Солнце не спрашивает

Нас больше нет, остался только секс,

и чувства на нуле

(на нуле,

на нуле).

***

      Длинные пальцы неряшливо перебирают чужие волосы. Под потолком, прерываясь на коротких пару секунд, мерцает лампочка, отвлекая на себя назойливых мух, давно просёкших секрет одного из жителей крохотной, душной гостиной. Сегодня слишком тихо, чтобы это происходило взаправду.

***

      Сердце упало глыбой и разбилось об кафель, когда он узнал, что придётся потесниться в комнате с кем-то ещё. Женя надеялся что, как минимум, его не пустят, а при более позитивном раскладе позволят расположиться там, где тесно, душно и одиноко. Уединение гарантировало ему возможность переварить происходящее и, может, тихо сгнить никому не мешая.       Новый сосед оказался долговязым, хмурым и большим любителем сминать пустые банки из-под пива в три часа ночи. От него тянуло перегаром, дешёвым табаком и агрессией, которую он пытался скрывать, пересчитывая ранки на костяшках рук и вмятины в стене, оставленные им. Артур — так представился мужчина в их первое совместное утро — раньше был простым офисным клерком, любил посещать библиотеку, пиздить кофе в пакетиках с работы и выезжать на природу по выходным с семьёй. С его слов, в происходящем виноватого хрен найдёшь, хрен накажешь и хрен поймёшь что делать после. Сейчас, как бы странно не звучало, жить хотелось особенно сильно.       На новоиспечённого «друга» Артур среагировал даже печальнее, чем нашедший укрытие мерзляк; гнусная комнатушка, которую мужчина успел окрестить своим «кабинетом», имела при себе всего два дивана, лишь один из которых был боле-менее пригоден для житья, и добротный дубовый сервант, забитый доверху пыльными, ненужными владельцу книгами. Когда двери «кабинета» раскрылись, разгоняя по комнате знойный воздух и останки гордого одиночества, Артур отметил, что в помещении стало прохладнее. Узкий, но длинный диван теперь проминался под двумя худощавыми задницами. Прятать косые зырки в чужую сторону было бессмыслено; парень всё равно не обращал должного внимания, увлёкшись попыткой усесться удобнее и зарыться как можно тщательнее в потрёпанную куртяшку. Для себя Артур записал на подкорочку: сосед редко дышит, предпочитает не двигаться и иногда громко дребезжит зубами от, удивительно блять, холода. Непростой чёрт живёт так рядом.       Мысль о брошенном в его огород камне по имени Женя постукивала короткими ноготками по высокому лбу, зловонно хихикая прямо в лицо. Да, парень явно не из тех простых ребят, что после катаклизма, вереща, разбежались в разные стороны и были прихлопнуты судьбой поодиночке. Он что-то прятал, а что конкретно — показывать не собирался.       А Артур терпеть не мог ни лживых, ни тюфяков. Оттого его взгляды на нынешнюю жизнь на деле казались вполне себе позитивными; завтра, возможно, и не наступит, но и рвать глотку в испуге и бить себя в грудь, хохлясь, не стоит. До завтра ещё дожить надо, так что наблюдать сегодняшний день для него гораздно интереснее, чем лупить в будущее или, тем более, оборачиваться назад.       Женю забавляло это, ведь в так называемом «сейчас» мужчина лишь тырил пиво с хозяйского холодильника да дымил как паровоз, время от времени перекидываясь фразами то с домовладельцем, то с парнем.       «Сейчас» его беспокоило лишь непрекращающаяся дрожь чужого тела. Бледность кожи вечно больного человека, не способного сказать короткое предложение, при этом не ударив зуб о зуб. Женя избегал прямых зрительных контактов с соседом. Отказывался от еды, лишь изредка пил горячий как ебучее солнце кипяток и печально вздыхал с внутренним осознанием, что ему ничего не помогает. Он мало что говорил, в основном лишь слушал, слабо улыбался в ответ и повиновался практически любой команде, данной ему хозяином дома.

***

      Диалоги по утрам могут выглядеть и так.       — Ты чего-то боишься, — Последние кольца дыма плавно взлетели к потолку и разбились об него в щепки, — Избегаешь. Недоговариваешь, — Артур потушил сигарету о банку для окурков и кинул её на дно. Облокотившись о ручку дивана, он нехорошо сощурился на соседа. Его привычный тяжёлый взгляд теперь блестел уверенностью в тайне, скрываемой от него, и желанием раскрыть эту сладкую ложь, — И тем самым напоминаешь мне кое-кого.       Да, рассвет седьмого дня начинается классно.              Сдержаться, не поднять глаз не получилось. Парень поплотнее укутался в старую куртку. Чёрт, как неприятно ощущается, когда голубые глаза напротив старательно придавливают его к полу. Они же уже обсуждали это.       — Ты же з-знае-ешь, — Щекотливо засосало под ложечкой: пустота невовремя напомнила о себе, — Я б-болен. Серьёзно, — Женя зажмурился в старании выдавить из себя хоть одно слово громко, чётко. Получилось не очень; Артур, глуховатый скорее из-за пива, чем из-за возраста, состроил кривую мину и приподнял бровь, и лишь через несколько тянущих секунд сообразил.       — Я помню, — «К чему спрашиваешь тогда, балбес?». Мужчина, не меняя позы, вытянулся вперёд, к старому сервизу, и обхватил длинными пальцами очередную жестянку пива, — Но я тебе клянусь, блять, ты слишком удачливый, — Банка зашипела в чужих руках, плеснула пеной на офисную рубашку. Артур досадливо цокнул, — Разве тебе ничего не помогает от этой твоей болезни?       Парень нахмурился. Стало обидно — он такую легенду придумал, избегал недочётов и перепроверял по несколько раз, чтобы сейчас его допытывал такой индивид на одно и то же. Он мельком глянул на соседа — тот, казалось, даже не моргал в ожидании ответа, — и отвернулся в сторону. По коже, мелко, оравой насекомых, пробежалась колючая зябь; она только и ждала, когда тело оживится. Женя вновь задрожал. И почему это происходит именно с ним? Ответа он не мог получить не то что досконально — даже вариантов, кем он был «до», у мерзляка не рождалось в голове. Всё забылось, как страшный сон, даже при факте, что этим кошмаром являлась его прошлая жизнь. Парень ждал шутливых предложений: выйти на улицу с утра пораньше, окунуться в кипящую воду, нырнуть в, может, жерло вулкана… Лишь бы не мёрзнуть ему тут, рядом с тем, кто иссыхает от палящего солнца снаружи.       Мужчина не торопился с анекдотами, потягивая пиво небольшими глотками, всё ещё не отводя глаз от собеседника. Что, если вот так просто взять, и скинуть с себя покров одежды? Показать ему истинную причину синючей кожи и стука зубов вот так, не вдумываясь в последствия? Всё равно Женя походил на кочан капусты, не спасавшей его. Всё равно вскоре умирать.       В задумчивости парень провёл несколько раз по носу, от переносицы, по маленькой горбинке и кончику. Не хотелось вот так. Конкретно «сейчас» — нет. Не с ним. Артур неплохой мужик, пусть и имеет свои приколы в душе; роза ведь тоже не без изъянов.       Тишина, нарушаемая лишь жужжаньем назойливой парочкой мух и тихим потрескиванием лампочки, начинала давить на виски.       Роза пускает кровь. Этим должен по-хорошему заниматься мерзляк, этим занимались ещё живые люди с такими, как он. А в чём смысл? Женя не чувствовал голода уже давно. Убивать ради факта смерти — он не безумец, по крайней мере до тех пор, пока пустота не решит сотворить с ним обратное. У живых хотя бы причины были — нести смерть.       Послышался жестяной скрежет. Всё, допил. Сейчас встанет во весь свой рост, замахнётся своей ручищей и…       — Знаешь, — Медленно, как пиво из банки: смакуя каждую букву на вкус, протянул мужчина, — Ты напоминаешь мне моего сына, — Парень дёрнулся. Не понимая, послышалось ему или нет, обернулся назад, к Артуру, сощурил глаза, походя теперь на дикую кошку. Мужчина как ни в чём не бывало раскуривал очередную сигарету. Судя по смятой пачке, эта — его последняя на сегодня.       Узнай, что мерзляк несёт бремя пустоты… убьёт ли?

***

      Рефлекторно он прикусил пальцы в надежде успокоиться, но вместо аппетитной ногтевой пластины вновь пустил кровь из ран. По его подсчётам, времени было достаточно, чтобы, пусть и страдая от мерзлоты, но пожить ещё чуток. Как оказалось, математиком он был плохим. Да и стратегом, видимо, тоже.       Время шло незаметно; люди в доме сменялись, как перчатки, и лишь им вдвоём как-то всё удавалось усидеть на месте. КЧСники перестали заходить ещё с неделю назад. Последние эфиры, которые удавалось поймать домовладельцу, схлопнулись воедино, и средства оповещения стали бесполезным куском говна. Хуже всего было только то, что мерзляк перестал ощущать присутствие Бледного. Шуршание его низкого голоса больше не беспокоит жуткими ночами. Да и сами они, ночи, стали намного тише.       Улицы плавились под упрёками солнца, чему Артур всё удивлялся — там, снаружи, пиздец на левой пятке, а их шаткая халупа как неприступная крепость.        За те несколько месяцев, проведённых вместе, Женя узнал достаточно о своём соседе. В детстве, помнил парень, тот мечтал об огромном, выше облаков псе, но на день рождения ему подарили набор из разряда «сделай сам, неумеха-смех да потеха». О стремлении долговязого поступить в одно из лучших учебных заведений страны и о том, почему он в итоге просиживал узкие штаны в душном гадюшнике под названием «офис». О сыне, как его звали, как он родился раньше срока и как жена Нинусик боялась, что малыш не выкарабкается из всего дерьма. Пустота, казалось, щекотала, когда парень вспоминал забавные истории про взросление чужого сына. Пустота, казалось, проедала насквозь, к позвоночнику, в моменты всплывающих воспоминаний о том, что в итоге случилось с его семьёй.       Солнце не спрашивает, кто хочет жить. Зачем, как и для чего.       Холод за последние дни снова усилился, хотя, как думал Женя, он покинул его после знакомства с Артуром. Его перестало клонить в сон, и в моменты, когда сосед проваливался в беспамятство из-за адской жары, парень аккуратно приподнимал слой за слоем, рассматривая чёртову пустоту. Она водила спирали, беспечно растекалась по телу, достигая грудной клетки, практически заходя на шею. Засунь туда пальцы, и их начнёт крутить вслед; мороз, что веял из глубины, с жадностью принимался облизывать раны, делать кожу на руке ещё бледнее. Грудная клетка — лишь пустошь холодная.       Чёрт.

***

      Одним утром — ещё солнце не успело толком выглянуть из щели горизонта — дверь в гостиную вновь отворилась. На пороге, помятый беспокойной ночью, стоял домовладелец. Обе его руки обнимали ствол двустволки, и впервые за долгое время Женя почувствовал, что способен бояться. Артур еле разлепил веки под гнётом тупых солнечных лучей и грубо поинтересовался, какая, мол, муха укусила хозяина спозаранку.       — Власти рекомендовали укрыться как можно лучше, — Домовладелец отбил мелкой дробью по прикладу ружья, — А у вас, ребятки, здесь подозрительно холодно.       Как Женя избежал стольких проверок и не был убит — он сам поражался. Артуру удавалось отодвинуть соседа на задний план, тем самым спасая тощую шкуру от поцелуя со смертью, отдающего горечью. Теперь, наблюдая, как упёрто хозяин дома выискивает обман в человеческом образе мужчины напротив, мерзляк с ужасом поймал себя на том, что руки слишком плотно жмутся к животу.       — Я ж тебе говорил, всё чисто, — В голосе Артура проскочило нескрываемое желание от души плюнуть в домовладельца. После проверок он становился ещё более раздражительным, чем обычно, — И этот, — Мужчина кивнул в сторону Жени. Тот мелко, неосознанно затрясся, пряча глаза в Тотошке на дубовом серванте, — Тоже нормальный. Просто ты, хозяюшка, уже башкой поехал со своими гостями да проверками, чёрт бы их подрал.       Домовладелец навис над парнем скалой, под грудью которой растёкся затихший океан. Дуло двухстволки криво улыбалась в ответ Жене.       — Ты в моей обувке-то походи сначала, — Хозяин повёл уставшими плечами назад-вперёд. Размял шею и ненавязчиво ещё раз ткнул оружием в грудь жильца, — Давай. Либо всё по старинке, либо… Припоминаю, ты хотел что-то мне показать.       По привычке мерзляк попытался уменьшиться до размера атомов. Нет, только не так. Он вжался в спинку дивана, готовый поднять руки и сдаться. Предательски защемила около сердца пустота; чёрт, и кто его за язык тянул пообещать рассказать о ней? В комнате заметно повысилась температура — хрен знает, от липкого напряжения, водопадом стекающего по спине, или от того, что дверь в комнату никто не думал закрывать. В проёме, игнорируя напряжённую обстановку, возникла кошачья морда. Янтарные щелки, как огни на небе, внимательно смотрели за происходящим.       — Л-лад-дно, — Женя встал. Руки нехотя отлипли от живота. Собственно, и терять ему больше нечего, разве что обидно; он мало вспомнил о себе прошлом. А важно ли это? Куртка приземляется на край дивана, пальцы неловко, дергаясь от боли, цепляются за край свитера. Подхватывают водолазку, и тянут кверху всё вместе.       Две пары глаз, не моргая, следили за монотонным журчанием пустоты. Она крутилась, чуть извивалась с немой просьбой поглотить. Сдержать её оказалось сложнее, таки природа взвывала о своём, нечеловеческом. Убивать никого не хотелось, даже если на кону собственная шкура.       В бок, ещё не вгрызаясь зубищами дроби, с силой впилась двустволка; Женю пошатнуло в сторону, и он прикрыл глаза, в итоге надеясь, что смерть — это не так больно, как казалось раньше. Артур взлетел с дивана быстрее пули и встал между ними. Затараторил охрипшим голосом о «шансе», который парень им дал, не убив ещё в самом начале. Мужчина махал ручищами перед носом одного, отгораживая, и второго, моля дать им уйти к следующему утру. Домовладелец чертыхался, бросался вперёд, пытался зацепить рукой гостя и подтащить его к себе. Буреломом Артур стоял на своём, не подпуская к мерзляку ближе вытянутой ладони.       Такого балагана, казалось, не бывало даже в моменты переполненного гостями дома. Он же только хотел найти покой, которым веял этот отчуждённый домик на окраине города. Даже собеседника найти не надеялся, не то что — друга. И чтобы после, спустя несколько месяцев, такой друг не испугался правды, что брызнула кислотой в лицо; ещё недавно о подобном мерзляк не смел и мечтать.       Сейчас лишь металась мысль о допущенной тогда ошибке. Не стоило сюда приходить, тревожить людей. В голове роились черти, путая нити реальности и лжи; помутнел взгляд, и Женя не сразу понял, что остался наедине с собой, без привычной куртки, в изнуряющей холодом комнатушке. Точно ли Ад — место, где вечно жарко?       Об ноги тёрся упитанный кот. Его плоская морда, бетонная с рождения, сейчас была мягкой, тёплой. Сочуствующей. «Осталось совсем чуть-чуть», шептали янтарные глаза. От этого и не грустно даже. Парень присел на диван, накинул куртку на плечи. Особо не надеясь, постучал по коленкам, приглашая кота ближе. Мурзик — по лбу щёлкнуло имя, на которое отзывался рыжий прохвост балерины — не стал воротить носа и быстро пригрелся на чужих коленях. Вместе с увесистой тушкой постепенно пришла усталость, а за ней сильная сонливость.       Отыскать выданное хозяином толстенное одеяло не было трудной задачей; оно приятно давило на плечи, будто оберегало от внешних угроз. Если убьют во сне, то он поймёт. По крайней мере, не так страшно.

***

      Заскрипела дверь. Женя приоткрыл глаза; на пороге стоял Артур. Особо не церемонясь, он хлопнул дверью и широко — вымеривая каждый шаг дабы ненароком не наступить на скрипящие половицы — направился к дивану. В левой ручище, исходя паром, он держал кружку с чем-то горячим — видимо, надежда отогреть ещё тлела угольком. В правой, как и полагалось ситуации, блестела потная чекушка водки. Мужчина оказался рядом быстро. Навис над парнем в той же позе, что домовладелец каких-то несколько часов назад.       — На. Мне, как видишь, успокоиться не поможет, — Отчеканил Артур, засунув под нос Жене кружку, а сам приземлился рядом, широко расставив ноги. Откупорил бутылку, шевельнул ею заместо пробы, и в пару глотков выдул четверть содержимого. Мерзляк глянул в чашку; на него, грустно улыбаясь в ответ, лупила долька лимона, мохнатым боком плесени покачивалась на поверхности.       На серванте отбивали ритм старые часы. Время: около пяти вечера. Он что, так долго спал? Пить выданный чай совсем не хотелось, ещё не дай бог обожжётся напоследок. Иногда Женя поглядывал на соседа; надеялся наткнуться на его взгляд. Артур сидел, пересчитывал ранки на костяшках. Разглядывал серого Тотошку, прятавшегося на полке, играл с ним в гляделки. Пытался найти на мутном дне бутылки ответ на вопрос, заданный в пустоту. Всё что угодно, только не смотреть на парня рядом.       От чужой коленки исходило далёкое тепло. Чужое плечо начинало потихоньку отдавливать собственное, но Женя не мог себе позволить отодвинуться чуть вбок. Не мог — расслабленный мужчина всё же имел свой вес, и Мурзика будить не хотелось. А может, просто — не хотелось двигаться.       Зачем ему уходить вместе с ним? Артур как-то говорил, что и под дулом хозяйского ружья не сдвинет задницу с нагретого местечка. Привязанность? Как глупо; он говорил, что тяжелее всего ему привязываться к людям. Характер такой, «скверножопый», как сам и выразился в моменте. Кружка с остывшим чаем стала тяжелее. Мерзляк прикрыл глаза. Замелькали подзабывшиеся образы: тлеющий огонёк сигареты, света нет. Сквозь темноту прорезается захмелевший взгляд маленьких глаз; изнутри сияет добротой. Мужчина близко, ближе, чем мог себе позволить в трезвом виде, но Женя не против, скидывая чужое поведение на украденный десяток пива. Тот, хихикая в квадратный кулак, что-то шепчет совсем рядом с ухом. «Скверножопый я, знаешь. Людей терпеть не мог, и привязываться из-за этого, блять, тошно».       Воздух густел запахами; дым, старый одеколон и процветающий перегар. От чужих мозолистых рук пахло вазелином.

***

      — Может, тебе сеточку йодом сделать, не знаю… — Женя прикусил язык, возвращая тем самым себя в реальность. Мурзика нигде не было. Янтарные глаза больше не дарили спокойного равнодушия.       — Зачем? — Он поставил чашку между ног, притупляя удивлённый взгляд на Тотошке, и поплотнее укутался в одеяло.       — Блять, он ещё и спрашивает! — Артур вскочил с места в центр гостиной; мерзляк дёрнулся, чуть не разлил невыпитый чай на себя. Пустая чекушка звонко скаканула по полу и закатилась куда-то под диван, — Да потому что, сука, это ненормально! У него дырень считай до жопы, а он удивляется. Вот что с тобой делать, а? — Мужчина оказался рядом, больно схватил за плечи. Женя поморщился; сколько не от боли, а знакомого перегара, угрозой витавшего над ним.       — Н-не знаю, — Он отвёл взгляд. А что ещё говорить? Сеточка ему не поможет, тем более йодом, что скорее сожжёт кожу, чем вызовет положительный эффект. Раззадоренный Артур взлохматил рукой ёжик волос, не отпуская вторую с плеча. Взгляд маленьких, глубоко посаженных глаз метался — от креста над головой к чужому лицу. От креста над головой к чужому лицу. Мужчина наклонился ближе и затараторил, проглатывая буквы:       — Смешной какой, не знает он, — Артур чуть оскалился, приподняв тонкую губу, — Дырень-то хоть откуда, знаешь? Какого лешего ты с ней умудряешься жить, ты знаешь? — Его руки быстрым движением перетекли с плеч к холодным запястьям и сжали их с силой, будто намереваясь переломить. Женя широко распахнул глаза; и без того узкие зрачки сузились ещё больше, походя на две тонких нити, что скоро порвутся. Артур завёл руки парня кверху, к кресту. Свободная ручище метнулась к многослойной одежде мерзляка.       Тот дёрнулся, слабо, но лягнул ногой в бок длинного; ноль реакции. Пальцы легко подцепляют всё сразу и тянут вверх. Мгла встречает дрожью тонких спиралей. Слышится звон; на пол скатилась пустая кружка. Женя сильнее прижал друг к другу ноги — пролитый чай инеем расползался по коже.       — Сука, — Выдохнул в чужую макушку Артур. Его свободная рука плавным жестом изучала неровные края, без особого страха запуская пальцы в вязкую, источающую холод пустоту, — Так вот оно что. Она съедает тебя. Высасывает любое тепло, не позволяет рождаться новому.       Короткие ногти изучали покорёжженную плоть. Она голодна. Рвётся облизать чужие пальцы, источающие жар. Ей — сбивчивое дыхание человека навевает мыслить — ничего больше не требуется. Главное: проглотить как можно больше. Проглотить само солнце. Положение тела быстро меняется; лоб, покрытый холодной испариной, встречается с не менее леденящей стеной. Артур наваливается сверху всем телом, приминает к дивану. Вместе с ним, ещё ближе, облеплял лёгкие тяжёлый запах алкоголя. Колени еле держат шаткую тушу. Чужая рука оглаживает пустоту. От ключиц, царапая грудь, к впалому животу. От худой талии — ниже, к потрёпанному ремню. Длинные пальцы еле справляются с железной пряжкой, звонко вытаскивают её из шлёвок; сырые брюки сползают ниже, останавливаясь лишь на сухом, торчащем тазу.       Ремень ловко обнимает запястья парня. Он дёргается, пытается оцарапать — было бы чем — руки мужчины. Страх нанизывался постепенно, хватался не сразу; окровавленные пальцы переплетаются меж собой в крепкой хватке. Глаза, ещё широко распахнутые, смачиваются первыми слезами — тихими, холодными, как принятие. Дыхание мечется в такт сердца, быстро, сбивчиво, шаляще. Хотелось перестать дышать, стать частью голубого неба; допустим, бирюзой.       Женя знал, что однажды они придут к этому. Не был против, в глубине себя лишь надеясь на отложенность момента. Артуру трудно признавать свою привязанность к людям. К нему. На позвоночник настырно давят, заставляют прогибаться вперёд. Пустота щебечет от такого количества внимания к ней, лижет пальцы как псина, впервые заполучившая ласку. Просто было бы всё по-другому. Артур бесстыдно дышит в чужую шею, опаляя её горячим воздухом. Жмётся ближе, ближе, и мерзляк чувствует, как твердеет член мужчины. Опусти он руку ниже, удивился бы, что самому становится неудобно находится в сползающих брюках.       Рваные вздохи. Тихое мычание заместо стонов; Женя до крови прикусывал нижнюю губу. Мерзлота проказой расползалась по комнате, старому дивану. Отвечала на поцелуи Артура колко, жадно, не желая отпускать. Куда катится мир? Им надо уходить, но иней разукрасил дверь узорами, петли не слушались. Их не вырвать; будто и не хотелось вовсе. Странно ощущать себя под тем, кто недавно говорил: «ты напоминаешь мне сына». Иней облизал стены, выцарапал на них чёрнеющую спираль, схожую с пустотой тела, ещё способного отвечать на нежности. Спина, привыкшая к одеревеневшему состоянию, неистово гудела, но Артур словно и не собирался прекращать. Одна рука считает позвонки, давит на них, не позволяя расслабиться. Вторая бродит, лелеет её, оглаживает бока, грудь, затвердевшие соски. Спускается ниже, гладит выпяченный зад, оголённые бёдра; невесомо, практически фантомно задевает изнывающий член парня, и тут же взвинчивается обратно, вверх, к пустоте.       — Х-хва-атит, — Надрываясь прошептал Женя, — Хватит. Я-я… Сд-делай уже что-нибу-удь, чёрт, — Он всхлипнул, почувствовав жгучую ладонь на члене, и тут же прикусил язык.       Мужчина играюче провёл пальцами по затвердевшему органу. Мерзляк сквозь толщину одежды ощущал, как сильно взмокла рубашка на долговязом теле. Рот постепенно заполняла кровь; едва тёплая, она отрезвляла разум. Заставляла бояться; что я, собственно, делаю? Пустота беззвучно проглатывала тепло, такое близкое. Теперь — родное.       Чужие пальцы надавили на губы, нагло просясь внутрь. В нос вдарил запах вазелина. Язык плавно облизывал длинные фаланги, щедро награждая сухую кожу собственной кровью. Сверху замельтешили, послышалось шуршание чужой ткани и облегчённый вздох. Горячая плоть коснулась бледной кожи, и Женя дёрнулся вперёд; видимо, пальцы были отвлекающим манёвром. Артур прижался к нему сильнее, не давая возможности совершать ненужные движения. Свободной рукой он огладил бёдра. Всцепился в одно и заставил раздвинуть ноги. Белые брюки, ещё мокрые от чая, мешали парню расставить колени поудобнее. Стена на удивление приятно холодила побледневшее лицо. Чужие пальцы ещё хозяйничили во рту, придерживали прокушенный язык, щекотали верхнее нёбо.       Артур, держась за чужой зад, поддался вперёд и без особых проблем вошёл в Женю. На глазах парня быстро свернулись слёзы и побежали по щеке. Ей больше ничего не надо. Она перестала бы беспокоить его, будь он способен давать чуть больше тепла, чем нужно телу. Но Женя — бетонные лощины, не способные пропустить сквозь себя лучи солнца. В бездонных глазах — гуща мёртвого леса, сотворённого его же руками.       Внутри — мерзко так.       Темп мужчина стал набирать быстро, не размазывая нюни. Артур не был скуп лишь на слова; сквозь мокрые шлепки, загустевший воздух, тихое мычание в чужие пальцы Женя слышал, как его жалели. Будь у Артура ещё одна пара рук, он бы оглаживал ею пустоту. Он жалел не его. Пустоту, что вынужденно жила в слабом, давно мёртвом теле. Мерзляк прикрыл глаза и навалился щекой о стену; пальцы покинули рот, давая волю стонам, но парень лишь тихо бормотал в такт нарастающих шлепков. Волнами по телу гуляло наслаждение; тёплая кровь, заполонившая рот, спускалась по глотке вниз, пересекала грудную клетку. Мерзлота не откажется от того, что способно принести хоть каплю тепла.       За блаженством окатывало холодным потом, как студёной водой; длинные пальцы заползли в чёрные волосы, схватились за них. Ногти наткнулись на засохшие корочки крови на затылке. Руки, заведённые к небу — кресту над головой — сильно затекли, но уже давно не болели. Серость гостиной сузилась до Жени, дрожащего в коленях, до Артура, с силой тянущего за грязные волосы. До чёрной дыры, испепелившей живот парня в момент смерти всего. Привязанность. Любовь. Вера. Всё звенело в густой пустоте, спиралью вившейся от сердца к паху. Он будто целую вечность брёл по Сонной лощине, потерянный, словно без головы. Хотелось, чтобы кольцом взвилась змея на тонкой шее, задушила к чертям собачьим; но заместо змеи — потрёпанный шарф, которым ему сотрут пот со лба после. Сняв ремень с тяжёлых, словно чужих рук, не задушат им же. Вера.       Почувствовав близость разрядки, Артур толкнулся в парня ещё пару раз и вышел. Продолговатые руки обхватили талию и перевернули к себе. Маленькие голубые глаза были схожи с пустыней; жизнь покинула их, лишь печаль, как далёкий оазис, блестела в полумраке прикрытых глаз Жени. Мужчина наклонился ближе, обхватил широкой ладонью их члены и сухо, быстро стал надрачивать, не сводя взгляда с чужого бледного лица. Женя приоткрыл рот и судорожно задышал; где-то вдалеке застучало, и он не мог понять — ночь ли легла на плечи косого дома, требуя пустить звёзды, или его сердце больше не выдерживало, яростно колотясь об рёбра.       Кончили быстро, практически одновременно; никакой романтики парень не смог в этом разглядеть. Артур разогнулся во весь свой рост, держась одной рукой за спину — самому, видимо, не очень удобно было. Наклонился, вытер перепачканную руку об валявшееся под ногами одеяло. Не занимаясь собой, вновь оказался близко с лицом Жени и старым шарфом, сбившегося на покрасневшей шеи, вытер с его лба пот. Длинные влажные пальцы вцепились в ремень и долго справлялись со скользкой пряжкой. Блеснув чёрной чешуёй, ремень сполз с усталых рук парня.       Мужчина помог ему одеться — стянул до конца невысохшие брюки, пробубнив под нос нечто «щас разобуду новые», натянул боксеры на бёдра. Перед тем, как опустить водолазку и свитер, провёл сухой ладонью по контуру замершей пустоты; казалось, она сжалась, напоминая теперь безобразный шрам, что ещё не зашили врачи. Куртку, пнутую к одеялу, поднял и накрыл ею оголённый учаток тела Жени. В глаза старался не смотреть.       После сам привёл себя в порядок.       — Готовся, скоро уходим, — Бросил Артур, и скрипучая дверь закрылась, лопая тонкую стружку инея на петлях.       Его слова пробьют даже бронежилет.

***