Грязный Джаз

Чимин

В прокуренном полумраке квартиры, пахнущей дешёвым табаком и перегаром, Чимин чувствовал себя как рыба в воде. Ему было двадцать четыре, и большую часть этих лет он прожил так, будто каждый день мог стать последним. Это не было бравадой или позой — это было состояние, въевшееся в кровь ещё в детдоме, где никто не учил планировать будущее, потому что настоящее и так было слишком хрупким. Чимин был невысоким, но нельзя было сказать, что он мелкий. Средний для парней рост — примерно сто семьдесят четыре сантиметра — компенсировался ладной, сбитой фигурой. Он не ходил в спортзал систематически, но уличные драки и постоянное движение сформировали его тело: плечи чуть шире, чем у среднестатистического парня его комплекции, руки с едва заметным, но твёрдым рельефом мышц, плоский живот без кубиков пресса, но и без намёка на жир. Кожа смуглая, чуть золотистая — память о том, что в детстве он много бегал под солнцем, пока жизнь не загнала его в бетонные коробки. Его лицо было обманчиво мягким. Полные губы, которые часто кривились в усмешке, аккуратный нос, высокие скулы — кто-то назвал бы его красивым, если бы не взгляд. Глаза у Чимина были карими, тёплого оттенка, но смотрели они всегда с вызовом или усталой безнадёгой. Он красил волосы в пепельный блонд уже третий год, и эта искусственная бледность странно контрастировала со смуглой кожей. Длина — до ушей, но не пикси и не каре: пряди падали на лоб, закрывая брови, их можно было зачесать назад, но Чимин предпочитал, чтобы они обрамляли лицо, делая его чуть более закрытым. Волосы вечно были чуть растрёпанными, будто он только что встал с кровати или провёл рукой в сотый раз за вечер. Но самое приметное — это татуировки. Они не были эскизами из дорогих салонов, выверенными до миллиметра. Нет. Их набивали в шестнадцать-семнадцать лет в подвалах и на кухнях у малознакомых людей, которые соглашались работать за бутылку или дозу. Китайские иероглифы на левом предплечье, значение которых Чимин уже забыл (да и правильно ли ему перевели тогда — неизвестно), чёрная роза на кисти с неровными, чуть расплывшимися контурами, абстрактные линии на пальцах, похожие на трещины. На правом бицепсе — перевёрнутый треугольник с глазом внутри, сатанинская ерунда, которую он набил за компанию. На рёбрах — полустёртая надпись на латыни, которую ему перевели как «Никому не верь». Татуировки не красили его, не делали «интереснее». Они кричали о боли, которую он не умел выплёскивать иначе. Чимин не работал. Не учился. Закончил школу с тройками, потому что учителя закрывали глаза — сирота, детдомовский, что с него взять. После выпуска он даже не подал документы. Зачем? Чтобы вкалывать на скучной работе за гроши? Чтобы стать «нормальным»? Он видел, как его друзья — такие же потерянные парни и девушки из неблагополучных или неполных семей — пытались куда-то поступить, бросали, начинали работать курьерами, продавцами, грузчиками. И все они выглядели несчастными. Поэтому Чимин выбрал другое. Его день начинался около двух часов дня. Кофе (растворимый, потому что зёрнами дорого), сигарета на балконе, переписка в мессенджере: где сегодня тусовка, у кого халявный алкоголь, кто достал чего-нибудь «для настроения». Вечера — в клубах или на чужих квартирах. Компания у него была постоянной, проверенной годами: они вместе начинали пить в пятнадцать, пробовать лёгкие наркотики в семнадцать. К двадцати четырём это вошло в привычку, в ритуал, в единственно возможный способ существования. Он любил драки. Не жестокие избиения слабых, нет — честные уличные разборки, когда на кулаках решается спор. Адреналин, боль, кровь — это заставляло его чувствовать себя живым. После драк он смеялся, разбитыми костяшками сжимал стакан с виски и чувствовал странное успокоение. Иногда, когда он оставался один в съёмной однушке с вечно забитой раковиной и горой немытой посуды, его накрывало. Воспоминания приходили без спроса: яркий свет фар, визг тормозов, запах бензина и резины. Ему было восемь. Он сидел на заднем сиденье, пристёгнутый. Отец ругался с матерью из-за того, что она забыла купить что-то к ужину. А через секунду мира не стало. Чимин выжил чудом — сломанное ребро, сотрясение, шрамы на спине от осколков стекла. Родители — нет. Дальше были детдомовские коридоры, казённые запахи, воспитатели с усталыми лицами, которые пытались дать любовь, но у них не получалось — слишком много детей. Чимин научился драться в десять лет, когда у него отобрали единственную отцовскую фотографию. Он научился красть в двенадцать, потому что хотел есть. Он научился не доверять никому. И теперь, в двадцать четыре, он танцевал в полутьме дешёвых баров, курил одну за другой и ни о чём не жалел. Жалость — это для слабых. А он сильный. Сильный настолько, что может позволить себе не жить, а просто существовать от вечеринки до вечеринки.

Намджун

В то же время, на другом конце города, Намджун сидел в своём кабинете и правил последнюю главу нового романа. За окном, в идеально чистой квартире с высокими потолками и книгами на корейском, английском и французском, царила тишина. Только старый виниловый проигрыватель тихонько выводил мелодию Колтрейна — «My Favorite Things», версия 1961 года. Ким Намджуну было тридцать три года. Тридцать три — возраст Христа, возраст расцвета, возраст, когда мужчина уже знает, кто он, и не торопится доказывать что-то миру. Он был высоким — под метр восемьдесят два с небольшим, и эта высота подчёркивалась всегда прямой спиной и широкими плечами. Он не был качком, но поддерживал форму: плавание два раза в неделю, йога по утрам, прогулки пешком. Его тело было подтянутым, без лишнего веса, но и без рельефной агрессии — скорее атлетичным в античном понимании: гармоничным, пропорциональным. Волосы у Намджуна были блондинистыми, почти льняными, от природы — лёгкий пепельный оттенок, который он никогда не красил. Он носил их достаточно длинными, чтобы уложить назад, открывая высокий лоб и подчёркивая неправильные черты лица. Без укладки они становились волнистыми и немного непослушными, но Намджун редко позволял себе такую небрежность — только дома, поздно вечером, когда никто не видел. Его лицо было серьёзным, даже немного суровым, но при улыбке — а улыбался он редко и всегда искренне — появлялись ямочки на щеках, которые делали его почти юным. Узкие глаза, пухлые губы, аккуратная линия челюсти — в нём чувствовалась порода, воспитание, интеллект. Он носил одежду спокойных тонов: тёмно-синий, серый, бежевый, иногда изумрудный. Качество всегда было важнее бренда. Любил твид, хлопок, кашемир. Кардиганы, рубашки с запонками, брюки со стрелками. Он не выглядел старомодным — скорее вневременным. Таким, кого можно было бы встретить и в шестидесятых, и в наши дни, и он нигде бы не выглядел чужеродно. Намджун был писателем. Не Стивен Кинг и не Харуки Мураками, конечно. Но в определённых кругах — среди любителей интеллектуальной прозы, среди критиков, специализирующихся на современной корейской литературе, — его имя знали. Два романа, сборник рассказов. Третий роман, над которым он работал сейчас, должен был стать лучшим. Он писал о любви. О большой, сложной, взрослой любви, которая не похожа на дешёвые дорамы. О любви, которая требует жертв, которая болит, которая заставляет людей меняться. Критики говорили, что у него «редкий дар чувствовать нюансы». Читатели писали, что после его книг хочется жить иначе. Намджун окончил школу с красным аттестатом — единственный из параллели, кто сдал все экзамены на высший балл. Университет — филфак, красный диплом, лучший в группе. Преподаватели пророчили ему академическую карьеру, но он выбрал литературу. Сначала были годы нищеты, отказов от издательств, работы корректором в крошечном издательстве за гроши. Потом — первый опубликованный роман, скромный, но тёплый приём. Второй — уже заметный. Теперь у него был стабильный доход, небольшая, но верная аудитория и свобода писать то, что он хочет. Он жил не роскошно, но достойно. Просторная двухкомнатная квартира в старом фонде, с паркетом и высокими окнами. Виниловая коллекция — более трёхсот пластинок, от Билли Холидей до современных джазовых исполнителей. Полки, заставленные книгами, многие из которых были с автографами других писателей. Дорогой кофе, который он молол сам каждое утро. Никакого эксцесса, но и никакой нужды. Намджун любил долгие разговоры. Мог часами обсуждать с друзьями фильмы Тарковского, живопись Ротко или позднего Пикассо. Любил музеи и картинные галереи — у него был абонемент в Национальный музей современного искусства, и он ходил туда каждый месяц, даже если выставка не менялась. Любил верховую езду — дважды в месяц выбирался за город в конный клуб, чтобы несколько часов просто дышать другим воздухом и чувствовать под собой живое, сильное тело лошади. Любил пешие прогулки по Сеулу — не по туристическим тропам, а по старым кварталам, где время течёт медленнее. Его жизнь была спокойной, размеренной, счастливой. Но одинокой. У Намджуна были романы. Два длительных — один в университете, один в двадцать семь лет. Оба закончились болезненно: первые партнёры не понимали его потребности в тишине, в одиночестве для работы, в том, чтобы иногда побыть наедине с книгами, а не с живым человеком. После второго разрыва он решил, что пока сосредоточится на себе. «Пока» растянулось на шесть лет. Иногда ему было грустно. Иногда — особенно по ночам, когда джаз звучал особенно пронзительно, — он чувствовал пустоту на другой стороне кровати. Но он умел с этим справляться. Он был взрослым. И именно поэтому он так не хотел идти на встречу одноклассников.