Лисья Нора. Пламенное шоу.

***

Я был в аду. Нет, ад, по крайней мере, подразумевал огонь, драму, страсть. А это… это была скука. Стерильная, дорогая, пахнущая жимолостью (спасибо, Карлайл) и холодным камнем (спасибо, мой личный тюремщик) скука. «Итак, — прошептал мой внутренний Критик. Его голос был слаб, он лежал на воображаемой кушетке с компрессом на лбу. — Сцена: "Дорогая Палата". Декорации: "Минимализм в оттенках Бежевого". Реквизит: шелковые простыни (зачет), унылый больничный халат (провал) и… он». Я скосил глаза. Он был там. В кресле у окна. Он. Эмметт. Он не стоял, как ледяной страж, слава всем богам театра. Он сидел. Он читал. Он… читал… «Популярную Механику»? «Боже, какая… пошлость, — простонал Критик. — Никакого вкуса. Никакой души». Я был жив. Кое-как. Мое тело было симфонией боли. Ожоги на спине и руках горели тихим, но настойчивым огнем, который Карлайл (мой новый невольный дилер) глушил какой-то вампирской мазью с серебром. Укус на шее превратился в странный, пульсирующий шрам, который, казалось, все еще боролся с остатками яда. Мое плечо было вправлено, но болело при каждом вдохе. Я был разбит. И мне было невыносимо скучно. Я пошевелился, пытаясь сесть. Боль. Острая. Я зашипел. В тот же миг журнал «Популярная Механика» с глухим стуком упал на пол. Он был рядом. В одно мгновение. Его холодные руки легли мне на (здоровое) плечо, помогая приподняться. — Эй. Тише, Спарки. Не дергайся. Спарки. Это было… новое? Нет. Старое. Но… произнесенное по-другому. Исчезла та ледяная, безэмоциональная пустота «стража». Вернулся… он? Я откинулся на подушки, которые он мгновенно взбил. Я посмотрел на него. На его лицо. Он выглядел… уставшим? (Это вообще возможно для вампира?) И… обеспокоенным. Та ужасная маска безразличия исчезла. Он смотрел на меня. На меня. — Как ты? — спросил он тихо. — Как… — я прохрипел, горло все еще болело. — …как будто меня пожевал, выплюнул и поджег твой приятель-психопат. В остальном — готов к балету. Он не улыбнулся. Но уголки его губ дрогнули. — Карлайл сказал, жар спал. Это хорошо. Твое… тело… оно борется с ядом. Быстрее, чем он ожидал. — Конечно, — прошипел я. — У меня аллергия на плохой вкус. А у Джеймса он был… отвратительным. Он фыркнул. Настоящий звук. Почти смех. «…он возвращается… — пискнул Критик, приоткрыв один глаз. — …кажется, наш Грибочек… оттаивает …» — Я принес тебе кое-что, — сказал он, отходя к своему креслу. — Если это опять бульон, я объявлю голодовку, — проворчал я. — Я — хищник. Мне нужно… мясо. Или хотя бы приличный эспрессо. Он вернулся. В его руках была не чашка. А… книга. В старом, дорогом кожаном переплете. — Это… — он выглядел почти… смущенным? Боже, Эмметт Каллен смущается? Мир точно рухнул. — Я… нашел это в Сиэтле. Подумал… тебе… понравится. Он протянул мне ее. Я осторожно взял (здоровой рукой). «Пьесы Оскара Уайльда». Я замер. Я посмотрел на книгу. Потом на него. Он… он слушал? Он запомнил? Весь мой бред про театр, про стиль, про «старину Вилли»? «…о, — выдохнул Критик. — О, Боже. Он… он старается . Какая… трогательная …бездарность…» — «Популярная Механика» и… Оскар Уайльд? — я вскинул бровь. — Каллен, у тебя такое… эклектичное… чтиво. — Ну, — он пожал плечами, садясь на край моей кровати. Слишком близко. Но холод был… приятным. Он успокаивал жар. — Я — Гриб. Ты — Водоросль. Мы — симбиоз. Должны же мы… делиться… культурой? Он флиртовал. Он, черт возьми, снова флиртовал! — Хм, — я открыл книгу, делая вид, что мне все равно. Хотя мое сердце (глупое, глупое сердце) сделало кульбит. — Принято. Но в следующий раз принеси «Vogue». Мне нужно быть в курсе трендов, пока я тут… разлагаюсь. Он рассмеялся. Настоящий, тихий, бархатный смех. Он окутал меня, прогоняя холод комнаты. — Договорились, Спарки. Он помолчал. Его рука… она лежала на простыне рядом с моей. Холодная. Большая. Он хотел… коснуться? — Ты… — он сказал тихо, — …ты напугал меня. До смерти (он усмехнулся собственной шутке). — Когда Элис увидела… Я думал… я опоздал. — Ты и опоздал, — проворчал я. — Посмотри на меня! Я… обуглен! Мой безупречный образ… разрушен! — Нет, — сказал он. Очень серьезно. Он протянул руку. Медленно. И его холодные пальцы коснулись моей щеки. Я вздрогнул, но не отстранился. — Ты… — он погладил мою скулу, его взгляд был прикован к моим глазам. — …ты был… великолепен. Там. В огне. Как… — он искал слово, — …как феникс. «…феникс? — ахнул Критик. — Он назвал нас… фениксом ?! О… о, это… поэтично!» — Я… — я сглотнул. Его прикосновение… оно было не просто холодным. Оно успокаивало. Оно гасило боль. Оно… заземляло. — Не смей… — прошептал я, — …говорить мне комплименты, Каллен. Я… я слаб. Я могу… поверить. — Верь, — прошептал он в ответ. Он наклонился. Медленно. Давая мне время отстраниться. Я не отстранился. Его губы коснулись моих. Не так, как в тот раз. Не требовательно. Не отчаянно. А… осторожно. Мягко. Словно он пробовал на вкус что-то невероятно хрупкое. Холодное прикосновение к моим горячим, потрескавшимся губам. Это был поцелуй-обещание. Поцелуй-извинение. И… начало. Он отстранился. Слишком быстро. — Отдыхай, Рэй, — сказал он, его голос был хриплым. — Тебе нужно… восстановиться. — А ты? — прошептал я. — Уйдешь? Он покачал головой. Он взял мою здоровую руку в свою, его холодные пальцы переплелись с моими. — Я здесь, — сказал он. — Я никуда не уйду. Я… — он улыбнулся той самой, его улыбкой, полной азарта и… нежности? — …я твой Грибочек. Помнишь? Я закатил глаза. — Какая пошлость. Но я… я сжал его руку. И впервые за всю мою вторую жизнь… Я закрыл глаза. И почувствовал себя… в безопасности. «…ладно, — вздохнул Критик, устраиваясь поудобнее. — Декорации — дрянь. Костюм — ужасен. Но… «…кажется, у нас появился… достойный …партнер по сцене». И я… я уснул. Под присмотром моего личного, холодного, надоедливого… вампира. И это… было не так уж и плохо.

***

Возвращение было… унизительным. Нет, не так. Возвращение было бежевым. Джип Эмметта (тот самый, в котором он меня покинул, но мы пока об этом не говорим) плавно затормозил у моего дома. Моего милого, унылого, безопасного дома. «Итак, — прошептал мой внутренний Критик. Он оправился от шока и снова восседал на своем воображаемом троне, хотя и заметно нервничал. — Акт Пятый: Возвращение Блудного Сына (или, в нашем случае, Обугленного Лиса). Декорации: все та же "Бежевая Тюрьма". Как… предсказуемо». — Я могу сам, — прошипел я, пытаясь самостоятельно открыть дверь. Мое тело не согласилось. Рука, которая не была сломана, болела от ожогов, а плечо, которое было сломано (а теперь вправлено Карлайлом), казалось, держалось на чистом упрямстве. Дверь открылась сама. С той стороны. Эмметт стоял там, возвышаясь надо мной, как насмешливая гора. Маска «Ледяного Стража» исчезла, сменившись той самой раздражающей, самодовольной ухмылкой, по которой я… нет. Я не скучал. — Конечно, Спарки, — пророкотал он. — Ты выглядишь готовым к марафону. Особенно та часть, где ты лежишь на финише и выглядишь трагически мертвым. Не дав мне возразить, он просунул одну руку мне под колени, другую — под мою израненную спину (я зашипел, когда холод его кожи коснулся горящих ожогов) и поднял меня. Как… как мешок с картошкой. Или как… невесту? «Какое… унижение !» — взвизгнул Критик. — Каллен! Поставь меня! Немедленно! Я — не хрупкая дева! — Нет, ты — хрупкий лис, — парировал он, направляясь к дому (Ирина, к счастью, была на работе с Герольдом — Каллены позаботились и об этом). — И, насколько я помню, последняя наша «игра» закончилась тем, что ты чуть не сгорел заживо. Так что… — он пнул дверь ногой, внося меня в гостиную, — …пока что я устанавливаю правила. Он осторожно опустил меня на диван. На удивление… нежно. — Я ненавижу тебя, — пробормотал я, пытаясь устроиться поудобнее на подушках, которые он, кажется, принес из своего дома. (Они были слишком дорогими и мягкими для этого дома). — Я знаю, — он ухмыльнулся, его золотые глаза смеялись. — Это… часть твоего обаяния. Он исчез на кухне. Я услышал… странные звуки? Шуршание? — Что ты там делаешь, Грибочек? — крикнул я. — Пытаешься вскрыть холодильник? Он вернулся через секунду. В его руках не было еды. В его руках была… коробка. Большая, блестящая, новая. — Я тут… — он выглядел почти смущенным, почесывая затылок. — …пока ты был… в отключке… у Карлайла… я решил, что твои декорации нуждаются в… обновлении. Он поставил коробку на кофейный столик. Я прищурился. Это была… эспрессо-машина. И не просто машина. А… итальянская. Хромированная. Дорогая, как крыло самолета. Я замер. «…о, — выдохнул Критик. — О, Боже. Он… он слушал! Он запомнил! Он… он купил нам… цивилизацию!» — Каллен… — прошептал я, не в силах отвести взгляд. — Ты… — Ты жаловался, — он пожал плечами, делая вид, что это пустяк. — Говорил, что не можешь достать приличный кофе. А тебе нужно… восстанавливаться. Он наклонился ближе, его голос упал до того самого интимного, дразнящего шепота. — К тому же… — он коснулся блестящего металла машины, — …я подумал, что тебе нужно что-то… горячее… в доме. Чтобы… уравновесить… мой… холод. Флирт. Откровенный, наглый, вернувшийся флирт. Мое глупое, предательское сердце сделало кульбит. Снова. — Ты… невыносим, — сумел выговорить я. — Ты думаешь, что можешь… купить… мое прощение… эспрессо-машиной? — А что, не могу? — он ухмыльнулся. — …возможно, — признал я, стараясь сохранить остатки достоинства. — Но… это был очень дорогой ход, Каллен. Очень… авангардный. — Для тебя, Спарки? — он рассмеялся, и этот звук наполнил комнату жизнью, прогоняя остатки страха. — Только самое лучшее. Он снова исчез на кухне. — А теперь, — крикнул он, — лежи смирно. Твой… телохранитель… собирается сделать тебе лучший эспрессо в твоей жизни. И постарайся ничего не поджечь, пока меня нет. Я только что вымыл руки. Я закатил глаза. Но я… я улыбался. По-настоящему. Боль в теле никуда не делась. Страх где-то на задворках сознания все еще прятался. Но глядя на эту нелепую, дорогую машину посреди моей бежевой гостиной… и слушая, как гигантский вампир гремит чашками на моей кухне… Я впервые за долгое время почувствовал, что… спектакль… может быть… не такой уж и трагедией. Возможно… это была… романтическая комедия? «Боже, — простонал Критик. — Только не это. Какой… низкий …жанр!» Но я был почти… счастлив.