То, что между нами

Эпидемия закончилась не так, как ожидали. Город встречал его молчанием. Пыль осела на тротуарах и крышах, казалось, что она впитала все крики, все страхи, все болезни, которые когда-то бушевали здесь. Дома, когда-то переполненные людьми и голосами, теперь стояли пустые, окна заколочены, а двери скрипели. Улица была пуста, и каждый шаг Артемия отдавался эхом будто сам город прислушивался к его присутствию. Он шёл медленно, не спеша, каждый взгляд фиксировал детали: трещины в стенах, заросли травы на каменных плитах, сломанные вывески магазинов. Всё это было знакомо, и всё это теперь казалось чужим. Воздух пахнул старой смазкой, влажной древесиной и горечью, которая оставалась после болезни. На углу, где раньше торговали хлебом и молоком, теперь стоял пустой киоск; рядом валялись клочья бумаги с выцветшими надписями. Редкие прохожие провожали его взглядами – настороженными, скользящими, почти испуганными. Так смотрят не на спасителя. Так смотрят на палача или маньяка, о котором потом будут шептаться: будто он не город вытащил из болезни, а прошёлся по нему, вырезая язву вместе с тем, что ещё могло жить. Артемий свернул туда, где начинались старые цеха. Берлога стояла на месте – тяжёлая, ржавая, пережившая и эпидемию, и людей. Он давно не воспринимал её как инструмент. Это было жильё. Убежище. Что-то вроде дома, собранного из железа, тряпья и упрямства. Он открыл дверь. Внутри пахло металлом, пылью и табаком. Но было тепло. Не уютно – обжито. На крючках висела одежда форели, грубое тёмное пальто Оспины, аккуратно сложенный плащ Рубина. Обувь у стены – разная, не для одного человека. Берлога жила. В ней ели, спорили, ночевали, приходили переждать. Он не спешил. Сначала огляделся. Потом прошёл внутрь. За столом уже сидели все трое. Рубин что-то помечал в блокноте, Лара расставляла тарелки, Оспина, не поднимая головы, что-то выводила на листе. – Садись, – сказала она, не глядя. – Кушать будешь. Хүбүүн, не стой. Стол был накрыт просто: хлеб, суп, сыр, чай. Но всё это казалось удивительно уютным.  Артемий сел. Взгляд его быстро прошёлся по лицам – привычка оценивать обстановку не отпускала. Рубин вздохнул, отложил карандаш. – Лара в прошлом месяце просила Данковского оплатить жировку, – сказал он ровно. Лара недовольно покосилась на него: – Станислав, ну дай человеку поесть, он же с работы… – А сегодня пришла двойная. Долговая, – договорил Рубин, не повышая голоса. Оспина, не отрываясь от листа, добавила: – Ну так. Деньги профукал. Шудхэр, что тут думать. – Сколько? – коротко спросил Артемий. Рубин посмотрел на него внимательно: – А тебе не всё ли равно? – Сколько грёбаных денег? – повторил Артемий, уже жёстче. Оспина подняла голову: – Ты как с ним разговариваешь? – Я задал простой вопрос. – Артемий перевёл взгляд на Лару, уже доставая купюры. – Сколько, Лара? – Медведь, я не из-за денег, – устало сказала она. – Мне твои деньги не нужны. – Правда? – он положил купюры на стол. – Тогда зачем мы о них говорим? – Потому что нельзя взять деньги и не заплатить за электричество! Раздался шум шагов. Появился Даниил, прошёл быстро, театрально, и войдя на «кухню», прижал руку к груди и поклонился: – Mea culpa, – протянул он. – Прости меня, Лара, пожалуйста. И ты, Станислав. Прости. И ты, дорогая Оспина. Он упал на колени в дверном проёме. – Виноват, да. Но поймите, – он всплеснул руками, – мне сигареты нужны! Я не могу курить эту вашу травяную ересь и задыхаться! Non possum! Медведь то ваш, между прочим, ни хрена не зарабатывает! Самый честный менху на всём Горхоне! Артемий устало потёр лицо ладонью. Он знал эту сцену. Знал интонацию. Знал, чем это заканчивается. – Хватит, – сказал он и резко поднялся. Он подхватил Данковского, не давая тому договорить. Даня заорал, начал вырываться, но Артемий уже нёс его в спальню. – Ну ничего! Я сейчас…. Убери руки! – кричал тот. – Я пойду танцевать! Я всё отработаю, телом, мозгами - чем угодно! Да чтоб вы подавились! Дойдя Артемий бросил его на кровать, развернулся и захлопнул дверь. На кухне все переглянулись – и почти сразу вернулись к своим делам. Они уже знали: вмешиваться бессмысленно. Даниил, переводя дыхание, усмехнулся: – Я не могу жить с этими твоими ублюдскими знакомыми. – Я не могу жить в этом твоём омуте, – спокойно ответил Артемий. Даниил рассмеялся – истерично, резко. – А, то есть у нас вот так стоит вопрос? – Как он может стоять иначе? – Тёмочка… – Даня поднялся с кровати, подошёл вплотную, гладя Артемия по щеке – Понимаешь, мужчина, если он мужчина, говорит своей любви: «Да, дорогой. Да, любимый! Я сделаю. Я найду. Я решу. Я сделаю так, как ты хочешь».  Он наклонился слишком близко, коснулся его губ, почти вызывающе, не отводя взгляда. Артемий отстранился, перехватил его за талию. – Мне не кажется разумным воровать или унижаться, чтобы снять тебе халупу в этом сраном городе. Он развернул его и отпустил. Подойдя к кровати сел на неё глядя на Даниила.  – Правда? – Даня прищурился. – Правда. – Хорошо! Тогда что? – Что? – Что! Расстанемся? Артемий медленно встал, возвышаясь над ним. – Если ты хочешь… Даниил растерялся. Улыбка вышла кривой. Он отошёл к двери, опёрся на неё. – Знаешь, Тём, это, может, и лучшая идея. Пока ты ещё молодой. Он снова приблизился, поправил ворот его рубахи. – Найдёшь кого-нибудь попроще. Похожую на свою Оспину… Толчок был резким. Даня отшатнулся и рассмеялся. – Говорят же: мужчины ищут женщин, похожих на матерей– Пощёчина оборвала фразу. Данковский отвернул голову, провёл рукой по носу, увидел кровь. – Подонок, – прошипел он и кинулся вперёд. Он навалился на Артемия, толкнул его на кровать, ударил раз, второй – больше от злости, чем от силы. Артемий перехватил его руки, перекатился, прижал Даню к матрасу, удерживая. Тот ещё дёргался, ругался, но быстро выдохся. – Хватит, – сказал Артемий глухо. Даниил замер. Дышали они оба тяжело.

– - - - - - –

Даниил всё ещё лежал на кровати, глядя в потолок. Грудь его ходила неровно, дыхание сбивалось. Артемий стоял рядом, не касаясь. – Не подходи, – сказал он негромко. – Пока не успокоишься. Ни на метр. Даниил хмыкнул, криво усмехнулся, но не поднялся. Только отвернул голову к стене. – Как скажешь, Ворах, – пробормотал он. – Ты у нас теперь главный по «спокойствию». Артемий не ответил. Постоял ещё несколько секунд, проверяя себя – не сорвётся ли обратно, не скажет ли лишнего. Потом развернулся и вышел, прикрыв дверь. Первым делом он зашёл на «кухню». Налил себе воды, выпил залпом, потом ещё. Холод немного привёл мысли в порядок, но усталость никуда не делась – она сидела в плечах, в спине, в каждой царапине. В коридоре кто-то говорил по телефону. – Хлеба, – доносился голос Рубина. – молока. Три. Пауза. – Кетчуп? Да кто его пьёт то? Ещё пауза, тяжёлый выдох. – Ну всё-всё хорошо. Кетчуп. Всё. Да выхожу я, выхожу уже, Форель. Целую. Рубин сделал пометку на листе и уже собирался надеть пальто, когда Артемий вышел из «кухни» и встал прямо у него на пути. – Нам надо поговорить, – сказал он спокойно. Рубин поднял глаза, сразу заметив его состояние – ссадины, смятый ворот, тяжёлый взгляд. – Вот. Что-то не заладилось? Он попытался шагнуть в сторону, но Артемий не сдвинулся. – Пока не поговорим, ты не уйдёшь. Рубин усмехнулся – коротко, без веселья. – Ты серьёзно думаешь, что это хорошая идея? – Да. – О чём? – Рубин наклонил голову. – О Данковском? О доме? О том, что ты опять решил всех спасать? Артемий сжал челюсть. – О том, что происходит, – глухо сказал он. – И о том, что дальше будет. Рубин сделал шаг вперёд, почти вплотную. – Слушай внимательно, медведь, – произнёс он тихо. – Мне плевать, кому ты и на что будешь жаловаться. Хочешь – Ларе, хочешь – Оспине, хочешь – самому Горхону. Но если ты сейчас не отойдёшь… Он чуть подался ближе. – …я тебе просто в лицо вдарю. И пойдём мы каждый по своим делам. Понял? Они смотрели друг на друга несколько секунд. Берлога снова затаился. Артемий первым отвёл взгляд. – Ладно, – сказал он. – Иди. Рубин фыркнул, прошёл мимо, сжав плечо Бураха в знак утешения.  – Разбирайся уж сам, – бросил он, уже надевая пальто. – Как ты умеешь. Дверь хлопнула. Артемий остался стоять в коридоре, чувствуя, как берлога снова медленно наполняется тишиной.