Лисья Нора. Пламенное шоу.

***

Дождь. Разумеется, дождь. «Занавес, — пробормотал мой внутренний голос, который я ласково называл "Критиком''. — Акт первый, сцена первая. Декорации: Мокрый Ад, оригинальное название "Форкс, штат Вашингтон". Освещение: отсутствует. Звуковое сопровождение: унылая барабанная дробь капель по крыше пикапа. Настроение: утонувшее». Я картинно откинулся на спинку пассажирского сиденья, стараясь не помять свой кашемировый джемпер. Сам пикап — старый, дребезжащий, пахнущий сырой собакой и бензином — был реквизитом, который я бы немедленно сжег. Но увы, это был наш транспорт в новую жизнь. — О, Рэй, посмотри! — Голос Ирины, моей опекунши, прозвучал, как колокольчик в склепе. Слишком звонко, слишком восторженно для этой удручающей палитры. — Разве не... зелено? Я приоткрыл один глаз, окинув взглядом пейзаж за окном. Зелено. Это было самое грандиозное преуменьшение из всех, что я слышал. Это было не «зелено». Это был напор. Агрессивный, всепоглощающий, мокрый зеленый цвет, который лез в глаза, душил и, казалось, пытался просочиться сквозь стекло, чтобы покрыть плесенью и меня. Деревья-гиганты, покрытые мхом, стояли так плотно, что превращали дорогу в туннель. «Художник-постановщик явно переборщил, — съязвил Критик. — У него была только одна краска? Зеленая? Какая вопиющая безвкусица. Это похоже на салат, в котором кто-то умер. Три недели назад». — Атмосферно, дорогая, — промурлыкал я, растягивая гласные. Я натянул на лицо свою самую обаятельную, самую фальшивую улыбку. — Очень... драматично. Прямо готовая сцена для какой-нибудь готической трагедии. Я уже вижу себя, трагически бледнеющим на фоне этого мха. Ирина бросила на меня свой обычный взгляд — смесь нежного укора и бесконечного обожания. Она была единственным человеком на планете, который видел за моей «театральностью»... ну, меня. И я был единственным человеком на планете, который видел в ней не просто тихую, милую женщину, а свой персональный якорь. Она была моей константой. Причиной, по которой я вообще согласился на этот фарс. Ирина была моим опекуном последние пять лет, с тех пор, как... ну, с тех пор, как декорации моей прошлой жизни рухнули, оставив меня одного на пустой сцене. Она подобрала меня, разбитого, язвительного, невыносимого подростка, и... просто любила. Без условий. Без требований. И теперь эта святая женщина была влюблена. «А вот и наша завязка, — хмыкнул Критик. — Главная героиня (Ирина, типаж "Невинная Дева") влюбляется в "Благородного Дикаря" (Герольд, местный лесоруб). И ради ее счастья, второстепенный, но несомненно более яркий персонаж (это я), вынужден переехать в эту дыру». Я перевел взгляд на нее. Ее лицо сияло. Она ехала навстречу своему счастью. И если для ее счастья мне придется несколько лет разыгрывать комедию в захолустном театре... что ж, такова цена билета. Моя главная роль, та, о которой никто не знал, — «Защитник Ирины». И я относился к ней со всей серьезностью. Пикап замедлился, сворачивая с шоссе на что-то, что только по недоразумению можно было назвать «городом». Несколько унылых зданий, заправка и закусочная, от одного вида которой мой желудок исполнил трагическую арию. «Финал первого акта, — констатировал Критик. — Город N. Население: 12 человек, 500 деревьев и, судя по запаху, один очень больной скунс». Машина остановилась у небольшого двухэтажного дома. Дом как дом. Белая облупившаяся краска, аккуратный (и очень мокрый) газон. У крыльца стоял мужчина. Вот он. «Благородный Дикарь». Герольд. Он был... именно таким, как я его и представлял. Высокий, широкоплечий, в неизменной фланелевой рубашке и джинсах. Светлые волосы, простое, обветренное лицо и абсолютно искренние, добрые глаза. Ирина вылетела из машины еще до того, как она полностью остановилась, и бросилась ему на шею. Он подхватил ее и закружил, смеясь. Его смех был громким, открытым и... настоящим. «Хм, — Критик прищурился, оценивая сцену. — Мизансцена банальна до зубной боли. Клише "влюбленная пара под дождем". Но... химия есть. Фальши не чувствуется. Он смотрит на нее так, будто она — солнце. В этом мокром аду... это неплохо. Ладно, дадим ему шанс». Я выждал театральную паузу. Я медленно открыл дверь и грациозно, насколько это было возможно, вытек из пикапа. Я ступил на мокрый гравий. Мои ботинки «Челси» из тонкой замши (абсолютно неуместные здесь, и я этим наслаждался) тут же намокли. Я картинно поморщился. — Ну здравствуй, Форкс, — прошептал я. — Твоя прима-донна прибыла. Готовься к аншлагу. Герольд опустил Ирину на землю, но продолжал обнимать ее за талию. Его взгляд упал на меня. В его добрых глазах промелькнуло... удивление. Ну конечно. Я был зрелищем. Я знал, как я выгляжу. Я потратил на этот образ годы. Длинные, до лопаток, волосы — буйство непослушных медных кудрей. Сегодня, из-за влажности, они были особенно пышными. Я собрал их в небрежный, но артистичный пучок, выпустив несколько спиралек обрамлять лицо. Зеленые глаза. Кожа у меня была бледной, что в сочетании с рыжими волосами делало меня похожим на какого-то странного, порочного херувима. И одежда. Стиль «old money», который я обожал. Темно-синие брюки, та самая кремовая кашемировая водолазка и идеально сидящий твидовый пиджак. Я выглядел как человек, который заблудился по пути на лекцию в Оксфорде и случайно попал на съезд лесорубов. — Герольд, — просияла Ирина, — это Рэймонд. Рэй, это Герольд. Я медленно подошел. Я натянул на лицо свою самую ослепительную, самую самовлюбленную улыбку — ту, которую я оттачивал годами. Флирт, сарказм и ноль тормозов. — Так это вы — тот самый «жених», из-за которого мою обожаемую Ирину унесло на край света? — промурлыкал я, мой голос был бархатным, с легкой хрипотцой. Я протянул ему свою бледную, длиннопалую руку. — Рэймонд Рэдхилл. К вашим услугам. Надеюсь, вы стоите того, чтобы променять цивилизацию на... это. Я обвел рукой пейзаж, не скрывая своего пренебрежения. Герольд моргнул. А потом он рассмеялся. Тот самый громкий, открытый смех. Он не смутился. Он не обиделся. Он пожал мою руку. Его ладонь была огромной, горячей и мозолистой. Как лапа медведя. — Рад наконец-то познакомиться, Рэймонд, — сказал он, его голос был низким и ровным. — Ирина о тебе столько рассказывала. И... — он улыбнулся Ирине, — ...надеюсь, что стою. По крайней мере, я буду очень стараться. «Оценка, — Критик достал блокнот. — Реакция на провокацию: пять из пяти. Не смутился. Не стал защищаться. Принял вызов с юмором. Искренний. И, что самое главное... — я почувствовал, как он смотрит на Ирину, — ...он ее обожает. Это видно». Моя собственная улыбка стала чуточку... теплее. Совсем чуть-чуть. — Что ж, Герольд, — сказал я, отпуская его руку. — Посмотрим. Спектакль только начинается. Но завязка... — я подмигнул ему, — ...мне нравится. — Пойдемте в дом! — Герольд подхватил наши чемоданы. — О, нет, нет! — я тут же выхватил у него свой дорогой кожаный саквояж. — Реквизит звезды неприкосновенен, дорогуша. Только я знаю, как правильно обращаться с моим гардеробом. Я прошествовал мимо него в дом. Дом был... милым. В самом худшем смысле этого слова. Пахло корицей, старым деревом и... уютом. «Скучно, — тут же резюмировал Критик. — Декорации "Идеальная американская семья". Бежевые стены. Деревянная мебель. Милые занавесочки. Боже, какая пошлость. Мне нужно что-то бархатное. И, возможно, немного позолоты». — Твоя комната наверху, Рэй, — сказала Ирина, ее глаза сияли от счастья. — Вторая дверь направо. Я поднялся по скрипучей лестнице. Комната была... еще более бежевой. Большая кровать, письменный стол, шкаф. Окно выходило на... сюрприз!... лес. — «Моя гримерка, — решил я. — Сгодится. Первым делом — сменим эти унылые занавески на что-то кроваво-красное. И нужно зеркало. Огромное. В полный рост. Как артист может готовиться к выходу без должного отражения?» Я бросил свой саквояж на кровать и подошел к окну. Дождь все шел. Лес стоял стеной. Тихий. Темный. Я был в ловушке. В ловушке из бежевых стен, мокрого мха и чужого счастья. Я услышал тихие шаги. В дверях стояла Ирина. — Ну как ты? — тихо спросила она. Герольд, к счастью, остался внизу. Я обернулся. Я посмотрел на нее. На эту маленькую, хрупкую женщину, которая была единственной причиной, по которой я все еще был в здравом уме. Моя маска «дьяволенка» на секунду спала. Я подошел и обнял ее. Крепко. Она удивилась, но тут же обняла меня в ответ. — Я в порядке, Ирa, — прошептал я ей в волосы. — Правда. Я отстранился, но продолжал держать ее за плечи. Я посмотрел ей в глаза. Мой взгляд был серьезным. — Он... хороший, — сказал я. Ее лицо залилось румянцем. — О, Рэй, он... — Он хороший, — повторил я. — Он простой, как эта фланелевая рубашка, но он настоящий. Он смотрит на тебя правильно. Я улыбнулся, но это была уже не улыбка театральной маски. Это была моя собственная. — Но, — добавил я, и мой голос стал ледяным, — запомни, дорогая. Я здесь. Я — твой главный критик и твой самый преданный поклонник. И если этот "Благородный Дикарь" хоть на секунду заставит тебя плакать... Я посмотрел в окно, на темный, мокрый лес. — ...я устрою такой финал, что этот городишко запомнит его надолго. С огнем, слезами и, возможно, показательной поркой. Ты меня поняла? Ирина рассмеялась, хотя в ее глазах стояли слезы. — Поняла, Рэй. — Вот и отлично, — я тут же вернул на лицо свою самую самовлюбленную ухмылку. — А теперь, будь добра, скажи мне, где в этой глуши можно достать приличный эспрессо? У меня завтра премьера в местном балагане — то есть, в школе. Я должен быть в форме. Моя публика ждет. Она покачала головой, улыбаясь, и вышла. Я остался один. Я снова посмотрел в окно. Лес смотрел на меня в ответ. «Что ж, — подумал я, расстегивая свой пиджак. — Публика ждет. Время подобрать костюм для завтрашнего выхода. Спектакль начинается».