Ситх, падаван и бардак в голове

Первые три месяца он ненавидел всё. Ненавидел, потому что не мог сфокусировать взгляд — мир расплывался в мокрую акварель, и единственное, что он видел чётко, была грудь кормилицы, когда её подносили на расстояние вытянутой (крошечной, бесполезной) руки. Ненавидел, потому что каждые два часа его (их) хватали, переворачивали, тыкали соской в лицо и зачем-то меняли пелёнки — мокрые, тёплые, унизительные. Ненавидел, потому что единственным звуком, который он мог издавать, был крик. Высокий, противный, младенческий. И больше всего он ненавидел, что делает это в два раза громче. Морган лежал в левой колыбели. Индира — в правой. Между ними — полметра дерева и кружевного балдахина. Он смотрел на потолок её глазами, чувствовал её дыхание своей кожей (не своей — её, но разница стиралась с каждой минутой), и это было так неправильно, что хотелось завыть. — Я — это я, — твердил он себе. — А она — это тоже я. Но не совсем. Потому что у неё грудь вырастет, а у меня — нет. И вообще я парень. Был парнем. Остался в мыслях парнем. А тело… Тело было девчачьим. Маленьким, розовым, с пухлыми пальцами и мягкими складками на ножках. Каждый раз, когда он (через Индиру) чувствовал прикосновение к своей груди — плоской, младенческой, но уже неправильной — его передёргивало. Отрицание, — сказал он себе голосом умной книжки, которую читал в прошлой жизни. — Первая стадия. — Агу, — сказала Индира. Потому что рот у неё открывался легче, чем у Моргана, который в этот момент давился слюной. Кормилица — грузная женщина с добрым лицом — наклонилась над девочкой. — О, красавица, — пропела она. — Будешь говорить красиво, как твоя матушка. — Не буду, — подумал Морган-через-Индиру. — Я вообще программистом был. Молчаливым. С пивом и клавиатурой. А теперь я — наследница древнего рода, и у меня текут слюни. Он попробовал пошевелить рукой. Правая рука Моргана дёрнулась. Левая рука Индиры — одновременно, как зеркальное отражение. Он замер. Кормилица не заметила — она как раз переворачивала девочку, чтобы сменить пелёнку. А Морган лежал и пялился в потолок мутными серыми глазами, пытаясь осознать. — Блядская синхронность, — понял он. — Я не могу двигать ими по отдельности. Пока не могу. Мелкая моторика — вообще никакая. Даже чтобы палец поднять, нужно собрать всю волю. Индира икнула. Морган икнул следом. — Ой, да они как кукушки, — умилилась кормилица. — Один икает — и вторая следом. — Мы не кукушки, — мрачно подумал он. — Мы один человек, которого разорвали на две половинки и забыли дать инструкцию. И если кто-нибудь узнает, нас, наверное, сожгут на костре. Или того хуже — будут изучать. Мать заходила редко. Когда заходила — смотрела на детей как на дорогую, но непонятную мебель. Она не брала их на руки, не улыбалась, не шептала глупые песенки, как это делали в фильмах. Просто стояла в дверях, кусала губу и уходила. Отец — глава клана — не заходил вообще. Только раз, когда им было около месяца, он появился на пороге детской, посмотрел на колыбели и сказал кормилице: — Они нужны мне живыми и здоровыми. Не больше. И ушёл. Его чёрный плащ хлестнул по косяку. — Тёплое семейство, — подумал Морган. — Прям как в моём прошлом детстве. Только там не было рабов и ритуальных убийств. Насколько я помню. Он попытался вспомнить свою прошлую жизнь — и обнаружил, что детали расплываются. Лица коллег исчезли. Имена стёрлись. Но чувства остались: холодное одиночество за монитором, сухой смех над мемом в два часа ночи, горький привкус пива из жестяной банки. — Я был взрослым мужчиной, — напомнил он себе. — Я платил налоги. Я мог купить себе чипсы в три часа ночи. А теперь я сосу грудь и писаю в пелёнки. Индира заплакала — потому что кормилица отвлеклась на Моргана, и её (его) живот скрутило от голода. Морган почувствовал эту боль как свою. Он тоже заплакал. Синхронно, в унисон, как два камертона. Кормилица охнула и бросилась к ним. — Господи, да что ж вы оба… — Потому что мы — одно, — подумал он, пока его кормили. — Одна голодная душа в двух желудках.

***

К шести месяцам он научился различать слуг. Их было много — клан был богат, и детская кишела народом. Но только двое смотрели на них (него) с настоящим теплом. Первая — старая нянька по имени Мира. Ей было за шестьдесят, лицо в морщинах, руки тёплые и пахнущие травами. Она не была приставлена к близнецам официально — у клана были кормилицы для этого, — но каждый вечер пробиралась в детскую, поправляла одеяла и что-то шептала. Однажды Морган (через уши Индиры) разобрал: — Бедные детки. Ни отца, ни матери. Только долг и тьма. Он запомнил это. Второй — молодой парень по имени Кейн. Помощник конюха, которого иногда ставили присматривать за детьми, когда основные слуги отлучались. Ему было лет семнадцать, лицо в веснушках, и он абсолютно не умел обращаться с младенцами. Однажды он попытался покормить Индиру из бутылочки, перевернул её вверх дном и облил себе штаны. Морган (который наблюдал глазами сестры) почувствовал такое острое, такое знакомое «боже, какой же ты идиот», что на миг забыл, где находится. Кейн смущённо улыбнулся, вытерся и сказал: — Вырастешь — научишь меня, а? Индира (Морган) уставилась на него мутными глазами и пукнула. — Это «да», — решил Кейн. — Я бы взял его в тиммейты, — подумал Морган. — Он хотя бы пытается.

***

Восьмой месяц принёс первое осознанное движение. Не «случайно дёрнул ногой», а именно — я хочу повернуть голову, и я её поворачиваю. Морган лежал на животе, давился слюной и вдруг понял, что может смотреть не только туда, куда его положат. Он напряг шею — и голова послушно повернулась влево. Индира повторила движение в ту же секунду. Они теперь всегда двигались синхронно, как две куклы на одних нитях. Морган попробовал пошевелить только одной рукой — своей, Моргана, — и ничего не вышло. Индирина рука дёрнулась следом. — Мелкая моторика — это не про нас, — с горечью понял он. — Мы как один процессор на два ядра. Он вспомнил свой прошлый ноутбук — старый, греющийся, с вечно забитой оперативкой. Два ядра. Один процессор. Примерно так же себя чувствовал и он. Только ноутбук можно было перезагрузить. А его — нет.

***

Год. Он сидел. Не очень уверенно, заваливаясь на бок, но сидел. Индира сидела рядом — их посадили на ковёр в детской, и они опирались друг на друга спинками, потому что по отдельности держались хуже. Морган смотрел на свои руки — маленькие, пухлые, с ямочками на суставах — и пытался понять, какого чёрта он делает в теле годовалого ребёнка. Индира смотрела на свои (его? её? их?) руки — точно такие же, только с другой ладони — и чувствовала то же самое. — Я программист, — напомнил он себе в трёхсотый раз. — Я писал коды, программы. Сидел в душной комнате и пил холодный кофе. А теперь я — девочка-близнец в семье, которая пахнет кровью. Отец все ещё не приходил. Мать приходила раз в неделю, смотрела на детей, вздыхала и уходила. Морган поймал себя на мысли, что не испытывает к ней ничего. Ни злости, ни обиды, ни любви. Просто — чужая женщина, которая случайно оказалась его биологической матерью. Как в прошлой жизни, — подумал он. — Тоже чужие люди. Только там была квартира и уличный кот. А здесь — каменные стены и древний храм под полом. Он чувствовал этот храм. Даже через толщу камня, через фундамент особняка — там, внизу, пульсировало что-то тёмное и голодное. Иногда ночью, когда все слуги засыпали, оно звало. Не словами — ощущениями. Обещанием силы. — Не пойду, — твёрдо решил Морган. — Я вообще в Звёздные войны не играл. Может, это какая-то другая вселенная. Может, тут нет джедаев и ситхов. А если есть — тем более не пойду. Индира чихнула. Морган чихнул следом. Кормилица — новая, третья по счёту — вздохнула и пошла за носовым платком.

***

Полтора года. Он пополз. Не синхронно — впервые за долгое время Морган и Индира двинулись в разные стороны. Это случилось случайно: Индира увидела яркий шарик, который уронил Кейн, и потянулась к нему. А Морган в этот момент смотрел на муху на стене и решил, что хочет её поймать. Их тела разъехались. Морган пополз влево, Индира — вправо. Он замер. Она замерла. Они посмотрели друг на друга — две пары серых глаз, одинаково круглых от удивления. — Мы можем двигаться отдельно, — осознал Морган-Индира. — Мы не обязаны быть зеркалами. Это было странное чувство. Как будто его разум наконец-то научился распараллеливать задачи. Морган дополз до мухи (та улетела, дура). Индира добралась до шарика и сунула его в рот. — Не ешь, — сказал Морган. Получилось невнятно, скорее «нэ-э», но Индира поняла. Она выплюнула шарик и посмотрела на брата с укоризной. — Мы всё ещё одно сознание, — понял он. — Но теперь у нас есть выбор: двигаться как один человек или нет. Как два курсора на одном компьютере. Ему стало легче. Не намного, но легче.

***

Два года. Он говорил. Плохо, картаво, путая звуки, но говорил. Индира говорила чуть лучше — ротовой аппарат у неё развивался быстрее, и Морган через неё учился выговаривать «мама» и «дай». Мать вздрагивала каждый раз, когда слышала это слово. Она не была готова. Ни к детям, ни к их странной синхронности, ни к тому, что близнецы смотрят на неё взрослыми глазами. Отец на втором дне рождения всё-таки появился. Он вошёл в детскую, посмотрел на детей и сказал: — Через год начнём обучение. — Обучение? — спросил Морган. Получилось «обуени». Но смысл был понятен. Отец приподнял бровь. — Ты будешь воином. А она — наследницей. Так решил совет. Он развернулся и ушёл. Индира посмотрела на Моргана. Морган посмотрел на Индиру. — Я не хочу быть наследницей, — сказала Индира голосом девочки, в которой сидел взрослый мужчина. — А я не хочу быть воином, — сказал Морган голосом мальчика, который был тем же самым взрослым мужчиной. Они вздохнули одновременно. — Надо валить, — подумал он. — И чем скорее, тем лучше. Но пока что он едва держался на ногах, а его вторая половина путала ложку с расчёской. До побега было далеко.

***

Два года и десять месяцев. Он почти ходил. Спотыкаясь, хватаясь за стены, падая каждый пятый шаг — но ходил. Индира ходила лучше — она была чуть легче и чуть гибче, и Морган через неё учился балансировать. Они сидели на полу в детской, складывали деревянные кубики и разговаривали. Вслух. Потому что говорить шёпотом они ещё не умели — голосовые связки не слушались, а шепот требовал контроля. К тому же надо было развивать речевой аппарат. — Мира сказала, что отец готовит ритуал, — сказала Индира, складывая башню. — Я слышал, когда она думала, что я сплю. — Какой ритуал? — спросил Морган, разрушая башню. — Не знаю. Но она боялась. Очень. Они замолчали. Кейн, который сидел в углу и чистил сбрую (его оставили присматривать, пока кормилица отлучилась), поднял голову. — Вы опять шепчетесь? — спросил он с улыбкой. — Какие же вы странные, малыши. — Если бы ты знал, — подумал Морган. — Мы нормальные, — сказала Индира. — Угу, — усмехнулся Кейн. — Два года, а разговариваете как взрослые. Он не знал, как близко к истине. В ту ночь Мира долго сидела у их колыбелей. Она гладила Моргана по голове, потом Индиру, и всё шептала что-то. Морган сквозь дремоту разобрал только одно слово: — Завтра. Он не понял, что оно значит. Но сердце — оба сердца, два маленьких, часто бьющихся — замерли на секунду. Завтра. Он закрыл глаза (оба, синхронно) и провалился в сон. Это была последняя спокойная ночь.