Лисья Нора. Пламенное шоу.

***

Я лежал. Неподвижно. Истерический смех, мой единственный спасательный круг в этом море безумия, схлынул, оставив после себя оглушительную, мертвую тишину. Он ушел, и на его место пришло... осознание. Холодное, липкое, как погребальный саван. Я. В. «Сумерках». «…Черт, — прошептал мой Критик. Его голос дрожал. Он больше не был напыщенным театралом. Он был в ужасе. — Это… это не просто дурная пьеса, Рэймонд. Это… это графомания. Это подростковая, блестящая, ванильная графомания. Нас заперли… в фанфике». Комната, до этого просто «бежевая» и «унылая», теперь казалась… зловещей. Каждый предмет в ней был реквизитом из спектакля, который я не выбирал. Этот убогий письменный стол. Этот стул. Этот шкаф. Они знали. Весь этот мир знал, что он — фальшивка, и только я один до этого момента отыгрывал свой собственный, дурацкий фарс. Я закрыл глаза. Голова гудела после удара. «Это сон, — попытался я убедить себя. — Это просто... сложная, идиотская галлюцинация, вызванная сотрясением. Я сейчас усну, а проснусь уже Алексом Ченом в своей нью-йоркской квартире, и…» «Алекс Чен мертв», — ледяным шепотом напомнил мне Критик. Я умер. Я — это Рэймонд. И Рэймонд — в «Сумерках». Вместе с Беллой Свон. Вместе с Эдвардом Калленом. Вместе с… Эмметтом. «О, Боже. Тот большой… тот, который подмигнул… он вампир. Он… он ест людей. Ну, ладно, не людей. Оленей. Но он все равно… мертвый». Меня начало подташнивать. Я лежал, пытаясь заставить свой мозг работать. «Так. Сценарий, — лихорадочно думал я. — Я знаю сценарий. Алекс читал. Я… то есть… ОН… читал. Белла приезжает. Влюбляется. Вампиры играют в бейсбол. Приходят плохие вампиры. Охота. Балетная студия. Яд. Бла-бла-бла. Скучно. Но… опасно». Мой первый инстинкт был инстинктом актера, попавшего не на ту сцену: «Держаться подальше от софитов». Я не должен с ними разговаривать. Ни с Беллой, ни с Калленами. Я буду массовкой. Я буду тем саркастичным, прекрасно одетым парнем, который сидит в углу и отпускает язвительные комментарии. Я буду зрителем. Я просто… пережду. Пережду этот акт, пережду эту пьесу. Окончу школу и свалю отсюда. В Нью-Йорк. Или в Париж. Куда-нибудь, где нет вампиров и вечного дождя. «Гениально, — одобрил Критик. — Низкий профиль. Мы — тень. Мы — швейцарская нейтральная территория. Мы…» И тут я это почувствовал. Сначала это был жар. Не тот жар, что от простуды. Не липкий, поверхностный. Это был глубокий, сухой, внутренний огонь. Словно кто-то разжег печь у меня в груди, и жар медленно начал разливаться по венам. Я сбросил одеяло. Простыни были сухими. Но я… горел. Изнутри. — Что за… — пробормотал я. Я приписал это к шоку. Травме. Но жар не проходил. Он усиливался. Словно моя кровь начала медленно... закипать. «…очень странно, — нервно заметил Критик. — Может, у нас аллергия на плохие сюжеты?» А потом… ударили звуки. До этого момента моя комната была тихой. Я слышал только дождь. Пат-пат-пат. Унылая морось. Теперь… Это была не морось. Это была канонада. Я слышал, как каждая отдельная капля врезается в стекло моего окна. Я слышал, как другая капля ударяется о крышу. Я слышал, как третья разбивается о лист дерева за окном. Я слышал дерево. Я слышал, как ветер, легкий бриз, шевелит его ветки. Я слышал, как скрипит деревянная балка у меня над головой. Кррррр. Я слышал… Мои часы на тумбочке. Они не тикали. Они орали. Они били по моим барабанным перепонкам, как молотки. Я зажал уши руками. Это не помогло. «Что… что происходит?! — взвизгнул я про себя. — Выключите это! Сделайте тише!» Я слышал… дом. Я слышал, как гудит холодильник. Внизу. На первом этаже. Я слышал, как Ирина… О, Боже. Я слышал ее. Она была на кухне. Я слышал, как она поставила чашку на блюдце. Клинк. Я слышал, как она тихо вздохнула. Я слышал ее шаги по линолеуму. Я слышал, как бьется ее сердце. Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум. Медленно. Тепло. Живое. Это было невыносимо. Это было слишком громко. Я вскочил с кровати. И тут же рухнул обратно, схватившись за голову. Запахи. Как только я сел, мир превратился в ольфакторный кошмар. Это был уже не просто «запах сырости». Я чувствовал плесень. Микроскопическую. В углу, под подоконником. Я чувствовал пыль. Каждую отдельную пылинку, лежащую на моих книгах. Я чувствовал краску на стенах. Старую, с нотками свинца. Я чувствовал клей, которым был склеен мой паршивый ДСП-шный стол. И… снизу. Сквозь два этажа. Я чувствовал запах ванили. Это была Ирина. Ее лосьон для рук. И… Куриный бульон. Слабый, но отчетливый запах вареной курицы, соли и укропа. Меня чуть не вырвало. «Это… это… — Критик задыхался. — Это… отвратительно! Это… пошло! Так… негигиенично*! Я чувствую все!» Я был в ловушке. В тюрьме из звуков и запахов. Мир был слишком близко. Слишком реальным. Я был оголенным нервом. И я был зол. Это был третий симптом. Агрессия. Она поднялась вместе с жаром. Иррациональная, кипящая, дикая ярость. На что? На все. Я был зол на часы. — Заткнись! — прорычал я. Я схватил их с тумбочки и со всей силы швырнул в стену. Они разлетелись на куски. Тишина. На одну благословенную секунду. Но потом я услышал, как маленькая шестеренка скатывается под кровать. Я был зол на обои. На их унылый бежевый цвет. Я был зол на дождь. Я был зол на себя. Я чувствовал себя… загнанным. Как будто я был в клетке. Эта комната… она была слишком маленькой. Стены давили на меня. Я хотел… ударить. Я хотел сломать. Я хотел бежать. Я стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Мои руки дрожали. Я горел. Я все слышал. Я все чувствовал. И я был в ярости. «Что… — я прижал руки к голове. — Что… со мной… происходит…» И тут… Память Алекса. Не просто «Я в "Сумерках"». А детали. «…Джейкоб Блэк, — прошептала память. — Резервация. Квилеты…» Книга. Вторая. «Новолуние». Белла в депрессии. Джейкоб… меняется. Он внезапно вырастает. У него… жар. Постоянный. Его кожа горит. Он… злится. Он срывается на Беллу. Он дерется со своими друзьями. Он… «…нет…» Он становится… «…нет, нет, нет…» …оборотнем. Мои глаза расширились. Я посмотрел на свои руки. «Жар…» Я прислушался. «Обострение чувств…» Я почувствовал прилив ярости. «Агрессия…» «Это… это оно, — понял я с ледяным, тошнотворным ужасом. — Это симптомы. Симптомы пробуждения…» Вампиры. Каллены. «Триггер! — память Алекса была безжалостной. — В книгах говорилось… их ген активируется… когда поблизости вампиры. Холодные. Чтобы… защитить…» Я приехал в Форкс. Я был в одной школе с ними. Я был в одной столовой. Я… активировал это. Я… Я стану… оборотнем? «Оборотнем?! — взвизгнул мой Критик, и в его голосе прозвучали ноты такой истерики, какой я еще никогда не слышал. — НЕТ! НЕТ! Я ПРОТЕСТУЮ! Я НЕ БУДУ!» Я бросился к зеркалу. Я уставился на свое отражение. Бледный, утонченный Рэймонд. С идеальным пучком волос. В своей пижаме. «Это… — я смотрел на свое тело. — …это тело…» Я вспомнил их. Квилетов. В книгах. В фильмах. Огромные. Размером с лошадь. С гигантскими клыками. С… мехом. «ОГРОМНАЯ! — вопил Критик. — БЛОХАСТАЯ! ВОНЮЧАЯ! СОБАКА!» Это был не страх. Не совсем. Это было… отвращение. Это было унижение. Я, Рэймонд Рэдхилл? Который тратил часы на подбор идеального твидового пиджака? Который презирал все, что было неэлегантным, неграциозным, грязным? Я?! Я буду бегать на четвереньках?! В ГРЯЗИ?! Я буду пахнуть… как мокрая псина?! «НЕТ! — я ударил кулаками по комоду. — Я ОТКАЗЫВАЮСЬ! ЭТО… ЭТО… ВУЛЬГАРНО! ЭТО НЕ СТИЛЬНО! ЭТО…» «Это… наша роль, — прошептал Критик, оседая на пол. — Нас… нас взяли на роль…животного. Нас не взяли на роль таинственного, элегантного вампира. Нас не взяли даже на роль трагического любовника. Нас взяли на роль… собаки». Жар усилился. Я чувствовал, как мои мышцы гудят. Как будто они… растут. Я посмотрел на свою руку. Она дрожала. Или… она вибрировала? — Нет… — прошептал я. — Пожалуйста… нет… Я не боялся умереть. Я уже умер. Я не боялся вампиров. Они были, по крайней мере, элегантны в своем роде. Но это… Стать… животным? Потерять… себя? Потерять свой стиль? Это было хуже смерти. Я снова услышал часы. Точнее, их обломки под кроватью. Ярость. БЕЖАТЬ. КЛЕТКА. СЛИШКОМ МАЛО. — Нет… — прошептал я, пятясь к стене. — Я не буду… я не… Я горел. Я горел заживо. И я знал, что это только начало. Я знал, что скоро… очень скоро… Это случится. Я посмотрел в окно. На темный, мокрый, бесконечный лес. «Я не хочу…» Но это было уже неважно. Сценарий был написан. Моя роль была утверждена. И я, черт возьми, ничего не мог с этим поделать.