Лисья Нора. Пламенное шоу.

***

Я проснулся от запаха. Влажная, почти кислая вонь мха и сырости просачивалась сквозь закрытое окно моей новой, уныло-бежевой «гримерки». «Утро в Мордоре, — пробормотал мой внутренний Критик, лениво потягиваясь. — Сцена: Спальня Героя. Освещение: отсутствует, заменено на вечный "Сумеречный Фильтр". Настроение: депрессивное, с нотками отчаяния. Какой прекрасный день для премьеры». Я выскользнул из-под одеяла. Мои ноги коснулись холодного пола. Премьера. Первый день в Старшей Школе Форкса. Я, Рэймонд Рэдхилл, должен был предстать перед новой, неискушенной, и, без сомнения, абсолютно безвкусной публикой. Я подошел к зеркалу. — О, милый, — промурлыкал я своему отражению, — ты выглядишь... трагически отдохнувшим. Это нужно исправить. Моя внешность была моим главным реквизитом. Мое проклятие и мое благословение. Длинные, до лопаток, волосы — буйство медной, огненно-рыжей проволоки, которая отказывалась подчиняться законам физики, особенно в этой влажности. Я недовольно цыкнул. Вчерашний небрежный пучок распался, превратив меня в дикого херувима, которого только что вытащили из кустов. Я посмотрел в свои зеленые глаза. «Так, артист, — голос Критика стал деловым. — Время входить в образ. Сегодня — твой дебют. Первый акт решает все. Они должны либо влюбиться в тебя, либо возненавидеть, либо, что еще лучше, — и то, и другое одновременно. Равнодушие — это смерть жанра». Я начал священнодействие. Гардероб. Мой единственный оплот цивилизации в этом море фланели. Я презрительно отодвинул джинсы. «Слишком... буднично». Я выбрал свой костюм с тщательностью хирурга.       Идеально отглаженные серые шерстяные брюки. Тонкая, как паутина, черная кашемировая водолазка, которая облегала меня, как вторая кожа. И поверх — тяжелый твидовый блейзер цвета темного шоколада. Стиль, который кричал об элитарности, о старых библиотеках и о том, что я, несомненно, лучше всех в этой комнате. «Браво, — одобрил Критик. — Контраст — основа драмы. Мы будем Оскаром Уайльдом на съезде лесорубов. Они будут в шоке». Я принялся за волосы. Это была битва, но я победил. Я собрал их в сложный, артистично-небрежный узел на затылке, выпустив несколько идеально завитых рыжих спиралек обрамлять лицо. Я — произведение искусства. Я подмигнул своему отражению. — Ну, дорогуша, — я натянул на лицо свою фирменную улыбку: медленную, самовлюбленную, обещающую грех и сарказм. — Время шоу. Я спустился вниз. Ирина уже суетилась на кухне. Она пахла ванилью и беспокойством. Она увидела меня и... замерла. — О, Рэй... — она прижала руки к груди. — Ты... ты выглядишь... — Сногсшибательно? Ослепительно? Греховно-прекрасно? — я подхватил тост с ее тарелки и картинно откусил. — Знаю, дорогая. Это мой крест. — Ты уверен, что... в этом? — она нервно кивнула на мой блейзер. — Может, что-то... попроще? — Попроще? — я изобразил такой ужас, что Ирина отшатнулась. — Ири, милая. "Попроще" — это для массовки. "Попроще" — это для тех, у кого нет... вот этого, — я обвел себя рукой. — Я — звезда. А звезда должна сиять. Не волнуйся. Я их ослеплю. Герольд, который пил кофе за столом, громко хмыкнул, но в его глазах был смех. Он, кажется, начинал привыкать к моему спектаклю. — Удачи, парень, — сказал он. — Удача — для бездарей, — подмигнул я ему. — Мне достаточно моего таланта.

***

Старшая Школа Форкса. «Боже, — простонал Критик, когда я припарковал свою старенькую, дребезжащую "Тойоту" (единственный убогий реквизит, который я был вынужден терпеть) на мокрой парковке. — Это... это же декорации из фильма категории "Б"! Посмотри на этот кирпич! Эта серость! Эта архитектурная депрессия! У них что, бюджет был три доллара и пачка сигарет?» Я выключил двигатель и несколько секунд сидел, собираясь с духом. — Так, Рэймонд, — сказал я себе. — Ты — луч света. Ты — фейерверк. Ты — единственная причина, по которой этот день не будет полным провалом. Помни это». Я открыл дверь. И вышел из машины. Тишина. Это было... восхитительно. Парковка была заполнена. Десятки подростков, одетых в одинаковые серые, синие и зеленые толстовки, джинсы и фланелевые рубашки, просто... замерли. Шепот прекратился. Смех оборвался. Я слышал, как ворона каркнула за милю отсюда. Все взгляды — десятки взглядов — устремились на меня. «Да, — промурлыкал Критик. — Вот. Вот оно. Софиты — на меня. Идеально». Я медленно, очень медленно, захлопнул дверь машины. Хлоп. Я поправил манжету блейзера. И я пошел. Я не шел. Я шествовал. Я двигался с ленивой, кошачьей грацией, которую репетировал годами. Бедра слегка покачивались. Подбородок был высоко поднят. Моя улыбка была на месте — ленивая, самовлюбленная, обращенная ко всем и ни к кому. Я был павлином на скотном дворе. Я был произведением искусства в музее сломанных граблей. Я слышал, как за моей спиной возобновился шепот, но теперь он был другим. «Кто это?», «Боже, ты видел его волосы?», «Это... это парень?», «Он что, из... кино?». Я упивался этим.       Кабинет администрации пах старыми бумагами и лимонным средством для мытья полов. Женщина за стойкой — миссис Коуп, судя по табличке, — выглядела так, будто ее прическу в последний раз трогали во времена Никсона. Я прислонился к стойке бедром, наклоняясь к ней с самым заговорщицким и флиртующим видом. — Доброе утро, милая, — пропел я, мой голос был низким и бархатным. Я одарил ее своей самой ослепительной улыбкой. — Я — Рэймонд Рэдхилл. Новенький. Ваше личное спасение от этой серости. Я здесь за своим... сценарием? Миссис Коуп моргнула. Ее очки съехали на нос. — ...сценарием? — Расписанием, дорогуша, — я подмигнул. — Список сцен, в которых я сегодня должен блистать. — А... — она покраснела. Покраснела! — Да. Да, конечно. Рэдхилл... Она зашуршала бумагами. — Этот цвет... — я задумчиво коснулся ее стола, — ...вашей блузки. Электрик. Такой смелый выбор для этого города. Он так подчеркивает ваш... энтузиазм. Она покраснела еще сильнее и судорожно протянула мне листок. — Вот. И... добро пожаловать в Форкс, мистер Рэдхилл. — О, зовите меня Рэймонд, — я взял листок, мои пальцы «случайно» скользнули по ее. — Или можете звать меня... просто «восхитительный». Я откликнусь. Я послал ей воздушный поцелуй и выплыл из кабинета.

***

Уроки были... репетицией. Я был не учеником. Я был катастрофой. На английском мистер Мейсон, пожилой уставший мужчина, спросил меня о Шекспире. — О, Вилли? — ответил я, картинно прижимая руку к сердцу. — Обожаю. Столько драмы! Столько страсти! Столько... плохо сидящих трико! Хотя, если честно, я всегда считал, что Гамлет был просто слишком зациклен на себе. Ему нужно было... расслабиться. Может, найти милого парня. Розенкранц был довольно симпатичным, вам не кажется? Класс замер. Мистер Мейсон уронил свой мел. На истории я флиртовал с парнем-спортсменом, который сидел рядом со мной. — Какой у тебя... крепкий... карандаш, — прошептал я ему. — Ты, наверное, так сильно любишь историю. Парень стал пунцовым и до конца урока сидел, глядя прямо перед собой, боясь пошевелиться. Я был ураганом. Я был ядовитым, сверкающим, флиртующим со всеми подряд (и с мальчиками, и с девочками, и даже с кактусом в кабинете биологии) вихрем. Учителя не знали, что со мной делать. Ученики не знали, как реагировать. Я был непредсказуем. Я был... великолепен. А потом... наступил обед. Столовая. «Ага! — Критик потер руки. — Главная сцена! Социальное поле битвы! Время оценить... местную труппу». Запах. Это был первый удар. Запах переваренных овощей, кислого молока и... отчаяния. — Фу, — прошептал я, беря поднос. — Обслуживающий персонал явно ненавидит свою работу. И зрителей». Я медленно пошел вдоль зала, сканируя столики. Вот они. «Спортсмены». Громкие, одинаковые, как кегли. Вот «ботаники». Уже уткнувшиеся в учебники. Вот «готы». Старательно мрачные. «Какой стандартный набор архетипов, — фыркнул Критик. — Никакой фантазии. Это что, кастинг из 80-х?» Я искал место. И тут я ее увидел. За столиком в одиночестве. Бледная, неловкая, темноволосая девушка. Она выглядела так, будто заблудилась по дороге на собственные похороны. «Хм, — прищурился Критик. — Вот и она. Наша... "Главная Героиня". Типаж: "Неловкая Серая Мышь". Одета... о, боги, кто ее одевал? Она что, ограбила магазин для лесорубов? Какая... скука. Явно не мой уровень». Я уже собирался отвернуться, как мой взгляд зацепился... за них. Они сидели в дальнем углу. И они... были невозможными. Тишина. Даже мой Критик на секунду заткнулся. А потом он ахнул. «Стоп. Снято. Перемотка. КТО. ЭТО. ТАКИЕ?» Они были не просто красивыми. Они были... неправильными. Они были слишком идеальными. Словно их создали в лаборатории по производству богов. Пятеро. Блондинка-валькирия. «Королева-Стерва. Очевидно. Но... какая стать. 10 из 10». Маленькая, похожая на эльфа. «Гиперактивная Пикси. Мило, но, держу пари, невыносимо болтлива». Блондин, который выглядел так, будто ему физически больно. «Страдающий Поэт. Вероятно, пишет плохие стихи о смерти. Ску-ка». Бронзововолосый. «Главный Герой-Любовник. Брови... просто трагедия. Слишком много страдания». И... последний. О. «...О, — выдохнул мой Критик, и в его голосе впервые прозвучало... заикание. — А... а это...» Он был огромным. Не просто качком, как те потные обезьяны за тем столиком. Он был... горой. Идеальной, высеченной из мрамора горой. Темные вьющиеся волосы. Лицо, как у римского бога. И... он смеялся. Он что-то рассказывал блондинке-валькирии, и его смех, даже отсюда, казался... неприличным. Он был похож на бога силы, которому на секунду стало весело. «...Вот это... — промурлыкал Критик, приходя в себя. — ...это "Прекрасный Громила". Мой любимый типаж. Он выглядит так, будто может сломать тебя пополам... и, боже, ты будешь ему за это благодарен». Я замер, не в силах отвести взгляд. И в этот момент он — Громила — поднял голову. Он почувствовал мой взгляд. И он посмотрел на меня. Он перестал смеяться. Он... улыбнулся. Не так, как я. Не флирт. Не сарказм. А широкой, открытой, *веселой* улыбкой. Он... подмигнул мне. «...Он... — Критик поперхнулся. — ...он только что...» Стол замолчал. Все пятеро. Все пятеро невозможных, идеальных, мраморных богов смотрели. Прямо. На. Меня. «Так, — мой мозг внезапно заработал с пугающей ясностью. — Вот и они. Главная труппа. Звезды этого балагана. "Слишком Идеальные, Чтобы Быть Настоящими"». Я посмотрел на них. Я посмотрел на «Серую Мышь» Беллу (я услышал, как кто-то назвал ее имя). Я посмотрел на бронзововолосого "героя" (Эдварда), который теперь с невыносимой тоской пялился на эту мышь. И я понял. «О, нет, — простонал я про себя. — Нет, нет, нет, нет, нет». «Что? — спросил Критик. — Он горячий!» «Ты не понимаешь!— заорал я на него. — Посмотри! Бледная, неловкая новенькая. Таинственный, страдающий, идеальный красавчик. Они... они смотрят друг на друга! Это... это же...» «...завязка, — прошептал Критик. — Романтическая...» «ЭТО КЛИШЕ! — взвыл я. — Это самый избитый, самый банальный, самый скучный сценарий в истории! "Таинственная Любовь в Маленьком Городке"! У-у-у! Я почувствовал почти физическое отвращение. Я? Рэймонд Рэдхилл? Я буду смотреть на это? На эти томные вздохи? На эту затянутую драму? «Я отказываюсь, — решил я мгновенно. — Я не буду. Я не буду даже второстепенным персонажем в этом убогом спектакле. У меня есть свой! С блэкджеком и флиртом!» Я посмотрел на стол Калленов. Они все еще смотрели на меня. Ждали. Оценивали. Особенно он. Громила. Эмметт. Его улыбка все еще играла на губах. «Он думает, что я присоединюсь к их драме? Он думает, что я буду еще одним зрителем? Никогда». Я демонстративно, так, чтобы они видели, закатил глаза. Я развернулся к ним спиной. И я пошел. Я пошел не к «готам». Не к «спортсменам». Я пошел... к столику «ботаников». К той самой Анджеле Вебер и ее компании, которые выглядели так, будто сейчас упадут в обморок. Я остановился у их стола. — Добрый день, мои маленькие гении! — пропел я, одаривая их своей самой ослепительной, самой фальшивой и самой флиртующей улыбкой. — Вы не возражаете, если к вашему пиршеству интеллекта присоединится... немного чистой, незамутненной красоты? Анджела Вебер уронила вилку. — Я... мы... — Прекрасно! Я так и знал, что вы не откажете! — я грациозно опустился на стул, картинно отставив мизинец, прежде чем взять свою (омерзительную) вилку. Я чувствовал, как пять пар ледяных глаз сверлят мне спину. Я чувствовал его взгляд. Тяжелый, удивленный, но все еще... веселый. Я проигнорировал его. «Пусть играют в свою трагедию, — сказал я Критику, подмигивая шокированной Анджеле. — А мы... мы устроим здесь... комедию. И, клянусь, наш спектакль будет намного, намного интереснее».