Ситх, падаван и бардак в голове

В последнюю секунду жизни он подумал: «Вот это удачно». Асфальт приближался со скоростью, которую обычно называют «несовместимой с жизнью». Восьмой этаж, неудачный карниз, мокрая черепица — всё это было плохой идеей с самого начала. Он это знал. Но кто ж слушает? Тело встретило землю с влажным хрустом, который не услышал уже никто, кроме вороны на фонарном столбе. Та наклонила голову, каркнула и решила, что сегодня обед сам себя не найдёт. А потом наступила тишина. Не та тишина, когда в ушах звенит от удара. Абсолютная. Без дыхания, без пульса, без глупой мысли «а может, отмажут». Его не стало. Просто — выключили. Но сознание — зараза такая — не погасло. Он висел в пустоте. Ни тела, ни рук, ни ног, только точка зрения без источника. Вокруг — ни звёзд, ни тьмы, ни даже той приятной ваты, которую обещают в описаниях клинической смерти. Просто *ноль*. Он попытался возмутиться — и обнаружил, что возмущаться нечем. — Серьёзно? — мысль возникла сама собой, без голоса. — Я рассчитывал на туннель, свет, хотя бы чертей с вилами. А тут — пустота, как в холодильнике после зарплаты. Пустота не ответила. Она была вежливой. Потом его скрутило. Он не понял, откуда пришла боль — ведь тела-то нет. Но она пришла. Не как удар, а как натяжение. Будто его — всю эту бестелесную сущность — взяли за разные концы и начали выкручивать, как мокрую тряпку. Он попытался закричать — и не смог, потому что рта больше не существовало. — Вот это я вписался, — мелькнуло паническое. — Только умер — и уже пытают. Видимо, карма была хуже, чем я думал. Пространство — если это можно было назвать пространством — сморщилось, сложилось гармошкой, а потом разорвалось. Прямо перед ним (перед чем? перед ним) возникла червоточина. Он узнал её по картинкам из интернета. Ну, почти. Только там их рисовали красивыми воронками, а эта была похожа на анус вселенной, который решил, что пора бы уже выпустить газы. — Класс, — подумал он. — Меня засасывает в космическую жопу. Засасывало. Медленно, неумолимо, с ощущением, что его размазывают по стенкам тоннеля, которого не существует. Он попробовал уцепиться — не за что. Попробовал пнуть — нечем. Червоточина хлюпнула, и он провалился. Дальше было хуже. Он летел сквозь что-то, что одновременно было везде и нигде. Мимо проносились обрывки — лиц, слов, криков. Он успел уловить: «…во имя древнего договора…», «…кровь невинных…», «…семь жизней за одну…». Голоса звучали на языке, которого он не знал, но каким-то образом понимал. Как субтитры в плохом переводе. — Ритуал? — догадался он. — Меня втянуло в чей-то ритуал? Я что, покойник-неудачник, которого используют как батарейку? Идея была настолько оскорбительной, что он попытался возмутиться. В этот момент червоточина сделала кульбит, и его разорвало. Не фигурально. Буквально. Ощущение было такое, будто кто-то взял его душу, вцепился зубами посередине и рванул в разные стороны. Он бы заорал, если бы мог. Вместо этого он просто… распался. На две равные половины. Каждая — живая, каждая — сознающая, каждая — орущая от боли на частоте, которую не слышат даже киты. «Да ёбаный в рот!» — заорала левая половина. «Согласен!» — заорала правая. Их разносило в разные стороны. Он видел двумя половинками, чувствовал двумя половинами, и каждая из них знала, что где-то есть другая. Близко. Родная. Кровная. Разорванная. Потом тьма сгустилась. Не та пустота, что была в начале. Другая. Густая, маслянистая, пахнущая старой кровью и ладаном. Он (левая половина) влетел в неё как в болото. Вокруг замерцали красные огни. Каменные стены, алтарь, фигуры в чёрном — они стояли в круге, держались за руки, и у каждого на груди висела эмблема: древний ситхский символ, который он узнал бы, если бы хоть раз смотрел «Звёздные войны». Но он не смотрел. «Красиво, — подумала левая половина. — Прямо как в кино. Только в кино не разрывают душу на сувениры». Женщина на алтаре кричала. Она была беременна — живот округлый, огромный, по коже бегут голубые искры Силы. Её муж, глава клана, держал над ней кинжал с черным лезвием, с которого капала густая кровь. Он что-то шептал — на том же языке, что и голоса в червоточине. — …прими жертву, древний храм. Дай нам силу. Дай нам наследника. Левая половина поняла, что её сейчас засосёт внутрь. Она попробовала рвануться — бесполезно. Ритуал держал мёртвой хваткой. А вторая половина? — мелькнуло отчаянное. — Куда попадёт она? Он не успел додумать. Боль накрыла снова — теперь не разрывающая, а сжимающая, выдавливающая, как зубную пасту из тюбика. Он сжимался, сворачивался, превращался в точку света — отчаянно яркого, сопротивляющегося. А потом — щелчок. Он вдохнул. В первый раз в новой жизни. Лёгкие — маленькие, нежные, ещё не знающие, что такое воздух — расправились с криком. Он заорал. Не потому, что было страшно (хотя и страшно тоже). А потому, что младенцы так делают. Рефлекс. Но сквозь этот крик он успел услышать второй крик. Рядом. Сразу рядом. Тот же тембр, та же высота. Девочка. Её вытащили из матери секундой позже, и она тоже дышала, тоже орала, тоже была. — Индира, — вдруг произнес отец. А после повернулся в его сторону. — А тебя назовут Морган. Он лежал в тёплых руках повитухи, слепой, беспомощный, с глазами, которые ещё не научились фокусироваться, и вдруг почувствовал её. Не рядом — в ней. Другой конец его души пульсировал где-то в полуметре. Он видел её глазами — тоже размыто, тоже мокро, но видел. Она видела им. Они смотрели друг на друга двумя парами новорождённых глаз, и в этом было что-то неправильное. Что-то такое, для чего в галактике ещё не придумали названия. — У меня две головы, — отстранённо подумал он. — Два тела. И один разум. И ни одной инструкции. Отлично. Просто прекрасно. Мать, ещё тяжело дышащая после родов, повернула голову к детям. Глаза у неё были серые — точно такие же, как у них. — Близнецы, — выдохнула она. — Мальчик и девочка. Глава клана посмотрел на них. В его взгляде не было нежности. Только холодный расчёт и удовлетворение. — Не привязывайся особо, — поправил он. — В будущем они приведут клан к процветанию. Морган-который-Индира (он ещё не решил, как к себе обращаться) лежал в пелёнках и понимал только одно: его разорвали на две половины, скормили древнему ритуалу, запихнули в младенческие тела — и теперь у него в запасе лет шестнадцать минимум в этой семье, чтобы не сойти с ума от раздвоения сознания. Он всхлипнул. Вторая половина — Индира — всхлипнула следом. Не от боли. От чистой, незамутнённой злости. — Я умер, чтобы родиться в галактике, где нет интернета*, и меня уже пытаются использовать как уникальную хреновинку, — подумал он. — Ну, спасибо. Хотя бы не скучно. В храме зажглись свечи. Ритуал был завершён. Древняя семья получила своих наследников. А он получил две жизни, одну на двоих, и ни малейшего понятия, что с этим делать дальше.