Там, где ты оставила меня | Right where you left me

      Запах пыли и тоски ранним утром следующего дня сменяется обжигающим слизистую носа ароматом хлорки и мокрых тряпок. Лэйн спешно избавляется от пылесборников — так она назвала ткани на зеркалах. Каждое движение даётся ей тяжело, будто эти занавески и куски ткани впитали в себя всю тяжесть случившегося и стали каменными. Лэйн с силой швыряет их в чёрные мусорные мешки, чувствуя странное, почти детское удовлетворение от небольшого разрушения, которое она устроила в отчем доме. Облака пыли заставляют её кашлять, но она с остервенением продолжает, надеясь с уборкой вымести наконец назойливых призраков прошлого.       Память останется — в мамином вязаном свитере, в расписанной маленькой Лэйн тарелочке, в папином ежедневнике и в семейном альбоме. В тысяче мелочей, из которых и состояла их жизнь здесь. А вот с тоской нужно попрощаться, и сделать это как можно быстрее.       И мама, как всегда, оказалась права. Уборка и впрямь помогла привести в порядок разум. Чистый, пахнущий не горем, а химической свежестью дом, выжатая тряпка — цепочка воспоминаний тянулась к тем воскресеньям, когда мама включала музыку и, с усилием вытащив из кровати сонную дочь, вовлекала её в уборку. Тогда Лэйн не понимала этой маминой мудрости. А теперь, сидя в насквозь вымытом доме, рассматривая стёкла и дерево, что заиграли новыми красками, она почти что с триумфом посматривала на мусорные мешки и наконец осознавала, о чём говорила мама тогда. Лэйн закрыла глаза, прислушиваясь к уже привычной тишине. И вдруг её нос уловил едва заметный, но совершенно чёткий аромат — не хлорки, не пыли, а полевых цветов. Тот самый запах, что заполнял дом, когда мама приносила с луга огромные охапки цветов. Запах, которого не было здесь много лет. Она медленно открыла глаза. Ничего не изменилось. Солнечный зайчик играл на вымытом полу. На улице отдалённо щебетали птицы и шелестела от ветра листва и трава. Но что-то вдруг стало ощущаться совсем иначе. Только что бывшее стерильным и пустым пространство теперь было… Наполненным. Мама? Но нет, это не она. Совсем другое чувство — что-то юное, лёгкое и любопытное. Словно кто-то наблюдает, как она наводит порядок в его прошлом.       Последней нерасчищенной территорией, кроме сгоревшей родительской спальни, оставался чердак. Раньше мысль о пыльных, забитых хламом закромах вызывала лишь тошнотворную усталость. Но сейчас, с руками, пропахнувшими химией, и ясной головой, это выглядело не как рутина, а как последний рубеж. Финальный уровень в битве с прошлым. Решение пришло мгновенно. Лэйн нашла в сарае старую складную лестницу, с грохотом установила её под люком и, вооружившись метлой для смелости, рывком откинула крышку. В лицо пахнуло спёртым, прогретым за лето воздухом, паутиной и чем-то неуловимо сладким, будто от засохших яблок или старых книг.       Ловко управляясь со своим «оружием», она пробиралась внутрь, сметая седину паутины с балок и поднимая золотистые клубы пыли. На губах её играла улыбка. Чердак всегда манил запретностью. В детстве папа строго-настрого запрещал туда лазить, опасаясь, что крохотная ножка поскользнётся на скрипучей ступеньке, и маленькая Лэйн сорвётся вниз. Повзрослев, она утратила этот священный трепет: чердак превратился в пыльное хранилище, из которого доставали пыльный фотоальбом или старую гитару.       Но сейчас в этом царстве забытых вещей дух загадки вновь вернулся в воздух, наполняя лёгкие Лэйн. Она снова чувствовала себя ребёнком, тайком проникшим в запретную зону, где из каждого угла на тебя смотрят чудища, а каждый скрип половиц под ногой заставляет сердце замирать от сладкого ужаса.       Из полумрака проступают призраки того самого счастливого детства. Из-под брезентового покрывала выглядывал руль её самого первого велосипеда — неуклюжего, на четырёх колёсах, на котором она когда-то героически покоряла неизведанные земли за садовым забором. Рядом, заботливо укутанная в полиэтилен, стояла её детская кроватка, из которой она вымахала в какие-то пять лет. Все эти вещи, казалось, вовсе не покрылись пылью забвения, а просто затаились в терпеливом ожидании, когда же маленькая девочка наконец вернётся и с радостным смехом снова ими воспользуется.       Желание убираться моментально испарилось само собой, уступая место чему-то более важному. Приоткрыв маленькое стеклянное окошко под сводом крыши, Лэйн впустила в помещение дуновение летнего ветерка. Найдя стопку старых альбомов, она отряхнула от пыли сложенное одеяло, уселась прямо на него на полу и погрузилась в прошлое.       Вот они, застывшие мгновения. Выстроились перед ней застывшей хронологией счастья. Вот папа, ещё без седины на висках, с гордым и немного растерянным видом держит на руках крохотный, туго запелёнатый свёрточек — её самая первая фотография. А вот мама, улыбаясь до боли в щеках, катит по траве трёхлетнюю Лэйн на её первом велосипеде, придерживая за сидение одной рукой. Она перелистывала страницу за страницей, и сквозь пожелтевшую бумагу на неё смотрела жизнь. Вот они все вместе стоят перед ёлкой: папа в смешном колпаке, мама в блёстках, шестилетняя Лэйн с подаренным плюшевым медведем. Смех срывался с её губ, когда она находила снимок, где они с отцом, вымазанные мукой, пытались испечь торт на мамин день рождения, но вместо бисквита получалась каша.       И тут нахлынуло. С каждого снимка дышала безоговорочная, святая любовь. Лэйн чувствовала тепло папиных рук, подбрасывающих её к потолку, слышала мамин смех, вспоминала запах папиного одеколона и маминых духов, смешанный с ароматом яблочного пирога. Горячие слёзы текли по щекам, не высыхая. Она смеялась сквозь них, смахивая капли с подбородка, и снова плакала оттого, что эти бесценные, трепетные, когда-то казавшиеся глупыми снимки — теперь всё, что у нее осталось. И впервые за эти дни горечь утраты смешалась не с чувством вины, а с тихой благодарностью за каждое мгновение, запечатлённое на плёнке.       Прижимая альбом к груди, Лэйн рухнула на одеяло позади, прикрывая глаза. Отдавшись нахлынувшим чувствам, она перекатилась на бок, и рука её бессильно упала на пол. Пальцы скользнули по шершавой поверхности старой половицы и наткнулись на что-то холодное и металлическое, какую-то выпуклость. Она провела по ней ладонью. Это была небольшая, почти невидимая в щели между досками, кольцевая ручка. Любопытство на мгновение пересилило грусть. Сев, она поддела ногтями ручку и потянула на себя. С глухим скрипом отодвинулась целая секция пола, открывая потайной отсек. Там, в темноте, лежала небольшая жестяная коробка из-под заграничного печенья, покрытая тонким слоем пыли. Лэйн приложила усилие, чтобы открыть крышку — коробочка явно не хотела раскрывать свои секреты, но ей пришлось поддаться натиску любопытной девушки. Она победно ахнула, извлекая из коробочки несколько снимков, но тут же замерла в изумлении.       На пожелтевшей фотографии смеются две девушки. Одной была она сама, лет пятнадцати. А вторая… Показалась смутно знакомой, но сколько бы Лэйн ни напрягала разум, она никак не могла понять, где же видела эту девушку и почему на фото они вместе, хотя она не помнит, чтобы когда-либо делала подобные снимки. Зато её имя вспомнилось очень легко, как будто само пришло ей в голову. Так, словно это единственное имя, которое подошло бы этой загадочной девушке в прямоугольных очках и с тёмными волосами. Анна. На вид она была чуть старше.       Лэйн впилась взглядом в снимок, пытаясь выудить из памяти хоть один связанный с Анной эпизод. Её имя она словно произносила уже тысячу раз. Но контекст, голос, обстоятельства встреч — всё это тонуло в непроглядном тумане. Будто пытаешься вспомнить сон через пару минут после пробуждения. Знаешь, что точно что-то снилось, но не можешь собрать цельную картину. Жуткое ощущение — знать человека в лицо, но не помнить о нём ничего.       Она не отрывала взгляда от улыбки Анны, от её чуть прищуренных на солнце глаз. И вдруг разум обжёг резкий запах. Сладковатый запах переспелых яблок, падавших с яблони во дворе. Вкус на языке — тёплый, молочный, от только что съеденного маминого печенья. И голос, тихий, ласковый, но звенящий в ушах так, что Лэйн показалось, будто она оглохла.       «Мне нельзя это рассказывать никому-никому, птичка, но я доверяю тебе. Это наш с тобой главный секрет. Обещай, что никому не расскажешь.»       Она отшатнулась от коробки, словно её ударило током. Выходит, она так хорошо сдержала своё обещание сохранить секрет, что начисто стёрла подругу из памяти.       В импровизированной капсуле времени под слоем пожелтевших снимков лежала ещё одна улика. Потрёпанный, с размытой типографской краской авиабилет. Конечный пункт — город на другом конце планеты. Пассажир — Анна Ллойд. Кто такая эта Анна Ллойд? Шпионка? Беглянка? И главное, что за тайна была настолько чудовищной, что пятнадцатилетней Лэйн лучшим исходом казалось стереть подругу из своей жизни?       Дрожащими от адреналина пальцами Лэйн достала телефон. Поиск «Анна Ллойд» выдал тысячи ничего не значащих профилей. Она сузила критерии, попробовав добавить предполагаемый год рождения, город из билета. Ничего. Ни в социальных сетях, ни в архивах новостей не было ровным счётом ничего. Словно человек с таким именем и фамилией просто испарился. Это не было похоже на случайность, скорее на тщательную зачистку, как будто кто-то постарался, чтобы Анну Ллойд не нашли. Это лишь больше распаляло желание узнать правду.       На ближайшие сутки Лэйн позабыла о сне и еде. Её уставшие глаза с лопнувшими капиллярами уткнулись в монитор ноутбука, покрасневшие подушечки пальцев остервенело стучали по клавиатуре и кнопке мыши. Она перерыла, казалось, всё. Залезла в архивы новостей крупнейших городов, просмотрела старые альбомы на страницах многочисленных родственников и знакомых, но нигде не могла найти знакомое лицо. Пожалуй, даже если бы Анна колоссально изменила внешность, Лэйн смогла бы узнать её из тысячи по глазам: так сильно они врезались в память. Голубые, ледяные, манящие своей загадкой. Они смотрели на неё с фотографии, лежащей рядом с клавиатурой, словно говоря: «Ты близко, но ищешь не там».       Одержимость пустила свои корни глубоко, превратившись в навязчивую идею, что не оставляла в покое ни на минуту. Одну из фотографий Анны Лэйн приклеила скотчем на стену над столом. Эти глаза теперь следили за каждым её движением, молча подстёгивая. «Где ты?» — шептала Лэйн, вбивая в поиск очередной бессмысленный запрос. Она пила воду прямо из-под крана, не отходя от ноутбука. Еда вызывала отвращение: зачем тратить время на пережёвывание, когда можно пролистать ещё одну оцифрованную страницу газет? Мир сузился до размеров экрана, до одного имени. Анна Ллойд. И до одного чувства — этой странной, выворачивающей наизнанку любви к тени, к отголоску прошлого, к девушке, которая, возможно, даже не подозревала, что спустя столько лет её будут искать с таким отчаянием и обожанием.       Иногда, в минуты прострации, её пальцы сами тянулись к фотографии, ощущая под подушечками её глянцевую текстуру. Ей чудилось, что она улавливает тепло кожи, лёгкий аромат духов. Лэйн влюблялась стремительно и неожиданно, хотя эту зависимость здоровые люди вряд ли назовут любовью.       Она ловила себя на фантазиях, проступавших сквозь усталость. Вот они сидят на качелях во дворе. Мир утопает в лучах заходящего солнца. Анна, живая, настоящая, смеётся, запрокинув голову, а её рука лежит на руке Лэйн, как единственная её опора в этом мире.       К концу вторых суток голова раскалывалась от боли, а в ушах стоял звон. Она начала видеть её лицо в ряби на выключенном мониторе, в узорах на обоях, в чашке с остывшим чаем. Анна снилась ей, когда она уснула сидя за столом, уронив голову на грудь. Такая счастливая, живая, настоящая. Снилась ей, словно дразнила: «Я у тебя перед носом, а найти меня не можешь».       Поиски превратились в ритуал. Лэйн начала жить распорядком того лета, когда, как она предположила по датам фото, Анна была здесь. Она вставала на рассвете, садилась с чаем на те же качели, брала ту же книгу, которую они, возможно, читали вместе. Ходила теми же тропинками в саду, прислушивалась к тишине, в которой надеялась услышать отголосок их смеха. Однажды, задремав на качелях, она почувствовала, как чьи-то пальцы нежно касаются волос. Лэйн резко открыла глаза. Никого, но на щеке осталось тепло ладони, а в воздухе — легкий шлейф, не принадлежавший ни дому, ни саду.       Если интернет молчит, значит, ответы на многочисленные вопросы нужно искать здесь, в доме, где всё и происходило. Лэйн заглядывала под отслоившиеся обои, простукивала полы в поисках потайных дверей, перетряхивала каждую коробку с детскими игрушками. И вот, в глубине ящика стола, под ворохом старых рисунков и школьных тетрадей, нашёлся перетянутый резинкой для волос бумажный свёрток. Внутри лежал высохший цветок василька и сложенная вчетверо записка. «А. Обещаю, я никому не расскажу. Твоя Л.» Сердце ушло в пятки. Наконец, она понимает, что не сумасшедшая — нашлось физическое, реальное доказательство, что их связь, их секрет были реальны. Она едва ощутимо коснулась цветка губами, боясь, что он рассыпется в её руках.       Однако найденный цветок и записка ещё больше загнали её в тупик. Деталь, которая, казалось, должна была сузить круг поисков, только сильнее запутала уставшую Лэйн. Она вбивала в поиск название цветка, надеясь разгадать тайный шифр в его значении. Просматривала аккаунты в соцсетях, у которых на аватарке стоял этот цветок. В конце концов, высадила это растение в углу сада, слепо надеясь, что его аромат и вид помогут что-то вспомнить, но всё было тщетно. Тогда, отчаявшись, она составила список: старые соседи, одноклассники, дальние родственники, которые бывали в гостях. Её звонки были полны недомолвок и размытых описаний. «Вспоминаю детство, попалась на глаза одна фотография. Не помнишь, у нас в гостях бывала такая девушка?» Ответы были такими же расплывчатыми, как и её вопросы. «Кажется, да… Нет, не припоминаю. У твоих родителей часто кто-то бывал». Но одна хорошая мамина знакомая сказала: «А, эта тёмненькая, которая с твоим папой о чём-то серьёзном разговаривала. Приезжала, потом исчезала. Странная история». Лэйн наконец получила свой глоток наркотика. И каждая доза делала образ Анны ещё более реальным и желанным.