Четвертый Мизукаге

Учиха Изуми вызывающе смотрит на него снизу-вверх, когда он ловит любопытную чёрную ворону, которой не должно быть в Тумане. Обито смотрит на неё одно или два мгновения, прежде чем кинуть в пустующие камеры под землей деревни, и захлопнуть дверь. А он всё думал, как именно погибла его тётя, оставив Шисуи сиротой; если Коноха отправила её в Туман, который был до него, то неудивительно, что она однажды просто пропала. — Мне расспросить её? — спрашивает его Юки Фую, у неё мягкое лицо и одни из самых кровавых цветов, что он только видел; Обито интересно, как такая девушка могла умереть безызвестной в его временной линии (впрочем, девочка стала матерью в четырнадцать, возможно, у него есть ответ на этот вопрос). — Не стоит, — отмахивается он, и думает о том, сколько еще документов ждёт его на столе; если бы здесь был хоть один достаточно компетентный человек, он бы поручил это ему, но, увы, такие люди или ещё не родились, или слишком юны, чтобы соответствовать его ожиданиям. — Я допрошу её позже, охраняй периметр и призови к этому Куросуки, этим трем балбесам всё равно нечем заняться. Юки кивает ему, её волосы в косе ритмично покачиваются, когда иней касается краёв стен, а затем она исчезает с лёгким треском льда — он хмыкает, девочке ещё придется поработать над беззвучным перемещением. Обито не оглядывается назад, исчезая в Тумане и появляясь в Листе; отросшая чёлка едва не закрывает ему обзор, и он в очередной раз поморщился, думая, что ему надо принять предложение Утакаты с его сомнительным навыкам обращения с ножницами; если бы не его ещё непришедший скачок роста, он бы давно подстригся, но чем меньше у него общего с Учихой Обито, тем лучше. Для всех. Барьер не чувствует его приближения и вторжения, когда он прыгает на крышу одного из старых строений квартала Учих до их переселения на окраины; ночь более светлая, чем он привык, и Обито почти вспоминает другую ночь, более запоминающуюся и интересную; Наруто бы не одобрил его сравнения, и эта мысль не даёт ему усмехнуться своей радости. Он садится на черепицы, вдыхая знакомый и забытый запах леса, пепла и глины — Коноха всегда пахла, как нечто рукотворное в любви; слушая даже Мадару, это можно было почувствовать. Его окружают трое Учих видимо и ещё трое, скрывая чакру, но для Обито они, как на ладони; он кривит губы в усмешке, пускай никто и не видит этого. — Вам потребовалось на это пятнадцать минут, я мог бы вырезать половину клана за это время, — легко замечает он, потому что это правда; резня не была столь долгой, как утверждал Итачи, в общей сложности ушло меньше двадцати минут, чтобы убить двести двадцать семь человек; сейчас их, кажется, меньше двухсот, некоторые дети не родились, некоторые старики не умерли — он даже не помнит их имён. Учихи напрягаются вокруг него, сжимая оружие, шаринганы горят в темноте; это едва не заставляет его смеяться. Учиха Фугаку появляется с ещё небольшим запозданием, выглядя моложе, чем помнит Обито, в полицейской форме и с самым уморительно серьёзным лицом, которое Обито только видел; как хорошо, что сыновья этого человека пошли в мать. — Кто ты? — спрашивает его лидер клана, и Обито едва сдерживается, чтобы не съязвить мертвец в ответ; вместо этого он пожимает плечами. — Дальний родственник, — отмахивается он, его собственный шаринган не переставал вращаться больше двадцати лет (он винит в этом Какаши), нет смысла его скрывать, — однако, — он отклоняется назад, смеясь вслух, луна в Листе ослепляет его ярче солнца в Тумане, — в последние дни люди любят звать меня Мизукаге. Учихи напрягаются ещё сильнее, что вряд ли должно быть возможно, а глава клана хмурится глубже, явно приближая себя к преждевременному старению. — Поймал сегодня одну красивую птичку, — мужчины с оружием не реагируют, но челюсть Фугаку напрягается, Обито улыбается, даже если никто не может этого видеть, — мои подчинённые очень хотят поломать её крылышки, — добавляет он писклявым и детским голосом, и даже не врёт, шиноби Тумана до безобразия преданны, и он почти уверен, что если сбежит из деревни, они побегут за ним и просто переместят деревню. — По родственной связи хотел узнать, не теряли ли вы ворону? Говорят, у неё есть один птенец, — Обито наслаждается тем, как скрипят чужие зубы, и воистину поражается, как мало Итачи перенял от отца, несмотря на то, что больше всего был похож на него. Возможно, конечно, дело в том, что Итачи обучался какое-то время у Какаши, но этого человека практически невозможно было выбесить (хотя Обито и пытался несколько раз, но это похоже на общение со стеной; изящной, но всё ещё стеной). Проходит миг тишины, в которой слышно лишь едва заметное журчание ручья через три дома отсюда. — Ничего не скажете? — повторяет Обито, почти ожидая, что на него хотя бы нападут. Как минимум, для приличия. — …к сожалению, не понимаю о чём вы, Мизукаге-сама, — отвечает глава клана, отрезая все связи со шпионкой, которую отправил на верную смерть. Обито смеётся, громко и коротко. Учихи заботятся об Учихах, — говорил ему Мадара в одно десятилетие, прежде чем вонзить ему клинок в сердце в другом; Обито знал об этом, но как же это смешно. — Ох, простите, — говорит он, утирая несуществующие слёзы через маску, — вспомнил анекдот, глядя на ваше лицо, — Фугаку хмурится ещё больше, но ничего не говорит; Обито может понять, что вряд ли тот готов сражаться с Мизукаге (при условии, что они поверили ему на слово; значит, у них уже была информация о нём), когда они явно отправили разведчика без одобрения Хокаге; как же всё это уморительно. Он встаёт на ноги, три невидимых шиноби также обнажают клинки от его малейшего движения; он расширяет свои чувства, ловя каждое присутствие; он не находит Шисуи среди вихря знакомых и незнакомых сигнатур; возможно, на миссии. — Передайте птенцу, что если он захочет увидеть мать, то может просто прийти в гости, — усмехается он, имея в виду каждое слово, прежде чем исчезнуть через мангёку. Конечно, Учиха Фугаку никогда не скажет ребёнку такого, поэтому он бросает короткую записку с теми же словами и его печатью на столе в пустом и слишком большом доме для десятилетнего мальчика.

(Учиха Шисуи находит записку через день, когда глава сказал ему, что его мать погибла на задании; нет ни тела, ни достойных похорон; Итачи и Микото-сан единственные, кто по-настоящему пытался утешить его, и он мог позволить себе слёзы, когда его глаза болели. Когда он увидел записку, когда сложил простое уравнение, одно к одному, ответ, который был легче экзамена на чуунина, что он проходил почти два года назад — его глаза кровоточили, пачкая темно-синюю печать Мизукаге. Иногда достаточно предательства, чтобы пробудить самую желанную форму шарингана.)