Лисья Нора. Пламенное шоу.

***

Тишина. Она стала новым саундтреком моей жизни. Не та благословенная тишина, которой я жаждал в шумных коридорах школы или в оглушающей библиотеке. А другая. Холодная, вязкая, мертвая тишина, которая следовала за мной по пятам, окутывала меня, как саван. Ее источником был он. Эмметт Каллен. «Итак, — прошептал мой внутренний Критик. Его голос потерял всю свою театральную напыщенность, став тихим, нервным. Он выглядывал из-за воображаемой колонны в моем сознании, оценивая сцену с опаской. — Акт… кажется, все еще четвертый? Или уже пятый? Кто считает… Тема: "Жизнь в Золотой Клетке под Надзором Ледяного Голема". Декорации: унылые и повторяющиеся (школа, дом, машина). Главный герой (это мы, не забываем): медленно сходит с ума от скуки и… холода. А главный… страж…» — Критик нервно сглотнул, покосившись на гигантскую фигуру, застывшую у окна моей комнаты, — «…кажется, забыл, что у него есть лицо. И голос. И… личность?» Прошла неделя. Или десять дней? Время слилось в один бесконечный, серый, мокрый день под названием «Ожидание Апокалипсиса». Игра закончилась. Жестоко. Резко. Без предупреждения. Тот Эмметт — веселый, громкий, азартный, тот, с которым можно было сражаться словами, обмениваться колкостями, балансировать на грани флирта и вражды, тот, чья улыбка была одновременно угрозой и… приглашением? — он исчез. Словно его никогда и не было. На его месте был… этот. Этот Эмметт был тенью. Призраком. Холодной, гранитной стеной. Он был рядом. Всегда. На расстоянии вытянутой руки. Но при этом — за миллион миль. Он сидел рядом со мной на уроках, но не смотрел на меня. Его глаза (почти всегда черные теперь, голодные, напряженные) сканировали класс, окна, двери. Он не слушал учителей. Он слушал… лес. Он слушал тишину. Он ждал. Он шел рядом со мной по коридору, создавая вокруг меня зону отчуждения. Никто не смел подойти. Никто не смел заговорить. Я был как прокаженный в сопровождении чумного доктора. Он ехал со мной в моей машине, его руки лежали на руле, как два куска мрамора. Он не включал радио. Он не говорил. Он смотрел на дорогу, но я знал — он видел все вокруг. Каждую тень. Каждое движение. Он сидел в моем доме. В моей гостиной. Часами. Застыв у окна, как горгулья. Ирина пыталась с ним заговорить — она была полна благодарности этому «милому, сильному мальчику», который «так заботится» о ее Рэймонде. Он отвечал односложно. Вежливо. Холодно. Так холодно, что даже ее теплое сердце, кажется, начало покрываться инеем в его присутствии. И это было… невыносимо. Я задыхался. Я был в клетке, построенной из его страха и его долга. Он не видел меня. Он видел «приманку». «Ценный груз». «Проблему». Его молчание было громче любого крика. Оно кричало: «Ты — обуза. Ты — слабость. Из-за тебя — опасность». И я… я ненавидел это. Я ненавидел его холодность. Его отстраненность. Его безразличие. Я скучал. Боже, как я скучал по тому Эмметту! По его смеху. По его дурацким шуткам (даже про «Водоросль»!). По его вызову в глазах. По той искре, что вспыхивала между нами, когда наши взгляды встречались. Та игра… она была опасной, да. Она была безумной. Но она была… живой. А это… это была смерть. Медленная, удушающая смерть от скуки и холода. Я пытался. Я отчаянно пытался пробить эту стену. Вернуть его. Вернуть нас. Я снова надел свою вишневую шелковую рубашку. Ту самую. — Каллен, — протянул я, «случайно» задев его плечо в коридоре (он даже не вздрогнул, просто отодвинулся на дюйм). — Ты не находишь, что этот… мрачный образ… тебе не идет? Тебе не хватает… цвета. И… блеска. Ты похож на ходячую рекламу антидепрессантов. Он не посмотрел на меня. — Тихо, — сказал он. Просто. Ровно. И пошел дальше. Я оставлял ему записки. Не такие, как раньше — не пошлые, не откровенные. А… язвительные. Полные сарказма. Насмешки над его новой ролью «молчаливого стража». «Дорогой Телохранитель! Не могли бы Вы хотя бы имитировать дыхание? Ваша неподвижность начинает действовать на нервы. P.S. Если увидите единорога, дайте знать. Ваша драгоценная (и скучающая) Обуза». Я подсунул ее в его (пустой) рюкзак. На следующий день я нашел ее. У себя в учебнике. Разорванную на мелкие кусочки. Я флиртовал. Отчаянно. С кем угодно. С Майком Ньютоном (он теперь шарахался от меня, как от огня). С Эриком Йорки. С какой-то новенькой девушкой с фиолетовыми волосами. Я делал это нарочно. На его глазах. Я смеялся громче, чем нужно. Я касался их рук. Я наклонялся слишком близко. Я смотрел на него. Ждал. Ревности? Злости? Хоть чего-нибудь? Ничего. Он просто стоял рядом. Неподвижный. Холодный. Его черные глаза сканировали толпу, сквозь меня. Словно я был пустым местом. «Он… — Критик был в ярости. — Он… игнорирует…нас! Он смеет… игнорировать…наш… талант! Нашу… харизму! Какое… оскорбление!» Это было хуже, чем его смех. Хуже, чем его угрозы. Его безразличие. Оно убивало меня. Оно опустошало меня. Он отнял у меня не просто игру. Он отнял у меня реакцию. А актер без реакции публики… мертв. Однажды вечером мы сидели в моей гостиной. Ирина уехала с Герольдом в Порт-Анджелес на какой-то «романтический ужин». Я был один. С ним. Дождь барабанил по крыше. Часы тикали. Он стоял у окна. Как всегда. Смотрел в темноту. Я сидел на диване, делая вид, что читаю. Книга дрожала у меня в руках. Тишина. Она давила. Она душила. Я больше не мог. — Почему? — спросил я. Голос был тихим. Хриплым. Он не повернулся. — Что «почему»? — Это, — я обвел рукой комнату. Его. Меня. Эту… тюрьму. — Почему ты… такой? — Какой «такой»? — его голос был ровным. Пустым. — Такой… — я искал слово. — …мертвый. Он вздрогнул. Едва заметно. Но я увидел. Мои лисьи глаза заметили это напряжение в его плечах. — Ты был не таким, — продолжал я, мой голос дрожал от сдерживаемой обиды. — Ты смеялся. Ты… дразнил меня. Ты… видел меня. А теперь… — я посмотрел на его неподвижную спину, — …тебя как будто нет. Есть только… функция. «Защитить приманку». Он молчал. — Это из-за меня? — спросил я. — Из-за того, что случилось? Ты… винишь меня? Он медленно повернулся. Его лицо… оно было как маска. Но под ней… я увидел что-то. Боль? Усталость? — Это… — сказал он тихо, — …не игра, Рэймонд. — Я знаю, что не игра! — воскликнул я. — Ты думаешь, я не знаю?! Но… но это не значит, что ты… что мы… должны превратиться в… в это! В этот… холод! В это… молчание! Я встал. Я подошел к нему. Я остановился в нескольких футах. — Я скучаю по тебе, Каллен, — сказал я. Просто. Тихо. Это была правда. Голая, уродливая, унизительная правда. — Я скучаю по тому идиоту, который ломал мне стулья. Который спорил со мной о лишайниках. Который… — я запнулся, — …который заставлял меня… чувствовать… хоть что-то, кроме этого… гребаного… страха. Он смотрел на меня. Его золотые глаза (сегодня они были золотыми — признак того, что угроза казалась ему менее острой?) были… глубокими. В них не было пустоты. В них была… борьба. — Я… — начал он. Его голос был хриплым. — Я не могу… играть. Не сейчас. Не когда… он… там. — Но ты и не живешь! — я шагнул ближе. — Ты просто… функционируешь! Ты стал таким же… холодным… как… как остальные. — Я должен быть холодным! — он повысил голос. — Я должен быть сосредоточен! Если я… если я отвлекусь… хотя бы на секунду… он… Он не договорил. Но я понял. «…он убьет тебя». — И что? — спросил я горько. — Ты будешь стоять здесь, как статуя, до конца вечности? Ждать его? А я? Что будет со мной? Я буду сидеть в этой клетке? Рядом с тобой? Пока не сойду с ума от тишины?! — Я защищаю тебя! — он шагнул ко мне. Теперь он был близко. Слишком близко. — Ты душишь меня! — выкрикнул я ему в лицо. — Твоя «защита» — это клетка! Твое молчание — это пытка! Я… я ненавижу это! Я ненавижу тебя… такого! Он замер. Я увидел, как мои слова ударили его. Физически. Словно я его ударил. В его глазах… мелькнула… боль? Настоящая, острая боль? А потом… она исчезла. Снова маска. Холодная. Непроницаемая. — Мне… — сказал он тихо, отступая на шаг. — Мне плевать, что ты ненавидишь. Моя задача — сохранить тебе жизнь. Любой ценой. Даже если… даже если ты будешь ненавидеть меня за это. Он отвернулся. Снова к окну. Стена вернулась. Еще толще. Еще холоднее. Я стоял посреди комнаты, дрожа. От ярости. От обиды. От… бессилия. Я не пробился. Я только… усугубил. Он закрылся еще плотнее. «Конец, — прошептал Критик. Его голос был полон отчаяния. — Он не вернется. Тот Эмметт… он ушел. Навсегда». Я посмотрел на неподвижную, гранитную спину моего стража. И я почувствовал себя абсолютно, совершенно одиноким. Хотя он был так близко. Одиноким, как никогда раньше. В этой холодной, тихой, золотой клетке.

***

Тишина. Она сгущалась в моей комнате, плотная, холодная, почти осязаемая. Она исходила от него, от гигантской, неподвижной фигуры у окна. Эмметт. Мой страж. Мой тюремщик. Мой… айсберг. «Итак, — вздохнул мой внутренний Критик, кутаясь в воображаемый плед. Он больше не сидел в режиссерском кресле, он забился в угол моего сознания, дрожа от холода. — Вечер… (какой по счету? Я сбился со счета)… в Ледяном Дворце Скуки. Акт… вечность. Сцена: Спальня-Камера. Главный герой: Замерзающий Узник (это мы). Антагонист: Ходячий Морозильник (это он). Боже, какая… тоска». Прошло две недели. Или три? Время потеряло смысл. Каждый день был похож на предыдущий. Школа под конвоем. Молчаливые поездки в машине. Бесконечные часы в моей комнате, где он стоял у окна, как гранитное изваяние, сканируя тьму, а я… я медленно умирал. От страха. От скуки. От… одиночества. Он был рядом. Ближе, чем кто-либо когда-либо был. И я никогда не чувствовал себя таким отчаянно, абсолютно одиноким. Игра закончилась. Тот Эмметт, который смеялся, который дразнил, который отвечал на мои колкости своими, который смотрел на меня так, словно я — самый интересный экспонат в его вечной, скучной жизни… он исчез. Испарился. Словно его поглотила эта ледяная, мрачная оболочка. Этот Эмметт… он был чужим. Опасным. Пустым. Он не видел меня. Он видел «угрозу». Он видел «приманку». Он видел «ответственность». Его молчание было громче любого крика, оно вбивало мне в голову одно и то же: «Ты — проблема. Ты — обуза. Ты — причина». Я пытался. Боги, как я пытался пробиться сквозь эту стену! Я язвил. Я острил. Я доводил сарказм до абсурда. — Каллен, — протянул я однажды, когда он в очередной раз застыл у окна, игнорируя мое существование. — Ты когда-нибудь думал о карьере… статуи? У тебя отлично получается! Никаких эмоций. Никаких движений. Идеально для… городского парка. Или… кладбища. Тишина. Он даже не моргнул. Я флиртовал. Отчаянно. С самим собой. С отражением в темном стекле окна, зная, что он стоит рядом. — О, Рэймонд, — мурлыкал я своему отражению, проводя пальцем по контуру губ. — Ты выглядишь так… греховно… когда злишься. Твои глаза… они мечут молнии… или… искорки? Нужно быть осторожнее, милый. Ты же не хочешь… обжечь… кого-нибудь… случайно? Я ждал. Реакции. Вспышки гнева? Раздражения? Хоть чего-нибудь? Ничего. Он был камнем. Ярость. Она копилась во мне. Не та горячая, огненная ярость, что требовала выхода. А холодная, горькая, обиженная ярость. Ярость отвергнутого актера, чью игру прервали. Ярость… брошенного? Нет. Хуже. Замененного. Замененного на эту… бездушную машину для охраны. «Он боится,— снова пришла та мысль, от которой становилось еще хуже. — Он боится Джеймса. Боится за меня. Боится… провала. И этот страх… он заморозил его. Он убил… его». Эта мысль была невыносимой. Я не хотел его страха. Я хотел его силы. Его уверенности. Его… игры. «Хватит, — решил Критик. Его голос был тихим, но твердым. — Провокации — бесполезны. Сарказм — пуст. Время… для другого акта. Время для… правды. Жестокой. Уродливой. Но… правды». Я встал с кровати. Медленно. Он не повернулся. Он смотрел в окно, на мокрый, темный лес. Я подошел к своему письменному столу. Я открыл ящик. Они лежали там. Как маленькие, холодные надгробия нашей прошлой «игры». Карандаш. Идеально заточенный. Подарок молчаливой заботы. Деревянная лиса. Искусно вырезанная. Насмешливое признание? Роза. Темно-красная. Идеальная. Мертвая. Символ вызова, который я принял… и который теперь казался бессмысленным. Я взял их. Они были холодными в моей руке. Я подошел к нему. Я встал рядом. Так близко, что его ледяная аура окутала меня. Он не шелохнулся. Он был скалой, о которую разбивались волны моего отчаяния. — Каллен, — сказал я. Голос был тихим. Ровным. Без эмоций. Я копировал его. Он медленно, очень медленно, повернул голову. Его глаза встретились с моими. Черные. Пустые. Как два осколка обсидиана. В них не было ничего. — Что? — голос был ровным. Безжизненным. — Забери, — сказал я. Я протянул ему руку. На моей ладони лежали карандаш, лиса и роза. Он посмотрел на мою руку. На предметы. Потом на мое лицо. В его глазах мелькнуло… недоумение? Словно он не узнавал эти вещи. Словно они были артефактами из другой, забытой эпохи. — Что… это? — его голос был тихим. Растерянным? — Твое, — сказал я. Мой голос был холодным, как его кожа. — Ты оставил. Или… забыл. Или… тебе больше не нужно. Как и… все остальное. Я смотрел ему в глаза. Не отводя взгляда. — Мне это тоже… больше не нужно. Они… — я сделал вдох, — …они из другой пьесы. Той… где ты был… другим. Я увидел это. Он вздрогнул. Почти незаметно. Но я увидел. Мои лисьи глаза (даже в человеческой форме они были острее) уловили это микродвижение. Словно трещина пробежала по его гранитной маске. В его глазах… что-то мелькнуло. Шок? Непонимание? Боль? — Рэй… — он начал, его голос был хриплым. — Я не… — Забери, — повторил я. Жестче. Резче. Я почти бросил ему эти вещи. Карандаш и лиса упали на пол с тихим стуком. Роза осталась у меня в руке. Я сжал ее. Холодные, мертвые лепестки. — Я не знаю, кто ты сейчас, Каллен, — сказал я, и мой голос начал дрожать от подступающих слез. Слезы ярости. Слезы обиды. — Но ты… ты не он. Ты не тот… ты не тот Эмметт, которого я… Я осекся. Я чуть не сказал «знал». Но я его не знал. Я знал только… игру. Я посмотрел на его лицо. На эту треснувшую маску. И я увидел. Я увидел проблеск того Эмметта. Замешательство. Боль. И это… это прорвало плотину. Вся моя накопленная боль, все мое разочарование, весь мой страх, вся моя тоска по той опасной, но живой игре… все это хлынуло наружу. Маска «Ледяного Принца» разлетелась вдребезги. Маска сгорела. Остался только… я. Напуганный. Обиженный. Раненый. — Кто ты?! — закричал я, и мой голос сорвался, эхом отразившись от бежевых стен. Я ткнул пальцем в его грудь. — И что ты сделал с моим Эмметом Калленом?! Он отшатнулся. Как от удара. Его глаза… они больше не были пустыми. Они были полны… шока Настоящего, глубокого шока. — Рэй… — Что ты сделал с тем, кто смеялся?! — кричал я, слезы текли по моим щекам. Я ненавидел себя за них, но не мог остановиться. — С тем, кто дразнил меня?! Кто спорил со мной?! Кто… кто видел меня?! Ты… — я снова ткнул в него пальцем, — …ты просто… пустота! Холодная, молчаливая, невыносимая… пустота! Ты хуже, чем он! Хуже, чем Джеймс! Он хотя бы… настоящий! В своей жестокости! А ты… ты просто… ничто! Я видел, как мои слова били его. Каждое слово — как удар хлыста. Его лицо… оно дрогнуло. Его губы приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, но не мог. Я шагнул ближе. Я был в ярости. Я был в отчаянии. Я хотел… достучаться. Я хотел разбудить его. — Я скучаю по нему! — я ударил его кулаком в грудь. Это было все равно, что ударить по стене. Моя рука вспыхнула болью. — Я скучаю по тому идиоту! По тому, кто… кто был… живым! А не… не этой… гребаной… статуей! И тут… я сказал это. Само вырвалось. Из глубины моей обиды. Из тоски по той глупой, детской игре, которая казалась сейчас такой важной. — Что ты сделал с моим Грибочком?! Слово повисло в воздухе. Грибочек. Абсурдное. Нежное. Обвиняющее. Оно прозвучало, как выстрел в этой ледяной тишине. И это… Это сломало его. Маска… она не просто треснула. Она рассыпалась. Эмметт Каллен… вздрогнул. Он отшатнулся от меня, как будто я его… обжег. Он посмотрел на меня. И в его глазах… не было больше пустоты. В них был… ужас. Не страх перед Джеймсом. А ужас… от себя? От того, кем он стал? В них была… боль. Такая глубокая, такая человеческая (насколько это возможно для вампира), что у меня перехватило дыхание. В них было… узнавание. Он увидел. Он увидел мою боль. Он услышал мою тоску. Он понял. Он понял, что он сделал. — Рэй… — прошептал он. Его голос был сломлен. — Я… Боже… я не… я не… знал… Он протянул руку. Не чтобы схватить. Не чтобы остановить. А… как будто… он хотел… коснуться? Утешить? Он выглядел… потерянным. Как гигантский, заблудившийся ребенок. Я смотрел на него. На эту трещину в его броне. На эту внезапную, шокирующую уязвимость. И моя ярость… она… испарилась. Осталась только… пустота. И… боль. Острая, ноющая боль от того, что мы оба потеряли. — Я… — он шагнул ко мне. — Прости… я… Он хотел сказать что-то еще. Он хотел… объяснить? Извиниться? Телефон. Его телефон. Он зазвонил, пронзительно, как сирена, разрушая хрупкий момент. Он вздрогнул, как будто его ударили током. Он выхватил телефон. Посмотрел на экран. Эдвард. Маска… она вернулась. Мгновенно. Боль исчезла. Уязвимость исчезла. Вернулся… страж. — Да? — его голос был ровным. Холодным. Снова. Он слушал. — Что?! Черт!… Да! Да, я понял! Иду! Он сбросил вызов. Он не посмотрел на меня. Он повернулся к окну. — Они у Беллы, — сказал он. Голос был пустым. — Джеймс. Он там. Я… должен идти. Он шагнул к окну. — Эмметт… — прошептал я. Он замер. Но не обернулся. — Запри дверь, — сказал он. — Не выходи. Ни за что. Я… вернусь. И он… выпрыгнул. Исчез. Во тьме. В дожде. Оставив меня одного. Я стоял посреди комнаты. Меня трясло. Деревянная лиса и карандаш валялись на полу. Роза была все еще у меня в руке. Я разжал пальцы. Она упала на ковер. Холодная. Мертвая. Я видел его лицо. На долю секунды. Перед тем, как маска вернулась. Я видел его. Моего Эмметта. Моего Грибочка. Он был там. Под слоями льда и страха. Он был там. И я… я достучался. Но было поздно. Он ушел. Он ушел к ней. К Белле. К своей семье. К канону. А я… Я остался здесь. Один. С разбитым сердцем (какая пошлость!). И с предчувствием… что худшее… еще впереди.