Пойманные под солнечным дождём

      Гермиона Грейнджер балансировала остриём пера на подушечке указательного пальца, покачивая запястьем, чтобы уравновесить его лёгкий вес.       — Гарольд, вопрос дня. Если бы тебе пришлось выбрать одно блюдо, которое ты ел бы всю оставшуюся жизнь — не думая о питательности, ведь в этой гипотетической ситуации ты получаешь все нужные витамины, — что бы ты выбрал и почему?       С поразительной быстротой и без раздумий Гарольд Смит ответил:       — Сэндвичи.       Перо выскользнуло из пальцев. Гермиона стукнула каблуками по полу и развернула офисное кресло, чтобы оказаться лицом к лицу с мужчиной.       — Сэндвичи? Почему сэндвичи? Мы обедали вместе около сотни раз, и я ни разу не видела, чтобы ты их ел.       — Потому что я, естественно, могу сделать сэндвич из чего угодно, — хитро ухмыльнулся старик. — Два куска пиццы, сложенные начинкой внутрь? Сэндвич.       — Это кальцоне, — возразила она.       — Два кусочка риса, а между ними рыба и овощи? Сэндвич.       — Это суши.       — Выпечку разрезать пополам, засунуть туда сосиску — и это сэндвич.       — Это сосиска в тесте.       — Лист салата и большие сухарики? Сэндвич.       — Это кощунство! Ты просто ищешь лазейку, вместо того чтобы честно ответить на вопрос! — она ткнула его в плечо и нахмурилась. — Я же вчера ответила на твой вопрос о том, кого бы я преследовала, если бы стала призраком, путешествующим во времени.       Гарольд задумчиво погладил подстриженную бородку, словно мудрый философ, а не министерский охранник.       — И правда. Я тоже удивился твоему ответу.       Гермиона фыркнула.       — Как я уже сказала, Джеймс Уотсон заслуживает того, чтобы его преследовали. Он взял исследования Розалинд Франклин по ДНК, опубликовал их, получил Нобелевскую премию и даже не упомянул её в речи. Не говоря уже о том, что описал Розалинд как «воинственную, эмоциональную женщину, неспособную интерпретировать собственные данные».       — Я рассказал о нём Делле за ужином. Она захотела бы присоединиться к тебе в этой охоте.       При упоминании Деллы Гермиона широко улыбнулась.       — Вот именно поэтому я обожаю твою жену. Сегодня вечером расскажешь ей об этом разговоре — пусть разрешит спор. Хотя, по правде говоря, думаю, она тоже не примет твой вариант с сэндвичем.       Его глаза сверкнули — как всегда, когда он озорничал.       — Почему мне кажется, что ты отвергаешь мой ответ только потому, что не додумалась до него первой?       — Ты всерьёз собираешься заставить меня спорить с тобой о юридическом определении сэндвича? — она вызывающе скрестила руки. — Потому что я готова.       — Эх, молодёжь… дерзости вам не занимать, — покачал он головой. — Ты правда станешь спорить с пожилым человеком, который годится тебе в дедушки?       — Безусловно.       Он откинулся на спинку стула, положил ладони на лысину и расставил локти.       — У меня есть время, по крайней мере до пяти.       — Как и у меня.       Его брови цвета соли с перцем приподнялись.       — Ты уверена в этом? — поинтересовался он, глядя поверх очков на пару коллег Гермионы, скрывшихся в общей комнате для совещаний на этаже. — Мне, конечно, приятно, что ты предпочитаешь мою компанию, но не стоит из-за этого портить отношения с коллегами.       — Какие отношения? — пробормотала она себе под нос. Затем вскочила со стула, сбив при этом черепашку, и тут же извинилась за свою неуклюжесть.       Как ни прискорбно, дружба на работе у Гермионы не задавалась. Самым светлым моментом её рабочего дня были беседы с Гарольдом на охранном посту — стариком, который упорно отказывался называть свой возраст, который, судя по всему, уже приближался к трёхзначным числам. Он слегка сутулился, вены проступали сквозь тонкую кожу, но острый ум и редкая улыбка делали её день лучше. Для незнакомых он казался ворчливым и неприступным, но для тех, о ком заботился, был яростным защитником и добрым другом. Гермионе повезло оказаться среди таких.       Их дружба началась так, как и полагалось такой странной парочке, — совершенно неожиданно. Чуть меньше года назад Гарольд оказался единственным, кто заметил её страдания после смерти бабушки. Он тоже пережил утрату, и они стали обедать вместе, коротая время за глупыми гипотезами и кроссвордами.       Ряды конференц-комнат тянулись в той же мрачной палитре, что и всё Министерство: серые и белёсые стены, отполированный камень, холод под ногами, приглушённые шёпоты и взгляды исподлобья.       Гермиона вздрогнула и наложила согревающее заклинание, пытаясь разморозить онемевшие пальцы ног. Ей нравилось сидеть с Гарольдом ещё и потому, что его стол был островком цветного хаоса среди общей серости: фигурки лягушек, мягкие игрушки, безделушки всех оттенков, ярко-зелёные кувшинки и живые цветы. Его жена Делла, с которой он прожил шестьдесят пять лет, связала для него целую стопку пледов. Она тоже была магглорождённой и больше доверяла пледам, чем заклинаниям.       Когда Гермиона вошла в конференц-зал, отведённый её команде, там уже вовсю болтали коллеги.       — … вообразил, что сварит новый Эликсир жизни, но он же не Арсениус Джиггер!       При упоминании знаменитого зельевара Гермиона навострила уши. В её сумке как раз лежала его аннотированная биография. Оглянувшись, она увидела в углу коллег, беседующих за чашками кофе.       — Вообще-то, это был Либациус Бораго, а не Арсениус Джиггер, — с энтузиазмом поправила Гермиона, наливая себе кофе и занимая место во главе стола. — Это распространённая ошибка. Специализацией Джиггера была трансфигурация, а Бораго занимался алхимией.       Коллеги обменялись взглядами и отвернулись, продолжая разговор, будто она ничего не сказала. Щёки Гермионы вспыхнули. Их молчаливое пренебрежение выбило её из равновесия. Она вздрогнула и впилась ногтями в ладонь.       С тех пор как Гермиона стала невыразимцем, коллеги почти перестали с ней общаться. За спиной шептались, что она слишком молода для такой должности, а приняли её лишь ради имиджа: связи и слава военной героини сделали своё дело.       Она повернулась к ведьме, сидевшей рядом.       — Алиса, я изучаю новые способы получения образцов магических сигнатур. Сейчас я на грани прорыва, но хочу услышать твоё мнение. Не могла бы ты ознакомиться с моими результатами?       — Прости, но я буду занята в этот день, — нахмурилась Алиса, быстро что-то набрасывая на пергаменте.       — Я не называла дату… — тихо вздохнула Гермиона, подув на горячий кофе. Мелкие пузырьки сомкнулись вокруг её отражения, образуя тонкую дугу.       Совещание началось. Каждый по очереди представил отчёт, двигаясь по кругу. Всё завершилось с тем же показным пафосом, с каким и началось.       Гермиона осталась за столом, пока команда расходилась, и допила остывший кофе. В центре лежал журнал. Она потянула его к себе и замерла, увидев на развороте знакомое лицо.

«Пэнси Паркинсон призналась в эксклюзивном интервью «Магическому еженедельнику»:

      — Худшая часть каждого дня — это момент, когда я просыпаюсь. На короткое мгновение мне кажется, что мой Дрейки всё ещё здесь, со мной. А потом я снова вспоминаю: его больше нет. До сих пор не могу в это поверить.

      Невеста покойного Драко Малфоя вспоминает последние минуты с наследником рода Малфоев перед его исчезновением (предположительно, гибелью) год назад:

      — Он сказал мне, что любит меня и хочет, чтобы я достигла своих целей. Всегда знал, как я мечтаю выпустить собственную линию косметики. И я уверена: он бы гордился мной за то, что я воплощаю эту мечту в жизнь, представляя «Ведьминский взмах» — революционную магическую тушь для ресниц. Она придаёт объём и свежесть, не жертвуя длиной, — Пэнси аккуратно промакивает глаза кружевным платочком. — Я так благодарна нашей запатентованной формуле, которая не даёт туши размазываться даже в самые трудные времена. Другие средства сейчас просто бессильны. Если подумать… он сказал мне всё, что я хотела услышать. Возможно, Дрейки знал, что это будет наш последний разговор. Он всегда был таким проницательным».

      Чашка в руке Гермионы накренилась слишком сильно, и брызги кофе упали на страницу, случайно нарисовав Пэнси нечто вроде усов. Она скомкала лист, едва сдерживая отвращение к этой показной слезливости — прозрачной попытке раскрутить новую косметическую линию. Как и подобает Паркинсон, та воспользовалась личной трагедией как рекламным ходом.       Через шесть месяцев после Битвы за Хогвартс Малфоя и его мать оправдали: их действия признали совершёнными под принуждением. Он умело избегал таблоидов и репортёров, затаился и постепенно восстанавливал имидж — благотворительными пожертвованиями и передачей чиновникам Министерства целой коллекции тёмных артефактов. Двенадцать месяцев назад исчезновение Малфоя освещали все крупные газеты. Сначала Гермиона решила, что это пиар-акция, призванная вызвать сочувствие к опальной семье. Но год прошёл, а он так и не вернулся. Никто не мог подделать отчаяние на лице Нарциссы, когда та молилась о благополучии сына.       Хотя друзьями они никогда не были, к моменту его исчезновения она давно перестала испытывать к нему ненависть. Незадолго до Битвы за Хогвартс он спас Золотое трио в поместье Малфоев, когда их поймали егеря. В знак благодарности Гермиона во время его суда представила в Министерство собственноручно написанное свидетельство об этом случае. В итоге Драко и его мать выплатили компенсацию за ущерб, нанесённый войной, и обязались участвовать в общественных работах. Люциусу Малфою повезло меньше: он отбывал пожизненное заключение в Азкабане. Записи держали в секрете, но слухи множились — ему приписывали невыразимые злодеяния, совершённые во имя Тёмного Лорда.       Часы показывали 14:34. Гермионе пора было размять ноги и устроить себе поздний обед. Гарольд, скорее всего, уже поел, так что сегодня предстояло идти одной. Оставив журнал на столе, она медленно двинулась по вытянутому коридору Комнаты времени.       Пока её коллеги-невыразимцы общались в перерывах, она с удовольствием погружалась в, казалось бы, бесконечный каталог магических артефактов. Став новичком в Отделе тайн, Гермиона поставила себе цель использовать каждую свободную минуту, чтобы расширять знания и постигать тайны залов.       Она замедлила шаг у высокой полки и увидела под стеклянным колпаком крошечную бабочку. Бабочка медленно втянулась в кокон, и тот распустился, обнажив гусеницу. Та подняла на Гермиону любопытные глазки — и почти сразу сморщилась, превратившись обратно в крошечное белое яйцо.       Продолжая поиски, она рылась в стопке старых трудов маггловских и волшебных философов, пока на лбу не выступила испарина. Краем глаза Гермиона заметила блеск на верхней полке. Она поправила стопку пергаментов и повернула голову, пытаясь найти источник света. Все предметы в главном зале были обезврежены — в отличие от тех, что хранились под замком в подсобках, — так что здесь можно было двигаться свободно.       В жилах застучала кровь, подгоняя её ближе к тому, чего она ещё не видела.       Гермиона поднялась на цыпочки, вытянула руку и…       Голова стучала так яростно, что Гермиона на секунду решила: здание содрогнулось. Она приоткрыла глаза, но зрение подводило — стол и журнал перед ней то проступали, то тонули в мутной пелене. Схватившись за голову, она изо всех сил пыталась удержаться на ногах. Она рухнула на стул, щекой коснувшись вырванной страницы «Магического еженедельника». С ворчанием отодрала от лица вощёную бумагу и бросила её обратно на стол.       Взглянув на часы, Гермиона вздохнула.       16:40.       Стрелка будто подпрыгнула — и вдруг оказалось, что прошёл целый час. Каким-то образом она проспала весь перерыв и даже больше. Проведя ладонями по лицу, Гермиона смахнула с глаз остатки сна.       Гермиона могла поклясться: всего мгновение назад она была в каталожном отделе. Это чувство было знакомо — ей часто снилось, что она продолжает работать. В Хогвартсе она не раз просыпалась рядом с пустым пергаментом, над которым будто бы трудилась во сне.       — Привет?       В ушах пронзительно зазвенело.       — Кто-нибудь меня слышит?       Голос прозвучал глухо, с помехами — как в старых мультфильмах, которые Гермиона смотрела по чёрно-белому телевизору на чердаке у бабушки с дедушкой.       Будто кто-то щёлкнул выключателем — звук стал кристально чистым.       — Привет?       Гермиона в панике огляделась, пытаясь найти того, чей это голос. Он не походил ни на одного из её коллег, но в нём было что-то знакомое — она никак не могла вспомнить, что именно.       — Привет? — неуверенно произнесла она, оглядываясь по сторонам. Рука дрогнула, когда она выхватила палочку. — Гоменум Ревелио!       Ничего не произошло. Никто не появился.       — Почему я не могу пошевелить телом? — спросил растерянный голос. — Где я?       Именно это она и хотела знать: где он? Голос звучал так близко. Гермиона упала на колени и заползла под стол, выискивая признаки присутствия другого человека под состаренным дубом.       Может, он говорил через усилитель голоса? Или прятался под мантией-невидимкой? В любом случае, он проник сюда тайком. На этот этаж допускали только её команду, а редких гостей всегда сопровождали сотрудники, проводя через все уровни безопасности.       — Подождите… Как вы вообще сюда попали? Чтобы пройти через главную дверь, нужны пять уровней допуска. Отдел тайн — не то место, куда можно забрести случайно.       Внутри у Гермионы нарастал всепоглощающий ужас. Неужели это розыгрыш? Коллеги её недолюбливали, но она не верила, что они зайдут так далеко.       — Я даже не знаю, где это «здесь», — прохрипел мужчина.       Его голос пробудил воспоминания. Гермиона резко вскочила и ударилась головой о нижнюю часть стола.       — Чёрт! — она потёрла ушиб, пытаясь унять боль.       Шестой курс. Выручай-комната. Впервые она услышала в его голосе страх.       — Малфой?       Она ещё никогда так не хотела ошибиться.       Повисла пауза.       — Откуда вы знаете моё имя? Подождите… Я узнаю ваш голос. Грейнджер? Что ты делаешь в моём доме?       — В твоём доме? — она окинула взглядом стерильную комнату с голыми стенами. — Мы в Отделе тайн, а не в Малфой-Мэноре.       — Что? Как я здесь очутился?       В памяти вспыхнули чёрные строки «Ежедневного пророка»:

«Драко Малфой объявлен мёртвым в двадцать четыре года».

      — Именно это я и хотела бы узнать.       — Что ты со мной сделала? — от его резких слов её снова охватила паника, и голова будто переключилась в режим автопилота.       Она взмахнула палочкой.       — Силенцио!       — Какого чёрта, Грейнджер? Ты пытаешься заставить меня замолчать, когда я и так не могу пошевелиться? Что будет, если заклинание сработает, и я застряну здесь навсегда — без голоса и без движения?       Гермиона поднялась на шаткие ноги. Она сжимала палочку так крепко, что та вот-вот должна была сломаться.       — Я не знаю, понятно?! — нервно выкрикнула она. Тяжесть на груди нарастала, будто выжимая воздух из лёгких. — Мне нужно подумать. Ты такой громкий! Я должна доложить о тебе начальнику. Тебе нельзя здесь находиться.       «Потому что ты мёртв», — пронеслось у неё в голове.       — Как ты вообще сюда попал?       — Во-первых, я не вламывался. Я даже не знаю, как оказался здесь. Во-вторых, если честно, я оскорблён, что ты удивлена, — проворчал Малфой, его обычное высокомерие пробивалось сквозь замешательство. — Ты же сама пробралась сюда, когда нам было шестнадцать. Почему немыслимо, что я могу сделать то же самое в двадцать четыре?       — Двадцать пять, — машинально поправила она, вздыхая. — Нам по двадцать пять. И после войны они разрушили старую систему безопасности и поставили новую. Она надёжнее, чем в Гринготтсе… куда, между прочим, я тоже проникла.       — Что ты несёшь? Нам двадцать четыре.       Ещё в Хогвартсе Гермиона выучила заклинание для переписи во время спортивных состязаний. Рон с Гарри бесконечно дразнили её за это, утверждая, что оно совершенно бесполезно. Если бы она не была мертва и не находилась в аду, то непременно напомнила бы им, как они ошибались.       Она наложила чары и в ужасе уставилась на светящуюся цифру «один» перед собой.       — Ты… не здесь?       — Разумеется, здесь, — ответил он с ноткой нервозности в голосе. — За кого ты меня принимаешь?       Гермиона вытянула руки перед собой.       — О, не знаю! Боггарт разума, который принимает облик не худшего кошмара, а того, кто выводит из себя быстрее всего.       — Ничего подобного, Грейнджер.       Она зажмурилась и покачала головой, бормоча себе под нос:       — Зачем я вообще с тобой спорю? Ты же не настоящий.       — Почему всё потемнело? — едва заметная вспышка страха прорвалась сквозь его холодную маску. — Что значит «не настоящий»?       Потемнело?       Гермиона распахнула глаза.       Становилось всё труднее игнорировать очевидное. Ощущение было знакомое — как будто её опутали дьявольские силки: плотные, липкие, сдавливающие до головокружения.       — Где, по-твоему, ты находишься? — прошептала она.       — Я ничего не контролирую, но вижу, как двигаюсь. Слышу твой голос, будто ты рядом, но не вижу тебя. Мир выглядит иначе, чем раньше, — он вздохнул, озвучивая её страхи вслух. — Кажется, я у тебя в голове.       — Этого не может быть. Ты умер! В моей голове не может быть мёртвого человека.       Она зашагала, отчаянно надеясь, что коллеги не вернутся и не застанут её в таком состоянии.       — Я не мёртв, — проворчал Малфой, скорее раздражённо, чем по-настоящему сердито. Это была не та реакция, которой она ожидала. Возможно, он был в шоке? — Как я мог бы оказаться здесь, если бы был мёртв? Если бы я был призраком, ты бы меня видела.       — Ты можешь быть отголоском Малфоя — как портрет, только с голосом, — рассуждала она, перебирая варианты. И вдруг замерла. — Боже мой… Ты же не крестраж, правда?       — Я даже не знаю, что это значит.       Сердце снова заколотилось. Крестраж должен обладать самосознанием… Верно? Хотя Гарри ведь тоже не знал.       — Итак, Грейнджер, мы выяснили, что я сюда не приходил сам. Почему ты оказалась в Отделе тайн?       — Я здесь работаю. Я невыразимец.       Она отчётливо услышала его недоверие.       — Ты слишком много болтаешь, чтобы быть невыразимцем.       Гермиона уставилась в пустоту перед собой.       — Ты мёртв уже целый год, Малфой. На твоём месте я бы не испытывала моё терпение.       Тишина, наступившая после её слов, была оглушительной.       — Целый год? — прошептал он, будто услышал её впервые.       Её охватило чувство вины. Она могла бы быть тактичнее, сообщая такие новости.       — Ты лжёшь, потому что ненавидишь меня.       — Темпус, — пробормотала она. В воздухе перед ней вспыхнула мигающая дата. — Видишь?       Он молчал несколько секунд, переваривая услышанное.       — Будто я мигнул — и оказался не в поместье, а здесь. Как моя мать?       — Мы с ней обедали на прошлых выходных.       — Правда?       Она фыркнула.       — Нет.       Гермиона посмотрела на предплечье и начала щипать кожу, двигаясь к локтю. Каждое прикосновение отзывалось болью, и это была реальная боль.       — Что ты делаешь?       — Разве не очевидно? Я всё ещё сплю, — пробормотала она, недоумевая, зачем вообще отвечать слуховой галлюцинации. — И это даже не самый странный мой сон. Однажды я заснула после документалки, и мне приснилось, что я посол колонии динозавров. Моей первой задачей стали мирные переговоры между трицератопсами и брахиозаврами. Те жаловались, что трицератопсы объели все саговники.       — О чём ты вообще говоришь? Сейчас скажешь, что ездила на них верхом?       — Конечно нет, не неси чепуху. Мне бы пришлось подгонять упряжь — и это при их размерах! Переговоры были непростыми. Я должна была сохранять беспристрастность и не допустить кровопролития среди травоядных. То, что они едят растения, ещё не значит, что они не способны убивать.       — Ты в своём уме? Убийство? По какому поводу?       — Они, как и большинство политиков на протяжении веков, весьма склонны к коррупции.       Его голос стал тише, и в нём прозвучала лёгкая паника.       — Не могу поверить, что оказался в ловушке в мозгу сумасшедшей женщины.       Она закатила глаза.       — Так что, Малфой из моего сна, если тебе вдруг любопытно: они пришли к мирному соглашению, и все остались довольны. Политика среди динозавров куда сложнее, чем кажется. У них невероятно обидчивые нравы и такое эго, что тебе и не снилось.       — Да что с тобой такое?       — Это вообще ничто. Однажды мне приснилось, что я должна выиграть Философский камень в танцевальной битве с Макгонагалл. Мой мозг одинаково воспринимает стресс — будь то зомби-апокалипсис или очередь в магазине, где все ждут, пока я подпишу чек, а я не понимаю, как это делается. Мои сны — всегда бред, слегка основанный на том, что случилось днём. Вот ты — именно такой бред.       — Ты несёшь полную чушь. Почему ты вообще заговорила про сны?       — Нет, только я мыслю логично. Ты — сон.       Малфой надолго замолчал, а потом выпалил:       — У тебя логика хромает. С чего бы мне вообще сниться тебе?       — Ответ прост. Мне почти всегда снится то, что случилось за день. Сегодня я читала юбилейную статью о твоём исчезновении, потом думала о тебе и уснула. Ты — плод моего подсознания.       — Статья обо мне? — в его голосе слышалось столько же недоумения, сколько и радости. — Что там написали? Надеюсь, взяли фотографию с моей лучшей стороны, — он сделал паузу и хихикнул. — Кого я обманываю? Все мои стороны хороши.       Гермиона замерла. Тревога подступила к горлу, когда до неё наконец дошло: всё это реально.       — Я же себя щипала — и это больно. Значит, я не сплю.       — Ни фига себе. Не зря тебя называют самой яркой ведьмой своего поколения, верно?       Его ехидное замечание прошло мимо. Её мысли уже бешено крутились, пытаясь восстановить цепочку событий.       Волосы на затылке встали дыбом — воздух внезапно стал ледяным.       — Меня поместят в Мунго, — сокрушалась она. — Будут вскрывать мой мозг и писать статьи о моём послевоенном безумии.       — Грейнджер.       — О боже. Если я подверглась опасности из-за какого-то артефакта, меня занесут в чёрный список Министерства на всю жизнь. Я самый младший член команды — меня уволят! Придётся прощаться с карьерой, даже не успев начать её.       Малфой фыркнул.       — Почему ты больше переживаешь об увольнении, чем о том, что тебе вскроют череп?       Его веселье только усилило её страх.       — Ты даже говоришь как он! Отчего ты так на него похож?       — Потому что я и есть он.       Дыхание стало коротким и прерывистым. Гермиона согнулась пополам, упираясь руками в колени. Можно ли трансфигурировать журнал в бумажный пакет?       — Прекрати, что бы ты ни делала. У меня от тебя голова кружится, — он был груб и требователен даже сейчас.       — Голова кружится? — паника на мгновение отступила, уступив место любопытству. — Что ты имеешь в виду?       В его голосе слышалось нетерпение.       — Разве это не очевидно? — насмешливо произнёс он, до жути напомнив ей школьные годы. — Я вижу то, что видишь ты. Почему я понял всё это раньше тебя?       — Тогда что же ты видишь сейчас? — скептически спросила она, глядя на себя сверху вниз.       — Криво сидящий, унылый наряд, которому три сезона как место на свалке.       Ну, если это действительно Малфой, то он так и остался засранцем.       — Ты ничего не видишь, потому что на самом деле ты — не ты, — хмыкнула она. — У тебя плохо получается убедить меня, что ты настоящий. Любой может вести себя как придурок и называть себя Малфоем.       Галлюцинация, похожая на Малфоя, с каждой минутой раздражала всё больше.       — Это ты узнала меня по голосу. Ты просто отказываешься это признавать. Что мне сделать, чтобы доказать, кто я, если ты даже не можешь меня увидеть?       Она наморщила нос и постучала пальцем по подбородку, размышляя над его вопросом.       — Я не могу спросить у тебя что-то, известное только тебе: если я сама этого не знаю, то не смогу проверить ответ. А если знаю — ты вполне можешь быть мозговым паразитом, который рыщет по моим воспоминаниям.       Он выдохнул — по крайней мере, звук был похож на выдох — и её словно обдало ледяной водой: как он может дышать, если существует только в её голове?       — Мозговой паразит? Чушь. Конечно, я не паразит. Малфои, между прочим, выше подобных низостей.       — Вот именно так и говорят мозговые паразиты. Уверена, это один из пяти стандартных ответов в их арсенале.       — Отлично. Если хочешь, я могу дать тебе инструкции к ключу от моего запасного хранилища в Гринготтсе. Об этом знает только один человек. Я скажу, как туда попасть, — после паузы он самодовольно добавил: — Разве мозговой паразит может знать такое?       Гермиона поджала губы и снова взглянула на часы. Коллеги вряд ли заметят, если она уйдёт чуть раньше обычного. В кои-то веки они старательно избегали её общества.       — Ладно, Малфой, я согласна. Говори, куда идти.

•••

      — Если авроры привлекут меня за попытку проникнуть в хранилище, я никому не скажу, что ты у меня в голове. Придётся тебе страдать от последствий вместе со мной, — прошипела Гермиона, сжимая в кулаке большой золотой ключ, пока проходила под аркой Гринготтса. — Я по-прежнему считаю, что это всего лишь затянувшийся кошмар.       Малфой застонал в отчаянии.       — Может, хватит уже? Это не хитроумная уловка, чтобы тебя подставить. Я просто пытаюсь доказать, что не паразит. Если бы ты не была такой чертовски упрямой, мы могли бы заняться тем, как вытащить меня отсюда.       Гермиона шла, стараясь держать обычный темп, и внимательно следила за каждым своим движением. В последний раз ей было так страшно в Гринготтсе, когда она выпила Оборотное зелье и пробралась в хранилище Беллатрисы за мечом Гриффиндора. Сейчас она чувствовала себя ещё более скованной. Но теперь было хуже, потому что рядом не было ни Гарри, ни Рона.       Ей хотелось развернуться и уйти. Ей хотелось проснуться.       После мучительно долгой прогулки по вестибюлю Гермиона медленно подошла к Снаглоку, впиваясь ключом в ладонь. Боль помогала сохранять самообладание.       — Здравствуйте, я бы хотела получить доступ к хранилищу 835.       Малфой фыркнул.       — Неужели с твоего роста мир выглядит именно так? Как ты вообще что-то видишь оттуда? Даже гоблины кажутся тебе нормального роста.       — Хватит придуриваться, — пробормотала она, слабо улыбнувшись гоблину. Передав ключ, почувствовала, как сжалась грудь. Это был момент истины: подлинный ли ключ?       Она затаила дыхание.       Снаглок смотрел на неё так долго, что она вспотела. Затем, с невозмутимым выражением лица, осмотрел ключ. Именно в тот миг, когда она уже готова была броситься вон из банка, придумывая оправдание на бегу, гоблин молча повёл её к нужному хранилищу.       — Чтобы умерить твои ожидания, это не то хранилище, где лежит моё золото, — сказал Малфой. — Я не настолько глуп, чтобы доверить его тебе. Ты бы, наверное, пожертвовала всё в благотворительный фонд, который вяжет зимой свитера и подходящие шапки для бездомных кошек.       Гермиона прикусила язык, чтобы не ответить. Меньше всего ей хотелось приводить гоблина в состояние боевой готовности. Достаточно и того, что она явилась в банк с ключом от хранилища мёртвого человека.       Это, конечно, не вызывало ни малейших подозрений.       Дверь хранилища распахнулась. Петли заскрипели под тяжестью металла и магии.       — Я бы хотела побыть наедине, — сказала Гермиона Снаглоку, входя внутрь одна.       Сбоку лежала небольшая стопка конвертов и коробка, доверху набитая разными предметами. Гермиона не знала, что ожидала увидеть, но точно не это.       — Видишь? — торжествующе заявил Малфой. — Я же говорил, что я — это я, и ключ это доказывает. А теперь убирайся к чёрту из моего хранилища и ничего не трогай. Пусть здесь и нет моего золота, но это не значит, что ты можешь шарить по моим вещам.       — Не так быстро, — сказала она, направляясь к странному содержимому. — Технически, раз ключ у меня, я имею право трогать твои вещи. Ты же не можешь меня остановить.       — Грейнджер, — произнёс он, и в голосе прозвучало предупреждение.       — Почему эти вещи спрятаны в надёжном хранилище? — вслух задалась она вопросом, разглядывая довольно простую на вид коробку.       В коробке лежали несколько фотографий в рамках: Драко с Теодором Ноттом и личные снимки Нарциссы Малфой. На них её едва можно было узнать — юношеская улыбка, свет в глазах. Ещё там была потрёпанная плюшевая сова, изрядно истёртая посередине от многолетних объятий, кольцо, длинная тонкая шкатулка и горсть безделушек, купленных, вероятно, на Косой аллее.       Он не лгал — в хранилище не оказалось ничего хоть сколько-нибудь ценного. Разве что перстень-печатка, да и тот представлял интерес разве что своим весом в золоте.       — Малфой, зачем тебе это хранилище? — тихо спросила Гермиона, наклоняясь, чтобы поднять аккуратную стопку конвертов, тщательно разложенных перед шкатулкой.       Его голос прозвучал напряжённо, будто сквозь стиснутые зубы:       — Не вздумай их читать.       Перебирая конверты, она не удержалась и рассмеялась: его угроза звучала так беспомощно.       — Или что? Ты не сможешь отомстить, раз уж заперт в моей голове. Что сделаешь? Заставишь меня молчать? Ужас.       На верхнем конверте было написано «Тео» — тем самым почерком, который Гермиона помнила ещё со школьных времён. Шесть лет они с Малфоем соперничали за лучшие оценки по общим предметам, и она так часто искала его имя среди стопок работ, что это стало почти рефлексом.       — Твой слизеринский шарф — не лучшее доказательство, что это твоё хранилище, — добавила она, будто оправдывая перед самой собой своё любопытство. — Я должна хотя бы вскрыть письмо, чтобы убедиться: оно от тебя, и я могу тебе доверять. А вдруг у тебя злой умысел, и я просто слепо помогаю тебе?       Не обращая внимания на его протест, она вынула письмо и начала читать.

      «Мама,

      Я пишу это письмо в надежде, что тебе никогда не придётся его читать. Прежде всего хочу сказать: прости, что рву тебе сердце — оно и так вынесло столько испытаний. Не вини себя. Ты сделала всё, чтобы защитить меня.

      Я обещал вернуться с войны. Если ты сейчас держишь это письмо в руках, значит, я не сдержал слова. Если бы можно было повернуть время вспять, я постарался бы стать для тебя лучшим сыном. Я не сумел защитить тебя, когда ты больше всего нуждалась во мне, — и за это буду сожалеть до конца дней.

      В детстве ничто не утешало меня так, как ты. Даже в самые тёмные времена твоя улыбка давала мне веру, что всё наладится. Знаю, будет непросто — но я желаю тебе одного: всегда находить повод улыбаться.

      Хотя при жизни я редко говорил тебе об этом, я хочу увековечить эти слова в письме, чтобы ты могла перечитывать их снова и снова, когда меня уже не станет. Я гордился тем, что был твоим сыном. Пожалуйста, береги себя».

      Слёзы размыли слова на странице, и Гермиона внезапно ощутила всю тяжесть своего вторжения. Она не ожидала, что письмо окажется таким личным, таким откровенным. Не знала, что он вообще способен на такие чувства — горе, раскаяние, заботу. Совесть не дала ей читать дальше.       — Ты действительно здесь? — наконец спросила она. — Это правда ты?       Часть её отчаянно не хотела признавать очевидное. Мозговой паразит был бы куда проще того, что поселилось у неё в голове.       — Да, — жёстко ответил он, явно всё ещё расстроенный.       — Ты спросил о своей маме, но я не восприняла твой вопрос всерьёз. Она потеряла единственного сына, а муж её сидит в Азкабане. Вполне понятно, что в эти дни она выглядит уставшей и подавленной. Сначала она замкнулась в себе, но в последнее время много сил отдаёт благотворительности — даже стала одной из основательниц детского дома. Мне доводилось видеть её с детьми, и в их взглядах читалось то самое обожание, с каким дети смотрят на приёмную мать. О ней пишут в светских хрониках — устраивает мероприятия в поместье. Всё у неё хорошо, насколько это возможно при таких обстоятельствах.       — Спасибо, — прошептал он. Голос звучал глухо.       За все годы их знакомства она не могла припомнить, чтобы он хоть раз выразил кому-то искреннюю благодарность.       Это было что-то новенькое.       — Что это? — спросила она, постукивая носком туфли по коробке. — Завещание?       — В некотором роде, — сказал он. — Тео должен был разослать письма от моего имени, если бы я погиб во время задания или на войне. Я думал, он давно избавился от всего этого. Возможно, решил, что я опустошил хранилище после школы.       — Он, наверное, цепляется за надежду, что ты вернёшься. На его месте я тоже не отпускала бы эту мысль. Прийти сюда — окончательный шаг.       Вздох Малфоя был таким тихим, таким обречённым, что она едва его услышала.       — Ты сказала, прошёл целый год?       — Да.       — Это почти пять процентов моей жизни, — его голос стал тише, будто отдалился. — Я исчез, а мир продолжал вращаться без меня.       Даже после всего, что он сделал ей и её друзьям в Хогвартсе, она не могла не испытывать к нему жалости. Совесть не позволяла игнорировать его, когда он говорил так жалобно.       Рассеянно перелистывая оставшиеся конверты, она читала имена, выведенные на каждом, — просто чтобы утолить любопытство.       — Грейнджер, остановись. Ты больше не имеешь права читать, — судорожно проговорил он, что только усилило её интерес. — Прекрати, или я заставлю тебя пожалеть.       — Или что? — она усмехнулась. — У тебя нет ничего, кроме пустых угроз.       Имена были выведены одним и тем же аккуратным почерком:       Мама.       Тео.       Блейз.       — МОЖЕШЬ ТАНЦЕВАТЬ, КАК ГИППОГРИФ? НА-НА-НА-НА-НА-НА-НА-НА! — Малфой взвыл ей в ухо так громко, что она выронила конверты и инстинктивно зажала уши. Толку не было: крик раздавался изнутри её черепа. — ДВОЙНОЙ ТРУД И ДВОЙНАЯ БЕДА! ОГОНЬ ГОРИ, КОТЁЛ КИПИ!       — О боже, перестань! — закричала Гермиона. Глаза её заслезились. От громкости всё внутри словно онемело — заглушить звук было невозможно. — Я не буду читать эти чёртовы письма, клянусь!       — Могли ведь и по-хорошему, — проворчал он, и наконец наступило облегчение.       Гермиона фыркнула:       — По-моему, ты разорвал мне барабанные перепонки и испортил весь плейлист для душа.       — Мы убедились, что это действительно я. Пора покинуть моё хранилище, — его ничуть не забавляли её выходки. — Убирайся к чёртовой матери.       — Такой обидчивый.       Она положила письма обратно в ящик и вышла из почти пустого хранилища.

•••

      У Гермионы, как обычно, всё пошло не по плану.       В детстве она мечтала обучать других. Ей нравилось читать, делать домашние задания и командовать людьми. Карьера учителя казалась идеальной — в ней соединялись все её увлечения. Родители настаивали, чтобы она занялась стоматологией и в будущем возглавила их клинику. Эта мечта умерла в тот день, когда она получила письмо.       Мысль о том, что она ведьма, тогда даже в голову не приходила.       Когда она узнала, что магия не только существует, но и живёт внутри неё, ожидая своего часа, это был лучший день в её жизни. А когда поняла, что Малфой не только жив, но и находится внутри неё — это стало одним из трёх худших дней за всю жизнь.       Куда им теперь идти? В больницу? К аврорам? Она размышляла об этом по дороге домой из Гринготтса.       Словно прочитав её мысли, Малфой прервал раздумья:       — Мы не можем идти к целителям или в Святого Мунго. Они обязаны сообщать всё в Министерство, а если авроры узнают — нам крышка.       Он словно прочитал её мысли.       Ледяной страх сжал сердце, и она замерла на месте.       «На втором курсе я видела, как Локхарт целуется с зеркалом, высунув язык».       Малфой молчал.       Тогда она подумала так громко, как только могла, стараясь протолкнуть воспоминание сквозь тишину:       «У Рона на заднице татуировка с вейлой, в которую он втрескался во время Чемпионата мира по квиддичу в Болгарии».       Но даже это не вызвало реакции.       Не унимаясь, она сделала последнюю попытку:       «Я застала тебя голым в туалете для префектов на пятом курсе и…»       — Эй? — его голос был раздражённым и нетерпеливым. — Почему ты молчишь? Только не говори, что оглохла. Я не выдержу бремени слышать за нас обоих.       «Облегчение» было слишком мягким словом для того, что она чувствовала. По крайней мере, её мысли оставались при ней, даже если он видел и слышал всё, что она делала. Малфой никак не мог промолчать при таком намёке. Он просто не способен на такое самообладание.       — Извини. Голова забита всяким, — пробормотала она. — А что, если целители смогут помочь?       — Во-первых, пресса тут же разнесёт новость и найдёт способ сделать твою жизнь ещё хуже. Во-вторых, я и так хожу по тонкому льду. Министерство держит меня под надзором и не прощает ни малейшей ошибки. Если мы не выясним, как это произошло, они решат, что я виноват, и обвинят в использовании какой-нибудь мерзкой тёмной магии.       Она открыла рот, чтобы ответить, но он продолжил:       — В-третьих, разве ты не невыразимец, который теперь скомпрометирован? Насколько нам известно, ты нарушила правила в запретной части отдела и находишься под воздействием тёмного артефакта…       — Это не так! — запротестовала она.       — И как именно мы это докажем? — спросил он медленно, будто объясняя ребёнку.       — Хорошо. Разберёмся вместе, — нехотя согласилась она, стараясь звучать увереннее, чем чувствовала. — Мы были лучшими в классе. Это просто задача, которую нужно решить.       Она шла по тротуару к своей квартире, нервно сжимая ремешок сумочки.       — Так что я пропустил за этот год? — спросил он, заполняя неловкую тишину.       — Болгария играет с Норвегией на Кубке мира по квиддичу, — вспомнила она десятки ужинов, за которыми Рон с Гарри обсуждали это. — Вулчанов получил травму в последней игре, но должен успеть вылечиться.       Из груди Малфоя вырвался странный звук — наполовину смешок, наполовину усталый выдох.       — Не думал, что доживу до того, чтобы услышать, как ты рассказываешь о квиддиче. Повесели меня ещё: расскажи, как меня объявили мёртвым. Тело не нашли, но мир всё равно сразу решил, что я погиб? Без доказательств?       — Не сразу, — уточнила она, свернув за угол и заметив вдали свой дом. — Только через полгода все начали воспринимать это всерьёз. Некоторые до сих пор уверены, что ты просто скрываешься. Ходит множество слухов и теорий о твоём местонахождении. Одна газета писала, что ты сбежал в Америку торговать зельями на чёрном рынке. Другая утверждала, будто ты с гоблинами из Гринготтса манипулируешь ценами на золото ради личной выгоды…       — Я бы никогда. Жадные ублюдки.       — О, а ещё ходят слухи, что ты занялся разведением панд.       — Какого хрена?       Гермиона впервые улыбнулась с тех пор, как начался этот кошмар наяву. Она переступила через охранные чары у дверного проёма.       — Это Рон начал.       Малфой застонал.       — Мог бы и догадаться — Уизли. Такая ложь даже не смешная.       — Их численность сокращается. Благородное дело. Он мог бы придумать что-нибудь и похуже.       Как только Гермиона переступила порог квартиры, через гостиную и входную дверь пронеслось энергичное пушистое пятно.       — Что за чертовщина?       Она наклонилась, чтобы погладить зверя, и захихикала, когда тот небрежно облизнул её щеку.       — В этой квартире смертельная концентрация милоты! Как мы это переживём?       Малфой, явно ничуть не тронутый этим зрелищем, снова спросил:       — Кто это?       — Это Пиклз.       — Ты назвала свою собаку Пиклз?       Она принялась гладить его по ушам и чмокнула в макушку.       — Пиклз Алан Грейнджер — его официальное имя, но для краткости его зовут Пиклз, а в дни, когда он выглядит особенно милым, — Пиклуша.       Описать тот невнятный звук, что прозвучал у неё в голове от Малфоя, было непросто.       — Зачем ты дала ему совершенно нормальное второе имя, если первое — Пиклз?       — Потому что «Алан Пиклз» звучит нелепо, — просто ответила она.       — Ну, а он охотится?       — Нет, — Гермиона закатила глаза от его тона. — Вклад Пиклза в наше хозяйство — ежедневная доза серотонина. Того самого, который, если ты не заметил, мне сегодня крайне необходим. Ни одно зелье и ни одно вещество не заменят этого.       Упомянутый Пиклз завилял хвостом и склонил голову набок, будто чувствовал, что хозяйка расстроена.       — Он гений, — заявила она как раз в тот момент, когда Пиклз наклонился и начал вылизываться. — Правда ведь?       — Я вижу. Боги, из всех голов, в которых я мог оказаться, почему именно твоя? — жалобно проворчал он.       Она разразилась маниакальным смехом.       — Ты думаешь, моя голова хотела, чтобы в ней оказался кто-то вроде тебя?       Он фыркнул.       — Я не намерен терпеть унижения от человека, у которого в доме даже лепнины нет.       Она покачала головой и повесила сумочку на вешалку у двери.       — Я тоже не в восторге от такого поворота событий.       Первоначальный шок постепенно проходил, и реальность их положения становилась всё яснее. Малфой фактически оказался в её квартире — месте, где она никогда не хотела его видеть. Его присутствие ощущалось как навязчивое вторжение: будто перед ним разделись догола и не осталось ни одного укромного уголка.       — Наверное, в прошлой жизни у меня была плохая карма, раз приходится иметь с тобой дело, — сказала она, откидываясь на спинку дивана и утопая в подушках. — Вот дерьмо.       — Дерьмо, — повторил он в знак согласия.

•••

      В ту ночь впервые за много лет он приснился ей. Сквозь ряды книг на библиотечной полке она разглядела платиновые волосы и пронзительные серые глаза, устремлённые прямо на неё.