Четвертый Мизукаге

Учиха Изуми хорошо осознает своё положение, как ответственный шиноби она должна или бороться до самого конца, или же закончить свою жизнь, чтобы не рассказать ни одного секрета своей деревни, своего клана. Однако, Туман откладывает её допрос сначала на день, затем два, затем три, затем семь, затем почти две недели. Её кормят раз в день, в разное время, разные люди: в основном это подростки около пятнадцати лет, две девушки, четверо парней; она не думает о своём сыне, не может себе позволить. Её сын — её жизнь, её сердце, её душа; но он также и её слабость. Изуми не может гарантировать, что останется в своём уме, если ей покажут гендзюцу, где Шисуи как-то могут навредить. Как шутил её отец: Учихи в принципе не славятся сильной психикой (потом её отец смотрел в сторону ворот Конохи, долго, непрерывно, он мог смотреть так больше часа, если его не отвлечь; она никогда не спрашивала, что он вспоминал, когда так делал). Поэтому Изуми ковыряет стены, кандалы на ноге и старается экономить чакру, чтобы сделать один рывок или же нарушить поток, чтобы довести себя до смертельного отравления — она знает, такое не лечится; её отец умер от подобного, и у неё всегда была склонность к этому. — Дочь Учихи Кагами на удивление тихая, — внезапно говорит глубокий голос за её спиной, она резко оборачивается, но там уже никого нет; ни всплеска чакры, ни дуновения ветра; у неё по спине идут мурашки от уровня мастерства этого человека. Насколько она знала, даже Второй Хокаге и Жёлтая Молния оставляли за собой слабое свечение. — Мадара часто говорил о твоём отце, — слышится впереди неё, она оборачивается жёлтая маска оказывается почти нос к носу с ней, когда Мизукаге присел перед ней. Изуми делает вдох, ей нужно дышать, пульс бьётся в её ушах, когда она распознает имя, которое упоминает этот странный человек. — Учиха Мадара мёртв восемьдесят лет, — говорит она; мало, кто знал, что её отец был связан с Мадарой, даже в самом клане об этом или не говорили, или забыли; ведь её отца практически воспитал Второй Хокаге, как родного сына, несмотря на то, что тот терпеть не мог Учих. Мизукаге сухо усмехается, словно она сказала несмешную шутку. Изуми думает, анализирует, запоминает; она не из главной ветви клана, а связь её отца с Сенджу Тобирамой откинула их в этой иерархии ещё дальше; она не тот человек, которому позволено знать родовые секреты, но даже она не думает, что, если бы у Учихи Мадары были дети, никто бы об этом не упомянул. Если только клан бы знал об этом, — резко приходит ей в голову; мысль закручивается в спираль и поселяется в её разуме; она думает, достаточно ли стар Мизукаге, чтобы быть сыном одного из основателей Конохи или же он был внуком? Она не знает, чёрт подери, что ей делать с этой информацией, не основной ни на чём, кроме её собственных выводов, и ей почти хочется прийти к Фугаку, чтобы накричать на него в лицо. — Они оставили тебя здесь умирать, знаешь ли, — скучающе замечает Мизукаге, подперев голову рукой, — при том, что я могу с уверенностью сказать, что Мадара бы предпочёл убить всех в клане, кроме тебя, Шисуи и линии Хикаку, — говорит ещё одно старое имя незнакомец, что знает слишком многое о её клане; она думает о Микото и её сыновьях, она думает о своём сердце, и часть её несправедливо радуется, что они бы выжили. Изуми задумывается, если этот человек правда сын, внук, правнук — неважно — Учихи Мадары, то не хочет ли он вернуть себе право главной ветви? Хикаку-сама был двоюродным братом Мадары, и, когда тот ушёл, не оставив ни одного потомка, этот мужчина взял роль главы на себя; Микото — правнучка этого человека, но она женщина, и она не могла быть во главе, поэтому десять лет в их клане были похожи на петушиные бои. Иногда Изуми жалеет, что победил Фугаку. Чёрт подери, если бы её брат не был влюблен в Кёко, женщину без фамилии и клана, она бы настояла на его кандидатуре (впрочем, она ни о чем не жалела, Обито был прекрасным племянником; до самого конца). — Боюсь, я не могу тебя отпустить, — продолжает Мизукаге, и она сжимает зубы, напрягая мышцы, — но и убить я тебя тоже не могу. Видят боги, Мадара воскреснет только, чтобы отомстить мне за это, а за ним и ещё больший ублюдок Хокаге, — Мизукаге говорит об этом так, словно воскрешения происходят на каждом шагу; Изуми решает, что он сумасшедший. Ничего такого, о чём не было бы слухов в последние месяцы. — Однако, мне нужны женщины, — это было произнесено его столь обыденно и спокойно, что это едва не прошло мимо её ушей. Всех куноичи учат этому, клановых куноичи тем более: если их возьмут в плен, их могут использовать, как племенных кобыл. Она ещё молода, она уже рожала, значит, сможет выносить ещё детей, она решает, что умрёт до того, как родит хоть одного ребёнка на благо чужой деревни, ведь её детям никогда не улыбнется здесь счастливая жизнь. В следующее мгновение рука Мизукаге исчезает в воздухе, а затем её хватают за горло, чакра вспыхивает, её и чужая; её шея горит от хватки и от печати, которую на неё только что нацепили. — Ничего личного, но я не мог допустить, чтобы ты покинула деревню или же навредила детям, — продолжает спокойно разъяснить Мизукаге, и холод прошибает её насквозь. Её чакра заблокирована, и она почти уверена, что с её волей тоже что-то сотворили. Такие печати должны были быть утеряны вместе с родиной Кушины-сан, и Изуми понимает, как мало они вообще знают о своём враге. Внезапно Мизукаге выпрямляется и отступает к двери, петли скрипят, а глухой свет коридора ненадолго ослепляет её, когда она понимает, что всё это время её шаринган был активен. В камеру заходят двое детей, один чуть старше её сына, второму едва ли шесть лет. Мизукаге кладёт руки на головы мальчикам, один тает от этого прикосновения, второй пытается его укусить. — Это Утаката и Ягура, с этого дня ты — их сенсей, — резюмирует ей Мизукаге, словно она шиноби этой деревни, и она не издаёт никаких смущающих звуков, лишь потому что шокирована столь глубоко, что едва можем сморгнуть этот мираж или гендзюцу. — Они джунчурики, поэтому лишний шаринган всегда приветствуется, — с лёгкой руки сообщают ей информацию, за которую убивают целые отряды. — Что же, надеюсь, вы поладите, мне нужно работать. С этими словами Мизукаге исчезает, словно его и не было — Учиха Изуми может лишь гадать, какого черта только что произошло.

(— Сенсей, а вы сильная? — спрашивает младший мальчик, осматривая её с ног до головы, словно бы решая стоит ли она его времени или нет. Кажется, он приходит к неутешительному выводу. — Мизукаге-сама не оставил бы нас кому попало, — уверенно говорит второй мальчик, сложив руки на груди, уверенно пользуясь своим ростом над младшим. Младший фыркнул, явно не впечатлённый этим, и, честно говоря, Изуми была с ним согласна; она могла только надеяться, что у Шисуи всё хорошо).