — осторожно, как ребёнка. — Ты невозможен. — Знаю. Это ты меня таким сделал. Они стали скрываться. Это было странно и волнительно. Хосок приезжал три раза в неделю, всегда в разное время, чтобы миссис Чон не могла угадать расписание. Он перестал оставлять свои вещи в доме. Оранжевая зубная щётка исчезла из ванной — Хосок забрал её с собой, и Юнги, увидев пустой стаканчик, почувствовал что-то похожее на тоску. — Глупо, — сказал он себе. — Тосковать по зубной щётке. Но он тосковал. По его смеху, по его рукам, по тому, как Хосок морщил нос, когда Юнги играл слишком печальные вещи. По его рассказам о танцевальной студии, по его ученикам-подросткам, которые считали Хосока «крутым, но странным». По его запаху — кокос и апельсин. Они встречались в гостиной. Иногда в саду, если вечера были тёплыми. Никогда — в спальне Юнги. Это было табу, граница, которую они оба чувствовали, но не обсуждали. Спальня была местом слишком личным. Местом, где Юнги раздевался, где его парализованное тело выставлялось напоказ сиделкам, где он чувствовал себя беспомощным и слабым. Хосок не настаивал. Он целовал Юнги в гостиной, на диване, прижимался к его плечу, запускал пальцы в длинные каштановые волосы. Они могли сидеть так часами — молча, слушая, как тикают часы на стене. — Мне хорошо с тобой, — сказал однажды Юнги, когда за окном уже темнело, а они всё сидели, обнявшись. — Я не думал, что мне вообще может быть хорошо. — Ты заслуживаешь счастья, — ответил Хосок, уткнувшись носом ему в шею. — Я убил свою семью. Хосок отстранился. — Что? Нет. Ты не... — Я вёл машину, — голос Юнги был ровным, как лезвие. — Я сел за руль. Я не заметил фуру. Если бы я сбавил скорость, если бы я не отвлёкся... — Если бы, если бы, — Хосок взял его лицо в ладони. — Ты не убивал никого. Ты попал в аварию. Это разные вещи. Твоя семья погибла не по твоей вине. — Откуда ты знаешь? — Потому что я верю в тебя. А ты не веришь в себя. Но это пройдёт. Юнги закрыл глаза. По щеке скатилась слеза — первая за десять лет. Он не вытирал её. Хосок поцеловал её, солёную, и прошептал: — Я здесь. Я никуда не уйду. Прошло два месяца. Два месяца тайных встреч, украденных поцелуев, тихих разговоров в сумерках. Два месяца, за которые Юнги научился смеяться — негромко, но искренне. Два месяца, за которые Хосок перестал бояться, что бабушка застанет их — она делала вид, что ничего не замечает, хотя однажды оставила на столе коробку презервативов с запиской «Будьте осторожны, мальчики». — Она знает, — прошептал Хосок, красный как помидор. — Она любит тебя, — ответил Юнги, пряча улыбку. — И она умнее, чем ты думаешь. В ту ночь, когда случилось то, что случилось, было полнолуние. Юнги не спал. Он часто не спал по ночам — боль в спине, память, тревога. Он сидел у окна в спальне, в одной пижамной рубашке, и смотрел на луну. Волосы рассыпались по плечам, серебрились в лунном свете. Хосок пришёл после полуночи. У него был ключ — Юнги дал его месяц назад. Он тихо вошёл, разулся, прошёл в спальню, не зажигая света. — Не спишь? — спросил он шёпотом. — Не сплю, — ответил Юнги, не оборачиваясь. Хосок подошёл, встал за спиной, положил руки на плечи. Юнги чувствовал его тепло через тонкую ткань рубашки. — Что ты делаешь здесь в час ночи? — спросил Юнги. — Соскучился. Не мог уснуть. — Мы виделись вчера. — Это было целую вечность назад. Хосок обошёл коляску, опустился на колени перед Юнги и заглянул ему в глаза. В полумраке его лицо казалось другим — старше, серьёзнее. Серьга блеснула. — Юнги, — сказал он. — Я хочу быть с тобой. По-настоящему. Не только в гостиной. Не только в саду. Здесь. С тобой. Юнги понял, о чём он. Сердце забилось где-то в горле. — Хосок, я... — Я знаю. Я всё знаю. Я читал твои медицинские карты. Бабушка оставляла их на столе. Я знаю, что ты ничего не чувствуешь ниже пояса. И мне всё равно. — Ты не понимаешь, — голос Юнги сорвался. — Я не могу... я не могу дать тебе то, что ты хочешь. Я бесполезен. В постели — тем более. — Не говори так, — Хосок взял его руки, поцеловал пальцы — длинные, музыкальные, дрожащие. — Ты не бесполезен. Ты — это ты. И я хочу тебя всего. Не только твоё тело. Но и тело тоже. Позволь мне... позволить себе. Юнги молчал долго. Луна светила в окно, рисуя на полу серебряные квадраты. Где-то вдалеке лаяла собака. — Я боюсь, — наконец сказал он. — Не того, что ты сделаешь. А того, что я ничего не почувствую. И ты разочаруешься. — Не разочаруюсь, — Хосок поднялся, наклонился и поцеловал его в губы — медленно, глубоко, обещающе. — Позволь мне попробовать. Юнги сдался. — Хорошо. Он не знал, как это делается — когда один из партнёров не может двигаться. Хосок, кажется, тоже не знал, но он был терпеливым и нежным. Он помог Юнги лечь на кровать — не на ту, где тот спал один десять лет, а на широкую, с прохладными простынями. Он зажёг свечу — откуда-то взял, принёс с собой, — и комнату наполнил мягкий свет и запах ванили. — Ты приготовился, — заметил Юнги, лёжа на спине. Волосы разметались по подушке. — Планировал? — Надеялся, — улыбнулся Хосок, стягивая футболку. Его тело было красивым — спортивным, с рельефными мышцами, без лишнего жира. Юнги смотрел и не мог отвести взгляд. — Ты не против? — Нет. Хосок лёг рядом, прижался всем телом. Кожа к коже. Юнги почувствовал жар — не внизу, там где ноги, а в груди, в животе, в кончиках пальцев, которыми он гладил спину Хосока. — Скажи, если что-то не так, — прошептал Хосок, целуя его шею, ключицу, плечо. — Скажи, если больно. — Мне не может быть больно там, — горько усмехнулся Юнги. — И это... это хуже боли. — Тогда скажи, если хочешь остановиться. — Не хочу. Хосок поцеловал его снова — на этот раз жёстче, требовательнее. Юнги отвечал, запустив пальцы в короткие волосы, притягивая ближе, забывая о том, что его тело ниже пояса — просто мёртвый груз. Юнги расстегнул пуговицы на пижамной рубашке — пальцы дрожали, пуговицы не слушались. Хосок помог, смеясь: — Ты такой неуклюжий. — Я не практиковался десять лет. — Тогда я тебя научу. Они раздели друг друга медленно, осторожно, будто снимали обёртку с подарка, который боялись сломать. Юнги смотрел, как Хосок снимает с него штаны — те самые, в которых он сидел весь день. Он видел свои ноги — тонкие, бледные, беспомощные — и ему захотелось закрыть лицо руками. — Не прячься, — Хосок перехватил его запястья. — Ты красивый. Весь. — Это неправда. — Это правда, потому что я так вижу. Хосок поцеловал его колено — то, которое ничего не чувствовало. Потом другое. Потом опустился ниже. — Хосок, — Юнги напрягся. — Ты не должен... — Я хочу, — ответил Хосок, поднимая глаза. — Я хочу попробовать. Даже если ты не чувствуешь. Я хочу любить тебя всего. Можно? Юнги смотрел на него сверху вниз — на серьгу, блестящую в свете свечи, на широкие плечи, на тёплые, доверчивые глаза. И кивнул. — Можно. Хосок сделал это осторожно, почтительно, как священнодействие. Он целовал Юнги там, где тот не чувствовал ничего, — и это было странно и больно по-другому. Юнги видел склонённую голову, слышал тихие звуки, но его тело молчало. Мёртвая тишина, знакомая до боли. — Ничего, — сказал он, когда Хосок поднял голову, вопросительно глядя на него. — Я ничего не чувствую. Прости. — Не извиняйся, — Хосок вытер губы тыльной стороной ладони и лёг рядом, прижавшись к Юнги грудью. — Я знал, что так будет. Но я хотел... хотел попробовать. Чтобы ты знал: для меня это не важно. — Но для меня важно, — голос Юнги дрогнул. — Я хочу чувствовать тебя. Хочу, чтобы мне было хорошо с тобой. А я... я даже не могу... — Можешь, — Хосок перебил его, поцеловал в уголок губ. — Ты можешь чувствовать по-другому. Расскажи мне. Что тебе приятно? Где ты чувствуешь? Юнги закрыл глаза. Подумал. — Шея, — сказал он. — Ключицы. Пальцы. Уши. Губы, конечно. Грудь — вот здесь, — он коснулся рукой своей груди, чуть выше соска. — Если целовать туда... я чувствую. Не сильно, но чувствую. — А здесь? — Хосок наклонился и поцеловал его в шею, чуть выше кадыка. Юнги выдохнул — резко, с шумом. — Да. Ещё. Хосок целовал его шею — медленно, впитывая каждый миллиметр, каждое биение пульса. Потом спустился к ключицам, потом к груди. Юнги изгибался под ним — насколько позволяло тело, — и его пальцы вцепились в простыни. — Вот здесь, — прошептал он, когда губы Хосока коснулись его соска. — Да. О, боже. Да. Он не ожидал, что это будет так сильно. Он думал, что оргазм — это всегда про низ, про напряжение и разрядку там, внизу. Но тело оказалось умнее. Когда Хосок ласкал его грудь, когда его язык рисовал круги на сосках, когда его пальцы гладили внутреннюю сторону бёдер — мёртвых, но всё ещё гладких, — Юнги чувствовал волны удовольствия, которые поднимались откуда-то из глубины, из позвоночника, из того места, где боль встречалась с нежностью. — Не останавливайся, — выдохнул он, и в голосе его не было льда. Только жар. Только отчаяние. Только желание. Хосок не останавливался. Он изучил каждую часть тела Юнги, которая ещё могла чувствовать. Шея, уши, губы, ладони, грудь, живот, внутренняя сторона локтей, колени — там, выше, где ещё оставалась чувствительность. Он целовал, лизал, покусывал, и Юнги стонал — тихо, сдавленно, впервые за десять лет издавая звуки, которые не были ни болью, ни тишиной. — Ты так красиво стонешь, — прошептал Хосок, отрываясь от его груди. — Я хочу услышать это снова. — Тогда продолжай, — Юнги потянул его за волосы, притягивая к себе для поцелуя. — Не смей останавливаться. Они целовались долго — так долго, что у Юнги закружилась голова от нехватки воздуха. Хосок был сверху, опираясь на локти, чтобы не давить своим весом. Их тела соприкасались, переплетались, и Юнги чувствовал возбуждение Хосока — твёрдое, горячее, прижатое к его бедру. — Я хочу тебя, — сказал Хосок, уткнувшись лицом в его плечо. — Но я не знаю, как... — Я знаю, как, — ответил Юнги. — Я думал об этом. Читал. В интернете. — Ты читал в интернете, как заниматься сексом с парализованным? — Хосок поднял голову, удивлённый. — Я читал, как заниматься сексом, — поправил Юнги, и уголок его губ дёрнулся в улыбке. — В целом. Адаптируй. Хосок рассмеялся — тихо, чтобы не разбудить весь дом. — Ты не перестаёшь меня удивлять. — Я серьёзно, — Юнги взял его лицо в ладони. — Я хочу доставить тебе удовольствие. Я хочу... я хочу чувствовать, как ты кончаешь. Даже если я сам не могу. Это... это будет для меня оргазмом. Просто видеть тебя. Хосок замер. В его глазах блеснули слёзы. — Ты... ты уверен? — Я никогда не был так уверен ни в чём, — сказал Юнги. — Делай это. Со мной. Для меня. Он не мог двигать бёдрами, но он мог говорить. Он шептал Хосоку на ухо — грязные, ласковые, отчаянные слова, которые никогда раньше не произносил. Он гладил его спину, сжимал ягодицы, притягивал ближе. Он целовал его плечи, шею, лицо — куда доставал губами. — Вот так, — шептал Юнги. — Да. Медленнее. Нет, быстрее. Смотри на меня. Я хочу видеть твои глаза. Хосок двигался над ним, ритмично, осторожно, боясь сделать больно. Его лицо было красным, лоб блестел от пота, серьга раскачивалась в такт движениям. — Юнги... я... я сейчас... — Да, — прошептал Юнги, прижимая его к себе. — Да. Кончи для меня. Пожалуйста. Хосок вскрикнул — тихо, сдавленно — и замер, содрогаясь. Юнги чувствовал его пульс, его тепло, его жизнь, изливающуюся на его живот. И в этот момент, глядя на Хосока — растрёпанного, мокрого, счастливого, — Юнги почувствовал то, что не чувствовал десять лет. Освобождение. Не оргазм — нет, тело молчало. Но что-то другое. Что-то, что заставило его заплакать — по-настоящему, громко, взахлёб, уткнувшись лицом в мокрые от пота волосы Хосока. — Тш-ш-ш, — прошептал Хосок, обнимая его, прижимая к себе, укачивая, как ребёнка. — Я здесь. Я с тобой. Всё хорошо. — Мне... мне хорошо, — всхлипнул Юнги. — Мне так хорошо, что я не могу... я не знал, что так бывает. — Бывает, — Хосок поцеловал его в макушку, в висок, в солёную щёку. — Бывает, Юнги. Теперь будет всегда. Они лежали в темноте, обнявшись, пока свеча догорала и луна ползла по потолку. Юнги гладил Хосока по спине, чувствуя, как дыхание того выравнивается, как сердцебиение замедляется. — Хосок, — сказал он. — М-м-м? — Спасибо. — За что? — За то, что не побоялся. За то, что остался. За то, что... что сделал меня живым. Хосок поднял голову, посмотрел на него — сонными, влюблёнными глазами. — Ты всегда был живым. Просто забыл об этом. А я напомнил. Он поцеловал Юнги в кончик носа, потом в губы, потом снова уткнулся в его плечо. — Спи, — сказал он. — Завтра будет новый день. — А послезавтра? — Тоже будет. И все следующие. Потому что я никуда не уйду. Помнишь? — Помню, — прошептал Юнги, закрывая глаза. В комнате пахло ванилью, потом и чем-то ещё — тем, что нельзя назвать, но можно почувствовать. Надеждой. Счастьем. Началом. За окном наступал рассвет. Первый рассвет в новой жизни Мин Юнги — человека, который перестал быть камнем и снова стал живым. Хосок спал рядом, посапывая в подушку, и Юнги смотрел на него, не в силах отвести взгляд. — Я люблю тебя, — прошептал он в тишину. — Я не знал, что ещё умею это говорить. Но я люблю тебя. Хосок не ответил — спал. Но его губы дрогнули в улыбке, и Юнги поклялся, что это самая красивая улыбка, которую он когда-либо видел. Он закрыл глаза и провалился в сон — без снов, без боли, без тишины. Впервые за десять лет.