Четвертый Мизукаге

Его швыряют на землю, спина ударяется один раз, прежде чем он успеет перевернуться, приземляясь на ноги и поднимая пыль за собой; он тяжело дышит, а ноги дрожат, когда поднимает кунай перед собой. — Ещё раз, — строго говорит Мизукаге-сама, и он двигается так быстро, как может, делая выпад вперед; чужой локоть бьет по запястью, его рука разжимается, хотя он знает, что не должен был это делать, и его перебрасывают через себя обратно на спину; ему кажется, что он задыхается, он не уверен, что может встать. Мизукаге-сама наклоняется над ним, черные волосы закрывают их от солнца, и он думает, что хочет отрастить такие же. — Есть над чем работать, Хакуши, — произносит Мизукаге-сама, и тепло разливается по его телу. Имя. У него есть имя. Этот человек дал ему имя, которое было его и только его; в это до сих пор сложно поверить. Мизукаге-сама подаёт ему руку, Хакуши пытается дотянуться до нее, правда, пытается, но его конечности не слушаются, а собственная рука предательски дрожит; Мизукаге-сама фыркает, и он инстинктивно напрягается, за таким звуком всегда следовала боль. Однако, вместо боли, которую он ждет, к которой он привык, Мизукаге-сама ненадолго садится, прежде чем поднять его на руки; Хакуши цепляется за него: руками и ногами, так сильно, как может его уставшее тело. — Никто не говорил мне, что воспитывать детей легко, — тихо бурчит глубокий голос Мизукаге-сама, и Хакуши держится ещё крепче; от Мизукаге-сама пахнет пеплом, костром и кровью; ничего общего с пустыней, которую он знал всю жизнь. Мизукаге-сама — тёплый, как костёр, который он ощущает своим носом; Мизукаге-сама, как молния, которой он его учит, заставляя становится лучшей версией себя (ты никогда не можешь по-настоящему скрыть свою чакру, — сказал ему в первую тренировку Мизукаге-сама, — поэтому я научу тебя быть быстрым; быстрее, чем двигается нынешний Хокаге, и тогда ты всегда сможешь скрыться, если кто-то снова решит поймать тебя, — это было похоже на обещание, о которых он только слышал от других людей, это было похоже на сказки, которые он знал когда-то давно, это было похоже на спасение, который никто и никогда не давал ему за всю его жизнь); Мизукаге-сама — шанс, который он не знал, чем заслужил. Поэтому Хатаке Хакуши (имя, имя, имя, его имя) не может не цепляться за этого человека всем своим существом; голос внутри него говорит ему о стае, о принадлежности, о семье, которой он никогда не имел; вещи, на которые он никогда не обращал внимания, внезапно стали всей его личностью. Никто не просил его делать того же, что он умел, даже если он сам приходил к Мизукаге-сама по ночам; никто не смотрел на него так, как смотрели раньше; никто не трогал его так, от чего ему всегда хотелось содрать свою кожу. Мизукаге-сама спрашивал его мнение, учил его и знакомил с другими людьми; здесь даже много тех, кто был его роста или возраста, чего он раньше никогда не встречал — его никогда не брали с собою в города, оставляя за стенами. Это место было полно крови и смерти, запах пропитал собою земли, по которым они идут, и Хакуши чувствует это, куда бы не пошёл; однако, люди кажутся счастливыми, когда он на них смотрит (и разве это не удивительно? он может один расхаживать по улицам и никто не кричит на него и не дёргает его за руку в сторону темных переулков); это место не похоже на страдания, которые он ассоциирует с запахом. Он прячет лицо в чужом плече, его нос щекочет пепел, а Мизукаге-сама вздыхает и ворчит что-то о наглых родственниках, и Хакуши почти готов уснуть в тепле, которое чувствует; он не знает, почему ему так повезло.

(— Тебе нравятся баклажаны, волчонок? — внезапно спрашивает Мизукаге-сама, и Хакуши наклоняет голову на бок; он не уверен, что пробовал подобное. — Никогда не пробовал? Хакуши качает головой. — Тогда сегодня я приготовлю их, — решает Мизукаге-сама, и Хакуши уверен, что они понравятся ему даже если они удут отравлены.)