taegi :: Our Story.

Спина Тэхёна выгнута дугой, как струна, натянутая до предела. Его запястья, сведённые за спину, удерживаются в сильных, тёплых руках, в крепкой и цепкой хватке, в которой он чувствует безмолвную власть и полный контроль. Его смуглая кожа под бледными пальцами откликается на любое прикосновение к ней. Грудь Кима судорожно вздымается, дыхание сбивчивое, а с губ срываются низкие, сдавленные звуки, в которых смешаны нетерпение, удовольствие и что-то иное — что-то хрупкое и уязвимое. Скулёж, вырывающийся из него, идёт совсем с глубины, куда он никогда никого не пускает. Его полузакрытые глаза блестят от влаги, закатившись назад: покорное тело отдаётся чистому, оглушающему разум удовольствию и чужому ритму. В груди всё пульсирует, в животе трепещет, а под кожей каждый нерв натянут. Стоит обжигающей искре пробежаться быстро от кончиков ушей до самых пяток, как Кима сладко вздрагивает. Юнги, опираясь на левую руку, нависает над ним и вжимается всем телом. Его грудь ложится на чужую спину, бёдра поджимают снизу, а ладонь другой руки продолжает держать чужие запястья в мёртвой хватке. Он тяжело дышит в затылок, иногда соскальзывая по шее, и каждый вздох обжигает жарко, тягуче. От этого дыхания Кима пробивает новая волна мурашек: дикое желание, отдающееся в каждой клетке его тела, возрастает с каждой секундой. Дрожь берёт изнутри Кима, разливается по всему телу. Он не может ни вырваться, ни пошевелиться, да и не хочет. Всё концентрируется только на них: только дыхание, хлопки кожи о кожу, слишком громкие, быстрые удары пульса, отдающиеся в висках. — Юнги... — вырывается с хрипом, почти беззвучно. Он уверен: Мин — его единственное спасение и в то же время гибель. И Юнги слышит. Он не отвечает — только вжимается сильнее, хрипит ниже, касаясь губами загривка Кима. Каждое движение, каждое прикосновение, даже вдох в нужной точке: всё выверено до микросекунды, до миллиметра, и Ким сходит от этого с ума. Не от боли, не от грубости — от безумной, всепоглощающей власти, которую имеет над ним Мин. Юнги держит в руках самую суть Тэхёна, и тому чертовски нравится это чувство. Податливое тело дрожит под весом другого, простыни давно смяты от интенсивных движений, а с искусанных губ Кима срывается бархатный рваный стон. Чёрт. Юнги знает все слабые места. Запястья ноют от давления, но Киму не хочется, чтобы его отпускали. В этом есть что-то неприлично правильное: быть скрученным, беспомощным перед тем, кто читает тебя до самых потаённых душ. Он дёргается в ответ на властное приближение, на дыхание, на жар чужого тела, на низкий до мурашек голос. — Сука, — выдыхает Юнги, — хренов Ким. Тэхён чувствует, как горячее дыхание скользит по его шее, загривку и плечам, словно раскалённый металл чертит по нему дорожку. И когда Мин медленно склоняется ниже, ни на мгновение не ослабляя хватки, прижимается губами к чувствительной точке на стыке шеи и плеча, и вжимается плотно, сдавливая губами нежную смуглую плоть, оставляя сливовую отметину, Ким извивается, сильно прикусывая нижнюю губу. Его стоны и слышные всхлипы, в которых откровенное обнажённое удовольствие, ласкают слух Юнги. Ким Тэхён — весь здесь, разорванный без остатка, а Юнги — глубоко в нём, до самого сердца. — Юнги, ты грëбаный... ублюдок, — снова вырывается надрывно. Мин томно выдыхает, чуть сильнее сжимает в замок запястья и тянет на себя, словно пытается вырвать из Кима своё имя снова и снова. Прижимается ближе, обволакивающе, чтобы тот никогда больше не чувствовал себя отдельно, чтобы не было «он» и «я», а только «мы» — слитые, дикие, до ужаса жадные друг к другу. Тэхён вновь дёргается под ним, мурашки бегут по телу, затапливая с новой волной каждый нерв. Он чувствует, что почти на грани от наслаждения. Отчаянно хочется обернуться и посмотреть в чужие глаза, которые всегда прожигают к нём дыры, в которых всегда столько противоречивых чувств, которые всегда красноречивее хозяина, из-за которых всегда Тэхёна всего будоражит. Рука с вздутыми от давления венами Юнги, на которую он опирается, дрожит, когда он наклоняется к шее Кима. Горячее дыхание окутывает кожу, и Тэхён едва успевает втянуть воздух, как в этот же миг острые зубы впиваются в его плоть. Не до боли, но до такого сладкого уровня резкости, что дрожь прошибает не только тело, но и голос. Невыносимо. Ким вскрикивает. С ума сойти. — А! Юнги!.. — вырывается срывающимся голосом, и это не просто стон. Это надрывный крик, в котором и трепет, и страсть, и сплошное удовольствие, которое разливается по всему телу. Мин ухмыляется, когда стоны усиливаются, стоит ему оставить свой новый след на медовой коже. Он знает, куда вцепиться, где оставить отметину — уже не раз проходили. Его губы, обжигающе влажные, двигаются по шее, оставляя за собой мокрые следы, а затем — снова укус. И Ким выгибается в пояснице под ним. — Блять... — жалобный скулёж. — Не смей... останавливаться... Юнги и не думает — жадно, почти с болезненным наслаждением вгрызается в чувствительные участки кожи: под ухом, на линии шеи, загривка, плеча, оставляя свои сливовые метки. Тэхён захлёбывается собственным дыханием, задыхается от нарастающего волнения, от жара, от приятной невозможности укрыться. Спина выгибается дугой, колени, дрожащие от разрядов удовольствия, не способны больше стоять и съезжают в стороны, а из приоткрытого рта вырываются громкие и надрывные стоны наслаждения. Мин, не останавливаясь вбивать его в кровать, рукой, что крепко держала только что чужие запястья, приобнимая, хватает Кима за талию и поднимает, затем снова кусает его плечо голодно и жадно. Комната дышит жаром. В воздухе — тяжёлое напряжение, томные вздохи, шорохи простыней и глухие удары кровати о стену. Кожа влажная от близости и бешеного, нисколько не останавливаемого разгона. Весь мир сужается до одного ритма, одного взгляда, одного голоса. Юнги — властный, сосредоточенный и одновременно на грани — нависает над Тэхёном, опираясь ладонями по обе стороны от головы Кима. Взгляд прикован к затылку, и в этом взгляде — жажда, граничащая с одержимостью. В следующее мгновение его рука взымается вверх и резко, грубо вцепляется в чёрные волосы, не давая права на протест. Пальцы цепко сжимаются у корней. И пока Ким не успевает что-то понять, его рывком дёргают голову назад, что по позвоночнику проносится болезненно-сладкий импульс, заставляя выгнуться сильнее и обнажить шею. Чёрт. Больно, сладко, унизительно возбуждающе. Юнги, опираясь второй ладонью, вжимается крепче, надавливая телом и вбивая податливое под ним в матрас, попадая прямо в комочек нервов. Его тихие стоны — горячие и хриплые, но голос, разрезающий воздух — ледяной, сдержанный, едва не злой, наполненный чем-то собственническим, хищным, требующим: — С этими девчонками... ты так же жалобно кричишь, как подо мной? Тэхён, прикусывая нижнюю губу, устремляет на него свои глаза, влажные, раскалённые, полные дерзкого жара. Во взгляде — и игра, и полное удовлетворение от услышанного. Губы расплываются в ленивой, наглой усмешке. Он, прекрасно зная, на какие кнопки нажимать, намеренно давит их, выдыхая медленно и отвечая: — Громко и с наслаждением, — Ким нарочно делает паузу, чтобы каждое слово обожгло Юнги. — Жалко, ты не слышал. В его голосе что-то мучительно зовущее к себе: смесь нахальной дерзости, откровенной провокации и желания быть замеченным. Это давно не игра — это крик. Молчаливый, отчаянный, сорванный изнутри. Мин на секунду застывает: цепляется за взгляд напротив, улавливает в нём этот самый огонь и то самое «смотри на меня», которое игнорировать и делать вид, что не замечает, уже невозможно. Он глубоко вдыхает, а потом срывается. В движениях — ярость. От Юнги не увильнуть, не спрятаться. Дыхание рвётся с хрипом, с надрывом. Мин не отвечает, но его тело говорит громче: движения становятся жёстче, точнее и глубже, что врезаются чётко в комочек нервов. Ким, почти плача, утыкается лицом в изгиб локтя. Волосы спутаны, давно прилипли ко лбу, кожа блестит от пота, а каждый новый стон звучит как молитва и проклятье одновременно. Он закусывает свою кожу, но всё равно срывается на граничащий с криком стон — каждый шлепок чужих бëдер о его задницу вырывает из него громкие и сладкие всхлипы. Это отдача до самых глубин, где боль становится наслаждением, а проявление слабости — самой сильной формой доверия. И вот на фоне этих тяжёлых вздохов, жёстких толчков по простате, Ким подливает масла в огонь, зная, что это добьёт Юнги: — Особенно, когда одна из них делает мне первоклассный минет. Чертовски потрясающее чувство. Руки неосознанно сжимаются на талии Кима. Не из страсти — из злости, из бессилия. Ему хочется вытрахать не только эти слова, но и все навязчивые образы, которые возникают в голове. Его хватка на коже Кима жёсткая — синяки точно останутся. Этот сучёныш знает, как вывести Юнги из себя. Тэхён понимает, что попал точно в цель. Давно знает, что Юнги не только ревнует — он боится. Боится привязаться и быть слабым точно так же, как боится сам Тэхён. Ким, ощущая эту уязвимость, готов разжигать её ещё сильнее. Ему хочется сделать больно, чтобы понять, насколько он важен. Хочется, чтобы Юнги первым сорвался, сдался и признался, что для него — это больше, чем секс. Что Тэхён — не такой, как все. Хочется услышать от Юнги хоть что-то, кроме того, как хорошо ему отдаëтся Ким, потому что сам Тэхён на грани, сил держаться практически нет, но этого никогда не скажет. Не признается, что каждое прикосновение ломает его сильнее. Он не скажет, что в любой момент готов сдаться, не дожидаясь, когда Мин отнимет у него всю свободу. Вместо этого — взгляд с вызовом, хитрый прищур и чуть кривая усмешка. Бессмысленное соревнование двух упрямцев, где проигрыш — это откровение. А откровение — слабость. И кто из них сорвётся первым, окажется проигравшим. А Тэхён, привыкший всегда выходить победителем, никак не хочет оказаться в лузерах. И ведь оба понимают, что проигрывают с каждым прикосновением, каждым молчанием и каждым несказанным словом. Мин срывается на движении, как хищник: резко выныривает из-за спины, и, прежде чем Ким успевает выдохнуть, широкие ладони Юнги вонзаются в тело. Он хватает Кима за бедро и талию, вгрызается пальцами в медовую кожу до синяков, до боли, и с рывком разворачивает его, как куклу, швыряя на спину. Глухой звук — кровать скрипит под массой тела. Кима бросает назад, голова резко откидывается на подушку, а горло открыто и уязвимо. Твою мать, это чертовски заводит. Воздух выбивается из лёгких Кима, глаза распахиваются, а в них — пульсирующее возбуждение, испуг и желание сдаться сильнее, чем когда-либо. Юнги не даёт и секунды на передышку. — Лежать, — тон сухой и приказной. Юнги, ловя каждую гримасу, каждую дрожь под кожей, упирается ладонями по обе стороны от головы Кима, наклоняется ближе, обжигая медовый изгиб у основания шеи горячим, сбивчивым дыханием, оставляя новый нежно-розовый след. Коленом он грубо разводит ноги шире, наваливается всем телом. Небрежным движением откидывает мокрые пряди со лба, открывая лицо. Руки Юнги, как кандалы. Движения быстрые, грязные, злые: он задирает ноги чужие выше, расставляя так, как нравится им, и зарывается между ними. Рвущим толчком входит в него снова, вызывая громкий, полный удовлетворения тяжёлый вздох. Юнги вбивается в него с силой, от которой у Тэхёна срывается громкий, сорванный стон, граничащий с криком. Ким судорожно сжимает в кулаках простыню, царапая ногтями ткань, обхватывает ногами талию Мина, притягивая ближе к себе. Он захлёбывается в собственных ощущениях, ведь каждое действие — удар током по нервной системе. Юнги бьётся в него резко, глубоко, с нажимом и нарастающей злостью, словно не имеет податливое тело, а вытрахивает мысли, воспоминания и чужие прикосновения к нему. — А они тебя так же трахают? — Рычит сквозь зубы. — Ты так же просишь их не останавливаться, как слëзно умоляешь меня всегда? — Грубый толчок. — Они так же знают о всех твоих слабых местах, от прикосновения к которым ты едва не кончаешь? — Достаточно глубокий выпад бëдрами, из-за которого Тэхён кусает свою ладонь в приступе. — Неужели они и вправду вызывают в тебе «чертовски потрясающее чувство», как я, Ким? Бледные узловатые пальцы сжимаются на горле Тэхёна, не до боли — до приятного покалывания, до ощущения полной принадлежности. Под пальцами — жадные глотки, рвущееся дыхание и сдавленный крик. А глаза... Две пары глаз не отводят взгляда друг от друга. В них всё: боль, подчинение, страсть, желание и самое страшное то, что ни один из них не хочет признавать даже себе. Резкий хлопок кожи о кожу — и Тэхён срывается в гортанный крик. От невозможности выдержать и разлететься на части Ким судорожно дёргается под Юнги. Тело давно не слушается: всё вздрагивает в ответ на каждый новый толчок, каждое врезающееся до нутра слово. Он пытается что-то выдохнуть, но его горло сжимают чуть сильнее. Ровно настолько, чтобы он понял: говорить нельзя — только чувствовать. Мин смотрит на него сверху, тяжело дыша. Его влажные чёрные пряди падают на лицо, прилипая ко лбу и скользя по скулам. Глаза горят не похотью, а чем-то сырым, глубоким, болезненно привязанным. Бёдра двигаются с жёсткой ритмичностью, с упрямым нажимом. Его хватка на бёдрах крепкая, а ногти, как клещи, впиваются в кожу, оставляя медленно пульсирующие следы. Ким задыхается в собственных стонах, и даже попытки закусить и так растерзанную губу не спасают: всё рвётся наружу. Стон, желание, крик, мольба — слишком много, слишком сильно. — Юнги!.. Блять, Юнги... Пальцами Мин скользит вниз по залитой потом груди и дрожащему животу Кима, властно и уверенно. Те сжимаются на члене Тэхёна, грубо, без намёка на нежность, но с такой одержимой точностью, от которой все внутренности Кима делают кульбит. Юнги знает, как именно заставить гореть изнутри Тэхёна. Горячая ладонь натирает кожу, доводя до нестерпимого тока по всему телу, скольжение хищное и жадное. Тэхён вскрикивает, глаза сильно зажмуриваются, а спина выгибается дугой — каждый мускул в теле натянут до предела. Он отворачивает голову вбок, укладываясь щекой на мягкую подушку. Стоны до неприличия громкие, грязные. С новой волной толчков Юнги оставляет влажные нежные поцелуи на линии челюсти Кима, чередуя их со слабыми, едва заметными покусываниями. Бёдрами с силой вонзается в Кима, звук шлепков отдаётся по комнате, почти заглушая бархатные стоны. Мин двигается рвано. Каждый рывок — словно попытка что-то выбить. Может, сжирающую изнутри дикую ревность. Может, собственную слабость, которая постоянно тормозит, мешая жить. Может, признание, которое давно ждёт своего выхода. И Тэхён принимает: широко разложенный, полностью открытый, почти молящий о том, чтобы его разнесли на куски, чтобы осталась только эта власть над ним и этот Мин Юнги. Мин рывком подаётся вперёд, хватает ладонью за щёки, заставляя повернуться к себе и посмотреть в глаза. Голос — впервые нехолодный, но низкий, полный чего-то, что страшно называть: — Ким Тэхён. И Тэхён спотыкается внутри себя. Имя — не «Идиот», не «Гад», не бесконечное «Ты!» с презрением и «Хренов Ким». За всё их знакомство впервые к нему Юнги обращается по имени. Это бьёт сильнее, чем толчки, чем укусы, чем окутанная власть над ним. На долю секунды всё внутри Кима замирает, сжимается и пропускает удар. Мин губами прижимается к чужому уху и обжигает своим горячим дыханием: — Никогда не отворачивайся от меня, — рычит, проникая в душу. Каждое слово впечатывается в Тэхёна, в такт каждому движению бёдер. Каждая клетка Кима пульсирует от грубости, от желания получить больше, от унизительной близости, от того, что именно сейчас он чувствует себя настоящим и живым. Он судорожно кивает. Глаза влажные от подступающих слёз, что вызваны не только получаемым удовольствием, но и глубокой силой этого момента. Он притягивает к себе Юнги, одной рукой обнимая за плечи, а второй рвётся к его волосам, зарываясь в них, чувствуя пряди между пальцев. Тэхён жадно прижимает чужое тело к себе, боясь, что Мин может исчезнуть. Юнги сам пугается того, что из него вырвалось. Его движения теряют резкость, становятся медленными, тягучими: он начинает осознавать, что сказал и как это прозвучало. Тэхён под ним всё ещё дрожит, разгорячённый, с распухшими от прикусов губами и плотно зажмуренными глазами. Однако в этой дрожи не просто страсть — в ней доверие, открытость, такая, что режет по сердцу. Юнги поднимается на локти и смотрит на раскрасневшееся лицо, и вместо следующего толчка — медленно опускается к его губам. Впервые. Впервые они переступают черту, к которой даже близко не планировали подходить. Поцелуй — это что-то интимное, что-то личное. Он рождается только из чувств. И сейчас он — не случайность и не ошибка. Это молчаливое признание в том, что слишком долго скрывалось под слоями равнодушия и агрессии, под нервным смехом, под отведённым взглядом. В том, что нельзя было произнести вслух, потому что, произнеся — уже не отыграть назад. Юнги касается сначала легко, будто извиняясь, и ему отвечают. Их губы встречаются неуверенно. Словно они боятся, что всё исчезнет, стоит только приблизиться. Тепло растекается по телу, заполняя каждый уголок, и они уже не могут игнорировать очевидное — это не игра. Это чувства. Самые настоящие, сложные, бьющие в самое сердце. Поцелуй влажный, тёплый, тихий. Такой, что контраст с тем, что было совсем недавно, бьёт током. Они отстраняются, затаив дыхание. Молчат. Взгляд в глаза напротив, а там — что-то между «Скажи что-нибудь» и «Не говори ничего», ведь уже всё сказано без слов. Бледные пальцы, что совсем недавно сжимали бёдра до синяков, теперь скользят по ним мягче — ещё тяжёлые, ещё собственнические, но не яростные. Юнги проводит ладонью по телу Тэхёна, пытаясь запомнить его таким. Он не толкается агрессивно и не рвёт больше, и Ким чувствует эти изменения: сначала теряется в этом неожиданном переходе, но потом понимает, что его не вбивают, а надёжно держат. Он больше не просто тело над или под кем-то, а тот, кого не хотят отпускать. С каждым движением медленнее, глубже, нежнее — это уже не про доказывать, а про чувствовать. Каждое движение — выдох чего-то запретного, давно сдерживаемого. И каждое из них уже не только для разрядки, а для того, чтобы почувствовать, что всё реально, что кожа под ладонями, смешивающееся дыхание, пульс в висках реальны. Ноги Тэхёна обвивают талию Юнги крепче, тогда как Мин, глубокий, осторожный, замедляется. Секс не пропадает — становится чем-то большим, интимнее, потому что теперь это не просто страсть, а страх потерять и жажда остаться. Тэхёна разрывает изнутри. Дыхание срывается, глаза зажмуриваются, и всё его тело сотрясается в оргазме — громком, мокром, с гортанным стоном, который звучит, как отчаянное «Да». Он бьётся в руках Юнги, сгорая дотла. Мин доходит следом, с рыком, с томным вздохом, утыкаясь в плечо Тэхёна и ослабевая окончательно. Всё внутри него сжимается. Юнги не отстраняется — падает без сил на податливое тело, остаётся внутри него, обнимает, укрывает, сжимает. После — тишина. Только сбивчивое дыхание, дрожащие после оргазма тела и бешеный ритм сердец, которые не могут угомониться. Мин поднимается на локтях и вглядывается в глаза Кима, и в них — уязвимость. Тэхён чувствует, как сердце начинает биться с бешеной скоростью, когда смиряется с тем, что давно глубоко привязан к этому человеку. Он протягивает руку, боязливо касается его лица, и в этом прикосновении — неозвученная просьба остаться и быть рядом. — Я здесь, — ласково выдыхает Юнги, почти неосознанно, сам удивляясь тому, откуда в нём это берётся. Взгляд Кима всё ещё мутный и потемневший, но также в нём — что-то удивлённое, мягкое и испуганное, потому что так с ним ещё не говорили. Он не отвечает — только цепляется за плечи Юнги сильнее, ногами обвивает его, боясь, что тот исчезнет. А Мин не исчезает. Он снова тянется к его губам, на этот раз задерживается дольше. Не хищно — трепетно. Поцелуй обволакивающий, обжигающий, но хрупкий. А Тэхён, по инерции почти дёрнувшийся, замедляется: замирает в поцелуе. Он обхватывает лицо Юнги, проводит подушечками больших пальцев по скулам. В этих прикосновениях нет никакой дерзости и самоуверенности, что свойственна ему в повседневности — только страх. — Не исчезай, — нечаянно срывается с его губ, почти шёпотом. Сам не верит, что желание быть услышанным пересилило страх быть слабым, отчего замирает и смотрит куда-то мимо, прикусывая нижнюю губу. Страшно услышать ответ. Юнги не отвечает сразу. Просто смотрит на него. Ким чувствует, как гулко стучит сердце в груди. Потом бледная ладонь Мина, тёплая и уверенная, так бережно ложится на щеку, возвращая к себе чужой взгляд. — И не собирался, — отвечает так же тихо, но так, чтобы каждое слово впечаталось в кожу, в память, в сердце. В низком голосе столько мягкости, что у Тэхёна перехватывает дыхание. Всё внутри сжимается от нежности, которой он не просил, но так отчаянно ждал. — Скажи ещё раз, — шепчет он, глядя прямо в глаза. Губы дрожат. В словах нет никакого каприза — только отчаянная просьба удержать и не дать утонуть. — Я не исчезну, — говорит Мин ласково. Тэхён прикрывает глаза и выдыхает, но не может до конца поверить в правдивость этих слов. — Ещё раз. Юнги подаётся ближе, прижимается лбом к его, дыхание общее — одно на двоих. — Я здесь, — шепчет. Тэхён сглатывает, чувствуя, как дрожь поднимается от живота к груди. Всё ещё не верит. Всё ещё боится. Он открывает глаза, наполненные влагой, и смотрит в чужие напротив. — Ещё, — и в этот раз голос ломается. — Я люблю тебя. Правда, голая, прямая, самая чистая и такая страшная, что у Кима текут по щекам слёзы, настоящие, горячие. Не от боли, а от того, что его всё-таки выбрали. Он прячет лицо в изгибе чужой шеи, вжимается в Юнги, прячется, дышит его кожей, боясь, что тот может вот-вот исчезнуть. И впервые за долгое время позволяет себе разрыдаться. В ответ его обнимают крепче, не говоря ни слова. Юнги остаётся с Тэхёном — дыханием, теплом, кожей, всем собой.