Четвертый Мизукаге

Нагато не уверен можно ли назвать это похищением, если это делает их авторитарный союзник, но он уверен, что у Яхико будет, что сказать по этому поводу, когда он вёрнется. В один момент Нагато лежал в своей постели, а следующий он чувствует всплеск незнакомой чакры и замахивается кунаем — затем мир меняется, кружится, вертится, он видит пространство непохожее ни на что, а затем утреннее солнце касается его лица, а кунай врезается в чужое плечо. Прибой разбивающихся волн и соль намекают ему, что он больше не в своей стране, не говоря уже о том, что рассвет должен был наступить только через час или два. — Как грубо, — говорит Мизукаге, вытаскивая кунай из своего плеча, — это совсем новая мантия, чтобы ты знал, — бурчит мужчина, поправляя одежду, словно не чувствуя боли, пока кровь пачкает синюю накидку с вышивкой белых кандзи Мизукаге на спине. — Где мы? — не извиняется Нагато, осматривая новое для себя место, вдыхая морской воздух, и ощущая себя странно уютно в этой безобразной ситуации; он знает, что Мизукаге два раза что-то обсуждал с Яхико за этот год, но никогда еще этот человек не похищал кого-то из них, а Яхико бы точно предупредил его, если бы узнал, что этот безумец захочет увидеться с Нагато (Яхико слишком сильно оберегал его и Конан от этого человека). Мизукаге тем временем указывает вперед, пляж раскидывается перед его взором, но риненган видит больше, там стоят барьеры и печати, сложные и неприступные, выше, чем он может рассмотреть с такого ракурса. — Добро пожаловать в деревню Водоворотов, ныне мёртвую, забытую, но отвратительно запертую от таких людей, как я, — декламирует Мизукаге, проходя вперед, его ноги слегка тонут в песке, и Нагато замечает, что тот стал выше; иногда так легко забыть, что этот человек является подростком. — Поэтому мне понадобиться твоя помощь. Нагато хмурится, он знает, что они союзники: названные и даже на бумаге (он видел несколько свитков с союзами на столе Яхико), но раньше этот человек не просил ни о чём, лишь давал, давал и давал, копя их долги до таких высот, что они вряд ли смогут расплатиться. И Нагато будет рад расплатиться за всех, хотя бы немного, но все еще неясно, почему это было сделано в обход Яхико. Он смотрит на барьер, направляя чакру в глаза, перед ним барьер покрывается надписями и печатями, их так много, они объемные и сложные, и Нагато не думает, что видел хотя бы половину из них, хотя Джирайя-сенсей учил их некоторым секретам фундзюцу, но это? Слишком сильно выше его компетенции. — Я не столь хорош в запечатывании… — признается он, когда они останавливаются перед началом барьера, волны омывают их ноги, когда Нагато осознает, что у него нет ни обуви, ни одежды, ни оружия, кроме отобранного Мизукаге куная. — Возможно, стоило позвать Конан, а не меня, — может быть, Мизукаге переоценил силу его глаз; ни он первый, ни он последний; с другой стороны Нагато не хочет себе представлять реакцию Яхико, если бы Конан выкрали из их общей постели (Нагато просто надеялся бы, что они были одеты). Мизукаге поворачивается к нему, даже через маску Нагато может видеть, что тот закатывает на него глаза. — Не глупи, мне не нужен твой риненган, — скучающе произносит Мизукаге, но Нагато не успевает уточнить, когда его же кунай в чужой руке втыкается в его плечо; шок проходит быстро, он отпрыгивает сразу же, кунай остаётся в руке Мизукаге, и Нагато держится за плечо, адреналин выработался, чакра вспыхивает к глазам, и он готов напасть в ответ в любой момент. Что это было? Око за око? Настоящее нападение? От безумца никогда не узнаешь наверняка. Вместо нападения Мизукаге разворачивается и кидает кунай с больше силой, чем явно требовалось, прямо в барьер; оружие застывает в воздухе, соль наполняет его лёгкие, а песок липнет к его ногам; один, два, на третьей секунде появились трещины, на четвёртой барьер раскололся, как та статуэтка, которая очень нравилась Конан в их пятнадцать лет, а он случайно смахнул ее рукой; они не смогли ее починить. Это похоже на то, как кто-то убрал ткань с картины, и руины чего-то древнего, могущественного, раскрылось перед ним; Нагато чувствовал, как это место зовёт его; это было похоже на гул в ушах, и у него кружилась голова. — Так и думал, — легко продолжил Мизукаге, ступая на каменный мост, которого раньше не было, — нужна была кровь Узумаки. А я здесь два месяца развлекался, тьфу, — раздражённо заканчивает мужчина и идёт вперед. Нагато заставляет себя сделать вдох; он думает об уверенности Яхико, он думает о доброте Конан; он берёт себя в руки и следует за этим странным союзником, который знает о нём больше, чем сам Нагато. В первую очередь они идут в нечто похожее на администрацию, где, конечно, нет дверей, они выглядят выбитыми и разрушенными по бокам здания. — Ты Узумаки и не знал об этом? Принадлежность буквально у тебя на голове, — замечает Мизукаге, когда Нагато открывает заржавевшие окна, потому что в архиве пыль выглядит вековой, несмотря на то, что едва ли прошло тридцать лет. — Когда я закончу, можешь забрать себе всё, что найдешь, оно принадлежит тебе по праву. Нагато не знает, что сказать на это; должно ли он вообще что-то сказать? — Я единственный оставшийся Узумаки?.. — он не думал о семье с тех пор, как Конан подобрала его, как бродячую собаку. Может быть, на него влияет так это место, но часть его жаждет этого; часть его чувствует голод, когда он думает о семье. Мизукаге останавливается, он не поднимает головы от светка, но красный пронзает его насквозь; пыль поднимается между ними, освещенная утренним солнцем; затем шаринган опускается, словно ничего не было. — Поищи выживших в Листе или Траве, ищи всех с красными волосами или… — повисает пауза, тихая, напряжённая, — или людей с незабываемой улыбкой, — закончил Мизукаге, взяв следующий толстый свиток, капая на него кровью Нагато; и Нагато не спрашивал о ком может говорить этот человек.

(— К слову, твой лидер должен сходить на собрание Пяти Каге, вместо меня. Заодно это поможет ему поднять рейтинг своих страны и деревни, — как ни в чём не бывало сообщают ему. Нагато лишь может выдавить из себя скромное и лаконичное: — Что?..)