Лисья Нора. Пламенное шоу.

***

Первые несколько недель в Форксе были... репетицией. Я отыгрывал свою роль «Загадочного и Порочного Дебютанта» с непревзойденным мастерством. Школа была моей сценой, ученики — моей сбитой с толку массовкой, а учителя — беспомощными суфлерами, которые давно потеряли нить повествования. «Браво, Рэймонд, — мурлыкал мой внутренний Критик, пока я шел домой после очередного утомительного дня. — Ты — хит сезона! Посмотри, как они шепчутся. Посмотри, как они боятся подойти. Ты — экзотический ядовитый цветок в их унылом огороде. Мы сорвали банк!» Я был в восторге от себя. Я флиртовал с капитаном футбольной команды, пока тот не стал цвета переспелого томата. Я довел учительницу химии до нервного тика, сравнив ее лекцию о валентности с «плохо поставленной трагедией». И я, разумеется, продолжал демонстративно игнорировать «Главную Драму» — томные, страдальческие переглядывания между «Героиней-Катастрофой» Беллой Свон и ее личным «Бронзовым Богом» Эдвардом Калленом. Их столик в столовой был эпицентром такой густой, такой банальной тоски, что у меня пропадал аппетит. «Серьезно, — фыркал Критик, — они собираются просто сидеть и пялиться друг на друга весь семестр? Какая слабая драматургия! Никакого действия! Никакой страсти! Им срочно нужен новый режиссер. То есть, я». Я держался подальше. Их скучный спектакль не должен был бросать тень на мой искрометный фарс. Моей единственной проблемой был дождь. Он не прекращался. Никогда. Это был не драматический, шекспировский ливень. Это была унылая, мелкая, всепроникающая морось, которая портила мне волосы, пачкала мои идеальные ботинки и пропитывала воздух запахом гнили. Именно из-за этого дождя и рухнули мои декорации. Я шел из школы. Я отказался от предложения Ирины забрать меня — пикап Герольда был слишком... унизителен для моего образа. Я предпочел пройтись пешком, укрывшись под большим черным зонтом, похожий на готического аристократа на прогулке. Я шел по тротуару главной улицы. «Какая убогая сценография, — сетовал Критик, разглядывая витрину хозяйственного магазина. — Грабли. Серьезно? Это их центральная композиция? Грабли? Боже, забери меня отсюда. Куда-нибудь, где есть хотя бы неоновая вывеска...» Я был так поглощен своим внутренним монологом, что не заметил. Участок тротуара, покрытый не просто водой, а скользкой, предательской пленкой мха. Я ступил на него. Мой ботинок из тонкой кожи, созданный для паркета, а не для джунглей, потерял всякое сцепление. «...и, может быть, приличный...» — монолог Критика оборвался. Произошло нечто ужасное. Неграциозное. Я потерял равновесие. Мои руки взметнулись в воздух в совершенно нелепом, нетеатральном жесте. Зонт улетел. «НЕТ! — взвизгнул мой мозг. — НЕ...» Я падал назад. Я ничего не мог сделать. А потом — удар. Мой затылок встретился с кромкой бетонного бордюра. Звук. Не громкий. Глухой, влажный, окончательный. КРЭК. Мир не погас. Он... треснул. Яркая, ослепительная, белая боль взорвалась у меня в черепе. Я почувствовал вкус. Медь. Кровь. А потом — ничего. «...Антракт», — успел прошептать Критик, прежде чем занавес рухнул. Я очнулся от запаха. Нашатырь. И... дешевые духи. Что-то вроде «Бабушкиной Сирени». — ...вот так, милый. Дыши. Я закашлялся, инстинктивно отмахиваясь от едкой вони. — ...фу... какая... пошлость... — прохрипел я. Я открыл глаза. Размытое, флуоресцентное пятно над головой. Я лежал на чем-то, пахнущем винилом. Кабинет школьной медсестры. «Какое... унижение, — простонал Критик. — Не больница. Не шикарная частная палата. А школьная медсанчасть. С линолеумом. Я опозорен». — О, очнулся! — Медсестра, крупная женщина в свитере с оленями, облегченно выдохнула. — Ну и напугал ты нас, сынок. Мистер Адамс нашел тебя на тротуаре. Ты сильно приложился затылком. Она посветила мне в глаза фонариком. Я зашипел. — Зрачки в норме. Как тебя зовут? — Рэймонд, — прошипел я. — Рэймонд Рэдхилл. И если вы не уберете этот... прожектор... от моего лица, я не гарантирую вашу безопасность. — О, да ты в порядке, — проворчала она, убирая фонарик. — Характер на месте. Я уже позвонила твоей опекунше. Она уже едет. Ирина. Она влетела в кабинет через пять минут. Ее лицо было белым, как мел. — Рэй! О, Боже, Рэй! Она бросилась ко мне, ее руки дрожали. — Ира, дорогая, — я попытался сесть, но мир качнулся. — Успокойся. Не создавай сцену. Я... я в порядке. Просто... небольшой... сценарный сбой. — Сотрясение, — констатировала медсестра. — Ему нужен покой. И чтобы его кто-то... присмотрел. Он может быть дезориентирован. — Конечно, — Ирина уже кутала меня в свой кардиган. Поездка домой была туманом. Ирина что-то говорила. Герольд. Врачи. Я ничего не слышал. В моей голове был только белый шум. Она уложила меня в постель. В мою бежевую, унылую комнату. — Отдыхай, Рэй, — прошептала она, ее глаза были полны слез. — Просто... поспи. Я принесу тебе бульон. Она дала мне какие-то таблетки. Обезболивающее. Я проглотил. Она закрыла дверь. Я остался один. В тишине. В сером, сумеречном свете Форкса. Я закрыл глаза. Головная боль была... нет, это была не боль. Это был... раскол. Я провалился в сон. Или... не в сон.

***

Это началось как шум. Не тиканье часов. Не дождь. Другой шум. Шум... города. Сирены. Далекий гул машин. Тысячи голосов. «...что за...» Я попытался открыть глаза. Но я не был в своей комнате. Я стою на платформе метро. Запах. Озон, горячий металл, мокрая шерсть, моча. Я. Я смотрю на свои руки. Они... другие. Старше. Грубее. Короткие ногти, без маникюра. Я. Я смотрю на экран ноутбука. Зеленые строчки кода. Я... понимаю их. Я — программист. «КТО ЭТО?! — взвизгнул Критик в моей голове. — КТО. ТЫ. ТАКОЙ?! УБЕРИ РУКИ ОТ МОЕГО МОНОЛОГА!» «Меня... — подумал другой голос. Уставший. Циничный. — ...зовут Алекс. Алекс Чен. И я... кажется... умер». «УМЕР?! — Критик впал в истерику. — Что за чушь! Это моя история! Ты — галлюцинация! Ты — побочный эффект от сотрясения!» «Я поскользнулся, — продолжал голос Алекса, и воспоминание было таким же ясным, как запах нашатыря. — Я бежал, чтобы успеть на поезд. Мокрые ступеньки. Я... поскользнулся. И ударился затылком. Точно... точно, как...»

БУМ.

Две жизни. Два воспоминания. Удар о бордюр в Форксе. Удар о ступеньку в Нью-Йорке. Они... слились. Они наложились друг на друга, как две прозрачные пленки, создавая одно, ужасающее, новое изображение. В мою голову хлынуло. Не просто воспоминания. Жизнь. Двадцать шесть лет. Двадцать шесть лет жизни Алекса Чена. IT-специалист. Сирота. Одиночка. Любитель саркастичных шуток. «...о, так вот, откуда это...» Любитель... фантастики. Научной фантастики. Фэнтези. И... «...о, нет...» ...идиотских, блестящих, *подростковых романов. Я резко сел в кровати. Я был Рэймонд. Моя комната. Мои рыжие волосы (я схватил их). Мое тело. Но в моей голове... был Алекс. Нет. Я был Алексом. Я был Рэймондом. Я был... обоими. «Это... — Критик дрожал. — Это... реинкарнация? Серьезно? Какая... какая пошлая, эзотерическая чушь! Это... это так... не стильно!» Я умер. Я, Алекс Чен, умер, ударившись головой в метро. И я... родился заново. Как Рэймонд Рэдхилл. Я... попаданец. Я вспомнил это слово. Из... из книг. Которые читал Алекс. «О, Боже. Я — персонаж книги».* Паника. Холодная, липкая, не-театральная паника схватила меня за горло. Я умер. И я здесь. Где... здесь? Я посмотрел в окно. Форкс. Штат Вашингтон. Город вечного дождя. «Алекс читал... он читал... — лихорадочно думал я. — Он читал ту... дурацкую... книгу. Ради смеха. С коллегами. Они смеялись над... блестящими вампирами...» ...блестящими... Я замер. Я вспомнил. Столовая. Угол. Пять. Идеальных. Невозможных. Мраморных. Статуй. «...какая... мраморная массовка...» — сказал мой Критик. Я вспомнил их кожу. Бледная. Слишком бледная. Я вспомнил их глаза. Странные. Золотистые. Я вспомнил их неподвижность. Я вспомнил «Главную Героиню-Катастрофу». Бледная. Неловкая. Белла Свон. Имя... ...Свон. Я вспомнил «Бронзового Бога», который пялился на нее. Эдвард. Я вспомнил его. Того, который подмигнул мне. Огромного. Веселого. Эмметт. Эдвард. Эмметт. Элис. Розали. Джаспер. Каллены. Форкс. Белла Свон. Каллены. Дождь. Вампиры. «Нет, — прошептал я вслух. Комната, казалось, вращалась. — Нет. Нет, нет, нет, нет, нет. Это... это не может быть. Это... это слишком...» «...идиотски, — закончил Критик, его голос был полон смертельного ужаса. — Это... это не просто "попаданец". Это попаданец... в плохую литературу! В подростковый роман! В... в...» Я посмотрел на свои дрожащие руки. Я, Алекс-Рэймонд, аристократ, интеллектуал, сноб... Я застрял в самом известном, самом высмеиваемом, самом безвкусном вампирском романе 21-го века. Моя жизнь — это не просто спектакль. Это... плохой спектакль. С дешевыми спецэффектами и ужасными диалогами. Я упал обратно на подушки. Я закрыл лицо руками. — Я в «Сумерках». Я сказал это вслух. Истерический, неконтролируемый смех вырвался из моей груди. — Я. В. «Сумерках». «...Черт, — прошептал Критик. — Ну, по крайней мере... — он на секунду задумался. — ...по крайней мере, тот большой... Эмметт... ...он все еще очень горячий». Я рассмеялся сильнее, и смех этот был на грани с рыданиями. Мой мир был разрушен. И отстроен заново. И новые декорации... ...были просто ужасны.