Лисья Нора. Пламенное шоу.

***

      Мир сузился до размеров моего дома. До скрипа половиц под ногами Ирины. До стука ее сердца, которое я слышал сквозь два этажа, как набат. «Итак, — прошептал мой внутренний Критик, его голос был тихим, лишенным обычной бравады. Он сидел в самом темном углу моего сознания, нервно теребя воображаемый бархатный занавес. — Акт третий: Осада. Декорации: Наш маленький, уютный дом, превратившийся в… мышеловку. Главный герой (это мы)… кажется, превратился в… сыр». Прошло несколько дней с той ночи. С ночи бейсбола, грозы и… их появления. Кочевники. Джеймс. Виктория. Лоран ушел, бросив Калленам предупреждение, как кость собаке. Но ищейка и его рыжая тень остались. Где-то там. В этом бесконечном, мокром лесу. Они охотились. Я знал это. Не только потому, что память Алекса кричала об этом, цитируя строки из дурацкой книги. Я чувствовал это. Мои новые, проклятые чувства, которые превратили мою жизнь в сенсорный ад, теперь стали моим единственным радаром. Мир за пределами стен этого дома был… напряжен. Воздух вибрировал от невысказанной угрозы. Лес, который раньше казался просто «зеленым» и «мокрым», теперь казался… наблюдающим. Каждый шелест листа, каждый крик птицы звучал, как предупреждение. Или… как шаг хищника? Я был в ловушке. В ловушке из страха и… знания. Я знал, кто такой Джеймс. Я знал, на что он способен. Я знал, что он — ищейка, одержимый охотой, игрой. И я знал, что в ту ночь он учуял два следа. Белла Свон. Ее сладкий, манящий, человеческий запах. Каноничная цель. И… я. Лис. Неизвестное. Аномалия. Запах озона, мускуса и чего-то еще, что даже я сам не мог определить. Каллены были сосредоточены на Белле. Это было очевидно. Я не видел их так часто, как раньше — Эмметт больше не «случайно» появлялся у моего шкафчика, его розы прекратились, — но я чувствовал их. Их холодное, напряженное присутствие ощущалось по всей школе, как статическое электричество. Эдвард, как я и предсказывал (опираясь на память Алекса), превратился в тень Беллы. Он не отходил от нее ни на шаг. Его лицо было мраморной маской страдания и… ярости. Он был телохранителем своей запретной любви. Элис… я видел ее пару раз. Она выглядела измученной. Ее огромные глаза были полны теней. Она постоянно смотрела в пустоту, пытаясь поймать ускользающее будущее, пытаясь увидеть его — Джеймса. Но ищейка был слишком непредсказуем. Или… она была слишком отвлечена? Отвлечена мной? Тем слепым пятном, которым я был для ее дара? Остальные… они были как призраки. Появлялись и исчезали. Я знал, что они патрулируют. Охраняют свои границы. Защищают Беллу. Они были заняты. Заняты каноном. А я? Я был вне канона. Я был сноской, которую никто не заметил. Кроме… ищейки. И это пугало меня до тошноты. Моя единственная цель была — Ирина. Она была моим солнцем. Моим якорем. И моей ахиллесовой пятой. Она смотрела на меня с тревогой, видя мою бледность, мою нервозность, мои темные круги под глазами. Она думала, что это — последствия сотрясения. Что я все еще не оправился от «падения». Она окружала меня заботой. Готовила бульоны (которые пахли для меня теперь, как труп). Спрашивала, как я себя чувствую. Умоляла больше отдыхать. А я… я лгал. Я улыбался своей самой фальшивой улыбкой. Я отпускал свои самые несмешные шутки. Я делал вид, что все в порядке. «Спектакль должен продолжаться, — шептал Критик. — Она — твой главный зритель. Она не должна видеть… монстра за кулисами». Но я не мог расслабиться ни на секунду. Я был как натянутая струна. Каждый звук за окном заставлял меня вздрагивать. Скрип ветки. Шум проезжающей машины. Соседская собака залаяла? Это он?! Я сидел у окна часами, глядя в темноту леса, пытаясь уловить его запах. Запах пыли и гнилой сладости. Я прислушивался. К каждому шороху. Я стал параноиком. — Рэй, милый, ты совсем не ешь, — сказала Ирина однажды вечером, ставя передо мной тарелку с чем-то (я даже не смотрел, что это). Ее голос был полон беспокойства. — Может, все-таки стоит еще раз показаться доктору Каллену? Он был так… добр. «ДОКТОРУ КАЛЛЕНУ?! — взвизгнул Критик. — Она предлагает нам пойти на прием… к ГЛАВНОМУ ВАМПИРУ?! Боже, какая ирония!» — Нет, Ири, — я заставил себя улыбнуться. — Правда. Все хорошо. Просто… аппетита нет. Погода, наверное. Слишком… мокро. — Ты уверен? Ты такой бледный… — Я всегда бледный, дорогая, — я попытался пошутить. — Это аристократизм. Или… недостаток солнечного света в этом проклятом городе. Я видел, что она не поверила. Но она не стала настаивать. Я чувствовал себя загнанным. Запертым в этом доме, который больше не казался безопасным. Лис внутри меня выл. Он требовал действия. Превратиться. Бежать. Патрулировать. Защищать. Но я не мог. «Если я выйду… — думал я, глядя на темную кромку леса. — Если я снова стану лисом… он учует меня. Он поймет, что я — здесь. Рядом с ней. И тогда…» Тогда этот дом перестанет быть просто «мыслью» для него. Он станет целью. Я должен был оставаться человеком. Я должен был быть тихим. Невидимым. «Низкий профиль, — шептал Критик. — Мы — тень. Мы — статист. Пусть главные герои разбираются со своим злодеем. Наша сцена — здесь. В безопасности». Но я не чувствовал себя в безопасности. Я чувствовал себя… наживкой.

***

Джеймс. Он двигался по лесу, как призрак. Бесшумно. Быстро. Его босые ноги не оставляли следов на мокрой земле. Он был чистым инстинктом. Ищейкой. Мир для него был симфонией запахов. И сейчас он слышал два основных лейтмотива. Первый — сильный, сладкий, человеческий. Он шел от городка. От школы. От одного конкретного дома, окруженного запахом… холодных. Запах Беллы Свон. Он был прост. Понятен. Он обещал легкую, восхитительную охоту. И… игру. Игру с ее защитниками. С этим златоглазым кланом, который возомнил себя… другим. Он усмехнулся. Люди — еда. Вампиры — либо союзники, либо соперники. Эти… были смешны. Играть в людей? Защищать их? Какая слабость. Но был и второй запах. Тот, что он учуял на поляне во время грозы. Лис. Этот запах был… другим. Он был слабым. Ускользающим. Словно сам источник пытался спрятаться, затаиться. Но он был здесь. В этом лесу. И он был… неправильным. Он не был похож ни на один запах, который Джеймс когда-либо встречал за свои триста с лишним лет. Не человек. Не вампир. Не волк (о, он знал запах волков — мускусный, злой, пахнущий мокрой псиной и луной). Это было что-то… древнее? Хитрое. Пахло озоном, как сама гроза, медью (не кровью, а… металлом?) и… чем-то острым, почти… пряным. И оно было теплым. Живым. И оно думало. Джеймс почувствовал это в ту секунду, когда их взгляды встретились. Это было не просто животное. Это был разум. Испуганный, но… дерзкий. Этот запах… он интриговал Джеймса. Он будоражил его так, как не будоражил ни один человеческий запах. Человек — это еда. Предсказуемая. Легкая. А это… это была загадка. Это был вызов. Виктория, следовавшая за ним, как рыжая тень, была нетерпелива. — Мы теряем время, Джеймс, — прошипела она, ее алые глаза сверкали во тьме. — Та девчонка… она близко. Я чую ее страх. И ее защитников. Давай покончим с этим. Поиграем с ними. — Тихо, — пробормотал Джеймс, снова принюхиваясь. Запах лиса был слабым, но он был… здесь. Где-то рядом с городом. Он стоял на перепутье. Два следа. Один — ясный, сильный, ведущий к предсказуемой, но кровавой игре с Калленами и их человеческой игрушкой. Другой — слабый, странный, ведущий к… неизвестности. Что выберет ищейка? Легкую добычу? Или… интересную? Джеймс улыбнулся. Зачем выбирать? Можно получить и то, и другое. — Ты права, Вики, — сказал он, поворачиваясь к ней. Его алые глаза горели предвкушением. — Сначала… поиграем с холодными. Девчонка — идеальная приманка. Мы выманим их. Разделим. Повеселимся. Виктория облизнулась. — А потом? — спросила она, зная его. Зная, что он не забыл тот, другой запах. — А потом, — Джеймс снова посмотрел в сторону города, туда, где слабый, дразнящий запах лиса смешивался с запахом людей, — …я займусь… десертом. Этим… маленьким, теплым… секретом. Я хочу узнать, что это такое. И… — он усмехнулся, — …какое оно на вкус. Он принял решение. Белла Свон — это закуска. Это способ развлечься, разозлить этих самодовольных Калленов. Это игра. А Лис… Лис — это главное блюдо. Это охота. Настоящая охота на нечто новое, нечто уникальное. — Идем, — сказал он. — Время… расставить ловушки.

***

Я почувствовал это. Резкое… изменение. Я сидел у себя в комнате, глядя в окно. Была почти полночь. Ирина давно спала. Запах пыли и гнилой сладости… он отдалился. Он сместился. На север. В сторону… дома Беллы? «Он выбрал, — понял я с ледяным уколом страха. — Он выбрал… ее». Часть меня почувствовала… облегчение. Он идет за ней. За каноном. Значит… он оставит меня в покое? Но другая часть… «Нет, — прошептал Критик. — Не обманывай себя. Он — ищейка. Он не забудет. Он просто отложил тебя. На потом». Я чувствовал себя… виноватым. Я знал. Я знал, что произойдет. Балетная студия. Звонок. Ловушка. Я мог бы… предупредить? Кого? Калленов? Сказать им: «Эй, ребята, кстати, я знаю ваш секрет, а еще я знаю секрет Джеймса, потому что я из другого мира… и, да, я еще и лис-пирокинетик. Кофе?» Они бы упекли меня в психушку. Или… убили. «Низкий профиль, — напомнил я себе. — Тень. Статист». Я не мог вмешиваться. Это слишком опасно. Для меня. Для Ирины. Я смотрел в окно. Гроза утихла. Остался только нудный, мелкий дождь. Я чувствовал, как Каллены пришли в движение. Их холодные запахи сместились, сконцентрировались вокруг дома Свонов. Они готовились. А я… я был здесь. Один. В своей клетке. Ждал. «Но… чего я жду? — спросил я себя. — Жду, пока он убьет Беллу? Жду, пока Каллены убьют его? Или жду, пока он… вернется …за мной?» Я не знал. Я был просто… статистом. В чужой пьесе. И я ненавидел это. Я ненавидел свою беспомощность. Я ненавидел свой страх. Я хотел… действовать. Я хотел… гореть. Я посмотрел на свои ладони. «Нет, — сказал я себе. — Скрывать. Контроль». Но искушение… оно было почти невыносимым. Искушение… вмешаться. Искушение… изменить сценарий. «…пока нет, — решил Критик. — Пока… мы ждем. В тени. Наш выход… еще впереди». Но я знал. Я чувствовал это своим лисьим нутром. Мой выход был близок. И когда он настанет… …занавес поднимется над моим спектаклем. И он будет… огненным.

***

Мир надел маску. Хрупкую, фальшивую маску нормальности, натянутую поверх зияющей раны ужаса. Школа гудела своей обычной, бессмысленной жизнью. Звонки звенели. Учителя бубнили. Ученики смеялись, сплетничали, страдали от скуки. Все было… как всегда. Но для меня – ничего не было как всегда. «Итак, — прошептал мой внутренний Критик, его голос был тихим, лишенным блеска. Он сидел не в режиссерском кресле, а скорее… под ним, съежившись. — Акт четвертый: Фальшивый Фасад. Декорации — те же. Массовка — блаженно невежественна. А наш герой… наш герой пытается не кричать». Я шел по коридору, и это было похоже на хождение по канату над пропастью. Я был одет безупречно — темные брюки, голубая рубашка, серый жилет. Моя маска «Ледяного Принца» была на месте — холодная, отстраненная, непроницаемая. Я двигался плавно. Я улыбался вежливой, пустой улыбкой. Но под маской… я был руинами. Каждый громкий смех заставлял меня вздрагивать. Каждый резкий звук — подскакивать. Каждый незнакомый запах — панически втягивать носом воздух. «Это он?!» Мои чувства, обостренные до предела, превратились из проклятия в пытку. Я слышал стук сотен сердец, чувствовал пульсацию сотен жизней, и каждая из них казалась такой хрупкой, такой… уязвимой. Ирина. Ее лицо стояло у меня перед глазами. Бледное, безмятежное, спящее на диване. Она была в порядке. Пока. И это «пока» висело надо мной, как дамоклов меч. Джеймс был там. Он ждал. Он охотился. И он охотился… за мной. Я ожидал его. Эмметта. Я ожидал продолжения нашей странной, напряженной игры. Ожидал розы на шкафчике? Ухмылки? Провокации? Я не знал, чего ожидать. Но я ожидал… игры. Я ошибся. Он был там. У моего шкафчика. Он не прислонился. Он не улыбался. Он стоял. Прямо. Неподвижно. Как скала. Он был одет просто — темные джинсы, черная футболка, кожаная куртка. Но он не выглядел «простым». Он выглядел… опасным. Его лицо было маской. Холодной, гранитной маской. Золотые глаза (сегодня они были золотыми, значит, они охотились после… той ночи) не смеялись. Они были… пустыми. Они сканировали коридор. Не меня. Вокруг меня. «…что за…» — Критик выглянул из-под кресла. — «Смена амплуа? Где наш….добрый великан? Это… это похоже на… терминатора». Я остановился в нескольких футах от него. — Каллен? — я попытался вложить в голос свою обычную язвительность, но он прозвучал… слабо. Он перевел на меня взгляд. Холод. Чистый, арктический холод. Никакой искры. Никакого вызова. Ничего. — Рэдхилл, — кивнул он. Коротко. Резко. — Ты… — я нервно облизнул губы. — …занял мой шкафчик? Опять? У тебя что, фетиш на дешевый металл? Он не улыбнулся. — Идем, — сказал он. — Куда? У меня сейчас… — Мне плевать, что у тебя сейчас, — отрезал он. Его голос был низким, ровным, безэмоциональным. Но под ним… я слышал рычание. Сдерживаемое. — Ты идешь со мной. Он развернулся и пошел. Не оглядываясь. Он ожидал, что я последую. Я… застыл. Что это было?! Где игра? Где флирт? Где… Эмметт? Этот холодный, чужой монстр… это был не он. — Рэдхилл! Сейчас же! — его голос ударил с другого конца коридора. Несколько учеников обернулись. Я… пошел. Я пошел за ним, как собачонка на поводке. Униженный. Сбитый с толку. Напуганный. Он привел меня… в пустой класс химии. Он вошел. Огляделся. Закрыл дверь. Щелк. Запер ее. Я стоял посреди класса, чувствуя себя мышью в мышеловке. Он повернулся ко мне. — Сядь, — он кивнул на стул у окна. Я сел. Мои ноги дрожали. Он не сел. Он остался стоять у двери. Загораживая выход. Он смотрел на меня. Долго. Молча. Его взгляд был тяжелым. Оценивающим. Сканирующим. Словно он видел меня насквозь. Словно он искал… слабости. — Что… — мой голос дрогнул. — Что происходит, Каллен? Что за… представление? — Представление окончено, Рэдхилл, — сказал он тихо. Смертельно тихо. — Игра закончилась. — О чем ты… — Джеймс, — прервал он меня. — Он все еще там. Он ждет. Он охотится. — Я знаю! — выкрикнул я. — Ты думаешь, я не… — Ты не знаешь ничего! — он шагнул ко мне. — Ты думаешь, это шутки? Ты думаешь, это флирт? Ты думаешь… это весело?! Он был передо мной. Нависал надо мной. Я чувствовал холод, исходящий от него. Я чувствовал его ярость. — Он хочет убить тебя! Он хочет убить ее! — он ткнул пальцем в сторону двери, в сторону спящей Ирины в моей памяти. — А ты… ты ведешь себя так, будто… будто ничего не происходит! Ты нарядился, как на гребаный показ мод! Ты улыбаешься! — А что я должен делать?! — закричал я, вскакивая со стула. Я был зол. Я был в ужасе. — Я должен рыдать?! Прятаться под кроватью?! Я должен показать ему… показать вам… что я боюсь?! — ДА! — взревел он, и звук эхом отразился от стен пустого класса. — ТЫ ДОЛЖЕН БОЯТЬСЯ! ПОТОМУ ЧТО ЭТО РЕАЛЬНО! ОН РЕАЛЕН! И ОН НЕ ОСТАНОВИТСЯ, ПОКА НЕ ПОЛУЧИТ ТО, ЧЕГО ХОЧЕТ! — А чего он хочет?! — я почти плакал от ярости и страха. — Меня?! Он хочет меня?! Так пусть берет! — ЗАТКНИСЬ! — он схватил меня за плечи. Его хватка была как сталь. — Никогда. Не. Говори. Так. Мы стояли так. Дыша тяжело (ну, я дышал). Он — ледяная гора ярости. Я — дрожащий комок ужаса и неповиновения. — Он хочет игру, Рэдхилл, — сказал он тише, его голос был хриплым. — Он хочет охоту. Он учуял тебя. Он учуял Беллу. Ты для него — вызов. Что-то новое. Что-то… интересное. А Белла… она — способ добраться до Эдварда. Способ… поиграть с нами. — И что теперь? — прошептал я. — Теперь? — он отпустил меня. Так же резко, как и схватил. — Теперь… никакой игры. Никакого флирта. Никакого… этого. Он обвел рукой меня, мой наряд, мою маску. — Теперь… ты делаешь то, что я говорю. Ты идешь туда, куда я говорю. Ты молчишь, когда я говорю. Ты… — он посмотрел мне в глаза, и в них была холодная, безжалостная решимость, — …ты — моя ответственность. Моя проблема. Мой… груз. И я не позволю тебе умереть. Я не позволю ему добраться до тебя. Или до нее. Я смотрел на него. Эмметт. Веселый. Громкий. Простой. Он исчез. На его месте был… страж. Холодный. Эффективный. Безжалостный. Он больше не видел во мне «интересную игрушку». Он видел… ценный груз. Который нужно доставить живым. Во что бы то ни стало. Он видел… слабость. Которую нужно защищать. И это… это было хуже, чем любой флирт. Хуже, чем любая угроза. Он не уважал меня. Он не видел во мне ровню. Он видел во мне… обузу. «…о, — выдохнул Критик. — Так вот оно что. Он… он не играет. Он… работает. А мы… мы его…задание». Унижение. Оно было хуже страха. Я отвернулся. Я подошел к окну. Дождь. Все тот же дождь. — Я не просил тебя… меня защищать, — сказал я тихо. — Мне плевать, о чем ты просил! — рявкнул он. — Ты нуждаешься в защите! Ты — ходячая мишень! И ты… — он запнулся, — …ты не один. У тебя есть… она. Ирина. Если он доберется до тебя… он доберется и до нее. Ты об этом подумал? Я вздрогнул. Да. Я думал. Каждую секунду. — Поэтому, — продолжил он, — ты будешь делать то, что я говорю. Ты будешь рядом. Всегда. На уроках. На переменах. После школы. Я буду знать, где ты. Каждую секунду. — Ты… — я обернулся, — …ты будешь… моей тенью? — Да, — кивнул он. — Твоей очень большой, очень злой и очень опасной тенью. Привыкай. Я смотрел на него. На эту гору мрамора, которая только что объявила себя моим пожизненным… конвоиром. Моя первая реакция — паника. Клаустрофобия. «Я задохнусь! Он будет везде! Я не смогу… дышать!» Моя вторая реакция — ярость. «Как он смеет?! Решать за меня?! Обращаться со мной, как с ребенком?!» Но была и третья… Глубоко. Очень глубоко. За слоями страха и унижения. Маленький, жалкий, дрожащий… голос. Голос Алекса Чена, который умер в одиночестве. Голос Рэймонда Рэдхилла, который боялся остаться один. Этот голос шептал… «…безопасность…»? Я ненавидел себя за эту мысль. Я ненавидел его за то, что он заставил меня так себя чувствовать. — Я… — я попытался возразить. — Я могу… — Ты не можешь ничего! — прервал он меня. — Против него? Ты — ничто. Ты — теплый, хрупкий, медленный… как человек. Он не знал. Он не знал про огонь. Он не видел лиса. Он не видел меня. Он видел только… слабость. — Я не… — Молчи, — сказал он. Не громко. Но с такой властью, что я инстинктивно замолчал. Он подошел к двери. Отпер ее. — Урок, — сказал он. — Идем. И… — он обернулся, его черные глаза впились в меня, — …держись рядом. Он вышел. Я остался стоять посреди пустого класса. Меня трясло. Игра закончилась. Флирт исчез. Осталась только… мрачная, удушающая реальность. Он больше не был моим оппонентом. Он был моим… телохранителем. Моим тюремщиком. И я… я был в ужасе. Не от Джеймса. А от него. От этой холодной, безжалостной, собственнической защиты. Я был в его клетке. И я не знал, как из нее выбраться. И, что было самым страшным… я не был уверен, что хочу выбираться. Потому что где-то глубоко внутри… маленький, испуганный лис… чувствовал себя… безопаснее. И я ненавидел себя за это.