Солнце не спрашивает

      <…Посреди шума и ясности мы старались удержать в памяти залитое солнцем

море, дорогой нам холм, улыбку любимого

лица.

Больше того, всё это было нашим надежнейшим оружием, и мы его никогда

не сложим.

Ибо в тот день, когда мы его утратим, мы сделаемся такими же мертвецами, как и

вы…>

***

      Тело уже успело припорошить снегом. Вечер вовсю ступал на пятки; на пасмурном небе пятнами чернил расплывалась ночная гуща. Морозный ветер прятался от себя же под тонким шарфом мужчины, бродил под его старым свитером и, щекоча, считал позвонки, вынуждая Артура ёжиться. Над головой раскатом грома пронеслась электричка — это Артурина. Он сощурился — плохо дело. Если память не изменяет, последний на сегодня рейс.       На ближайшие пару километров ни единой души; только он, спящие вагоны и парень, который, к удивлению, ещё дышит. Артур не видел его лица — голова была повёрнута в сторону станции, той самой, откуда он благополучно умчался бы несколько минут назад к себе домой, и не вспоминал об этом, блять… Мужчина прикусил язык. Нехрен жалеть себя, старого дурака, молодёжи и без того дурно. Он присел на корточки, поближе рассмотреть жертву неких обстоятельств; совсем ведь юнец, дай боже двадцать пять стукнуло. Чёрные волосы — длинные, прошмыгни такой мимо Артура в обычное время, не отличил б от девушки — распластались по снегу и прикрывали чужой профиль, поблёскивая редкими снежинками от единственного фонаря. Он дышал. Редко, рвано и мало, словно кто-то давил на грудную клетку.       Лёгкая, не по зиме куртка валялась неподалёку; на парне — лишь тонкая водолазка, тощий свитер, брюки и косо намотанный на шею шарф. Живот обрамляло сырое, огромное пятно крови. Мужчина почесал за ухом, наткнулся на запрятанную сигарету. Вовремя.       Ситуация из разряда «из пизды не выкинь рубль». Закуривая, он стал вспоминать. Ещё там, у железной дороги, играя на рельсях в «классики», Артур приметил тёмную «красную дорожку» на снегу, влекущую за собой к далёким грузовым составам. Про себя усмехнулся тогда: во псы нынче, от холодов в лесу, видимо, кабана подрали. Вот хрен и дёрнул его посмотреть на чудо природы. Тут же стали всплывать мелкие детали, на которые Артур, пьяный балбес, закрывал глаза, пока шагал по следу.       Через несколько метров от жд валялась сломанная пополам гитара. Он успел подумать:

«во бля, хорошая вещь, гитару ж сейчас хрен найдёшь, а с ней так по-свински».

       За первым поворотом он споткнулся об почтальонку, и книги, веером торчащие из неё, разлетелись в стороны вместе с разной мелочёвкой. Второй поворот мелькнул под его длинными ногами чужими ботинками и шапкой. Третий, наконец, вывел к развязке.       Страшно не было; тяжёлый день, пнувший его под зад скандальным увольнением, сожрал последние остатки эмпатии ещё на бабке в магазине, которая посчитала — он, сорокалетний лоб, ей что-то должен.       Вечно он всем что-то должен. Даже пацану при смерти, и то, сука, должен, хотя его и знать не знает. Свидетелей не будет ближайшие часов пятнадцать, и свалить, пока не окоченел рядом с угасающим, хорошая идея… Думать, каким образом выруливать из ситуации, совсем не хотелось. В дурной голове роились мысли о вечернем чае, о том, на какие шиши ему оплачивать кварплату на следующей неделе, когда отправить посылку матери, чтобы не проебаться как в прошлый Новый год… Ветер без стеснения облизывал уши, невидимой рукой заползал в ёжик светлых волос и шебуршал по ним, словно отец; «ничего, сынок, ты обязательно со всем справишься…» Напиздел, оказывается.       Парень, вопреки надеждам Артура, подал признаки жизни — он глухо закашлял, стал ворочаться и словно захотел приподняться на окоченевших руках. Артур, совсем забывший что сидит не на перекуре с мужиками, с испугу подскочил и попятился, но запутался в собственных ногах и рухнул на землю, хорошенько ударившись и без того больным копчиком. Он громко выругался. Взгляд метнулся от парня, к фонарю и обратно; под телом стремительно поплыло чёрное пятно. В груди защемило. Мужчина вспомнил смерть батьки: долгая, тусклая. Сколько бы тот не пытался строить рожи и отмахиваться, Артур всё равно видел, как быстро мутнеет родной взгляд, а улыбка всё меньше задерживается на сухих губах. В один день он просто не смог встать с кровати. Через месяц, также — в декабре — на белых больничных простынях, от которых всегда пахло нашатырём, расползлось грустное пятно.       Артур зажмурился. Не хотелось видеть ни оборванца, умирающего рядом с ним, ни недокуренную сигарету, выроненную с испуга, ни мир, с осуждением нависшего сверху подобно Христосу. Парень стал заходиться в кашле; рваном, хриплом. Мужчина приоткрыл один глаз: незнакомец лежит к нему лицом. Юноша, свернувшись калачиком, обхватил одной рукой живот, второй же прикрывал рот. Он сильно жмурился, казалось, до слёз, и не переставал кашлять. Червоточина крови ползла выше, с угрозой приближалась к нервно вздымающийся груди. Где-то сверху насмешливо скрипел фонарь.

***

      Воспоминание, как Артур добрался до дома, плавало в голове дохлой мошкой на плёнке мутного киселя́. Парнишка оказался на удивление тяжёлым; тащить его пару километров до трассы было тем ещё развлечением. Водила пойманной попутки, благо, выпал неболтливый, и после слов «тут человек помирает», он молча и быстро — насколько позволяла промёрзлая дорога — доставил их в город, к дверям больницы.       Путь домой вышел гнетущим. Изнутри сжирало сомнение; зачем ему это? От идеи сдать медикам трупак Артур отказался быстро — он развернулся на каблуках и потопал прочь сразу, стоило авто скрыться за поворотом. Шёл, громко пыхтел и думал: нужен ему, мёртвый груз… Чё, больше нечем в жизни заняться? С недавних пор и в правду — нечем… Голова, успевшая хорошенько проветриться на морозе, гудела пароходом от хаотичных мыслей и новизны эмоций; оказывается, он умеет жалеть. Не от лёгкой жизни паренёк валялся в собственной крови. Брошенный, сломленный и отчего-то живой.       Город провожал их мёртвым взглядом спящих квартир; какая там, за этими окнами, жизнь? Иней, царапинами лежащий на стёклах, прятал от Артура его мечты. Он — одинокий, безработный, безбожный с детства мужик. Возможно, он сопьётся после, стоит ему разобраться с мальцом. Может, закончит дело, которое не смог довести его батя лет двадцать назад. Ветер успокоился, и небо оградило долговязую фигуру, несущую чужое бремя, пушистым снегопадом. Кристаллы таяли на коже быстро и напоминали хлопок. Со спины послышался глухой кашель.       То, что судьба преподносит такие подарки, Артур выяснил так давно, чтобы перестать им удивляться. Хватило приключений с женой, в барах, на работе, ныне и здесь. Всякое бывает, даже пацан, не откинувший коньки после попадания под летящий состав.       Во всяком случае так казалось самому Артуру; подростки в тех местах стараются не шататься, бандиты — скрыли бы следы в лесу — а самовыпил отлетал потому, что пресловутого ножа, самого тупого, рядом не было.       Ввалившись в крохотную квартирку, мужчина первым делом глянул на часы, что стояли на тумбочке в прихожей. Четыре двадцать. Артур нервно хохотнул. Вот провозились, блять, полночи. Он размыто помнил, как пытался оказать «первую помощь» — видимо, от греха подальше забыл. Дотащив до санузла, он опустил парня в ванну, стащил с него перепачканную водолазку, свитер. Включил кран, отрегулировал воду потеплее, и смыл кровь с тела. Помнилось, в нос ударил запах осени; дыма, гнилых листьев и яблок. Отчего яблок, мужчина не знал.       Вроде после Артур наспех вытер его своим полотенцем, снял промокшие брюки. Стукнул себя по голове — надо закрыть рану, — отыскал в скудной аптечке древний, отцовских времён бинт, и аккуратно перемотал живот. Образ «поцелуя смерти» Артур упустил; ночные приключения выбили остаток духа из мужчины, а алкоголь, до этого придававший силы двигаться дальше, оставил лишь тягостный след. Ложиться набоковую было решено снизу, под шерстяным пледом. Со старого дивана доносилось сиплое дыхание — парня наконец отпустил кашель. Стоило ему оказаться на продавленном матрасе, укутанным коконом одеяла, он пробормотал нечто бессвязное и моментально засопел.       Прежде чем лечь мужчина бегло осмотрел незнакомца; сухощавый, не шибко высокий, сейчас он особенно сильно казался неприметным и жалким человеком. Свободная, не по размеру футболка подсбилась, оголяя ключицы — они, вместе с шеей, усеяны мелкими ссадинами.       Его бледное лицо покоилось. Артур невольно отметил; навряд ли за пацаном ухлёстывают девчонки, и тут же мысленно дал себе подзатыльник. Кто его знает, может, нынче бегают не за аполлонами, а за такими — простыми, имеющими недостатки парнями… Он небрежно убрал растрёпанную чёлку с чужого лба; волосы грязные, ещё мокрые. Мужчина поймал себя на ехидной мысли — возится с ним, как с ребёнком — и ощутил ту усталость, что чёрной тенью сидела на его плечах, кажется, всю жизнь.       Артур лёг. Дощатый пол приятно холодил голову; с отоплением в доме, увы, не ахти. Мозг, под утро встретивший трезвость, стал вовсю вопить о провале затеи. Сердце же — огрубевшее, покрытое рубцами, по мнению Артура, — увесисто отдавалось в груди и говорило обратное. Мужчина особо не слушал их спор: спустя столько времени его, в конечном итоге, охватила блаженная дремота.

***

<…Когда я жил в Алжире, я всегда зимой набирался терпения, потому что знал:

однажды ночью, за одну только холодную и ясную февральскую ночь,

в Долине консулов зацветёт миндаль. И потом я изумлялся — как этому хрупкому белоснежному покрову удаётся выстоять под дождями и ветром с моря. И, однако, каждый год он держался ровно столько, сколько требовалось,

чтобы завязались плоды…>

      Странно видеть в захудавшей квартире кого-то ещё. Встал Артур поздно; будильник на шесть тридцать оказался пнут в коридор, и поразиться времени, неумолимо летящему к двум, вышло только на кухне. Там, за столом, покрытым скатертью в цветочек — бабкиным наследством — сидел он. Худое, но точно округлое из-за неправильного прикуса лицо было подобно мятому листу бумаги, и до безумия уставшим. Парень будто уменьшился, стоило ссутуленной фигуре возникнуть в кухонной арке.       — Бля… Ну, утро доброе, — Артуром вновь овладело желание дать себе хорошей затрещины. Забыл! Взял и забыл, что притащил голодранца. Он бегло осмотрел себя, затем парнишку: тот раздобыл свой прохудалый свитерок и сидел в нём, обнимая себя за плечи. Брюк на нём не было; низ свитера едва прикрывал застиранные серые семейники, услужливо одолженные у хозяина.       В голове щёлкнуло очередное ехидство — а где его собственные, а не рыскал ли он по шкафам — и мужчина прикусил губу в попытках развеять дурость.       Не сразу, но медленно, несколько раз, как болванчик, парень кивнул головой; мол, доброе. Судя по размазанному взгляду — Артур заметил, зрачки у того чернющие, узкие, как у кошки — ему не было дела ни до своего, ни до, тем более, чужого внешнего вида. Артур прошёл внутрь кухни, тяжело опустился на табуретку рядом, закинул ногу на ногу. Достал из кармана истасканной рубашки пачку сигарет, положил на скатерть — на потом — и по привычке подпёр голову, упираясь локтём в острое колено.       — Итак… — Он замялся. И чего делать? Шершавая, горячая ладонь теребила картон упаковки; на пачке, лицом к нему, крупными буквами надпись: «Мучительная смерть».        Что же. Парнишка жив, славно; а теперь он просто уйдёт. Повезёт, если скажет напоследок «спасибо». Артур глянул в его сторону — сидит, жмёт руки к собственным бокам, считай, голый, приподними только колючий джемпер… Всё-таки, незнакомец выглядел хорошо; да, помятый, едва битый в лесополосе, но по безвкусице лишь дурак мог посчитать его отчеканенный профиль, обрамлённый чуть выше плеч волосами, чем-то откровенно уродским. Он не смотрел в сторону мужчины, и тот не мог понять, с какой нахальностью рассматривает гостя.       Юноша приклеил взгляд к висящей напротив картине, редко моргал и тихо, медленно дышал; тощая грудь едва вздымалась при каждом вдохе, и парень казался заколдованным некими древними силами. Что-то беспокоило, даже пугало его — и это «что-то» будоражило Артура подобно морозу, что гладил позвоночник, когда поздней ночью мужчина волочил тело к трассе и ненавидел себя за жалость.       Такое внимание к тому, кто скоро уйдёт — в этом Артур был уверен точно — напрягало сильнее, чем факт голой жопы и нуля в кармане на оплату квартиры. Часы отбили ровно два об кухонное окно. Через каких-то полтора часа начнёт смеркаться. Наверное, он просто сошёл с ума.       — Спасибо, — Мужчина нахмурился и прикрыл ладонью рот, поймав себя на том, что сидит раззявивши. Парень отлип от картины и впервые посмотрел на Артура — ясными глазами. В тёмных зрачках — широких, напоминающих мужчине ядовитый Карачай — отражался Артур; кривой, хмурый, осунувшийся из-за нервов, с небритым лицом и взъерошенным ёжиком волос, начавших седеть.       — Простите, я… Я слишком долго пытался понять, что ещё жив, — В этих тёмных, мутных из-за отблесков солнца зрачках плавало сомнение; в них облегчение топило страх, бликами мерцала надежда, и лишь одно чёткой плёнкой держалось на поверхности. Артур сглотнул, выпрямился, убрав руку с лица, и со стулом пододвинулся ближе.       — Я… Меня зовут Евгений, а Вы?.. — Зрачки на миг сузились, и мужчина окончательно понял: отныне он — единственный, кто помнит о парне.

***

>…Может быть, я склоняюсь перед скудными временами, обнажёнными деревьями, перед зимой нашего мира? Но сама эта тоска по свету меня оправдывает: она говорит мне об ином мире, о подлинной моей родине…<

      Вспоминать об этом было забавно. На вопросе об имени глаза забегали по кухне; называться своим не хотелось. Взглядом Артур размыто цеплялся за всё: высокие полки, немытая плита, раковина, у которой он вчера оставил тарелку после завтрака… Старенький холодильник напротив — одна из ножек косая, и для равновесия под неё сунута худая книженция: «Избранное», Есенин, 1986 год…       — Есенин. Зови просто Есенин.       Отчего назвался фамилией, тем более чужой, Артур старался не думать. Писанину-то Есенина он не сильно любит, предпочитая ему других литераторов. Нашёлся, блин — главный фанат… Позже, ближе к полночи, когда они разбирались кто где ляжет спать, мужчина припомнил; за неоднозначный характер и страсть к алкоголю его иногда сравнивали с поэтом, но он, далёкий от творчества и жизни «тёзки», лишь раздражался — мол, нашли с кем сравнивать. Сейчас, оглянувшись назад, Артуру оставалось просто хмыкнуть: таки не врали мужики.       Со скромной декабрьской ночи, предвещавшей алкогольный запой, стала потихоньку меняться Артурина жизнь.       Женя оказался приятным малым; за один только час он успел тысячу раз извиниться, из-за чего Есенин в моменте потерял значение слова «простите». Рассказ о себе у парня вышел коротким: друзей полтора землекопа и уличный кот, учился, работал, жил подобно всем — по крайней мере старался, — но, благодаря неумению держать язык за зубами, часто получал по шапке от гопарей. Артуру тоже особо нечего сказать про жизнь — скандально разведён, скандально уволен с инженерки, из планов на будущее только спиться в баре или подраться где-нибудь там же. Животных он не любил, детей не было — чему мужчина безмерно рад по сей день — и жил он ради безмерного «чего-то», тлеющего впереди. В этом они сошлись; Женя тоже не знал, чего ждать дальше.       Теория об уходе не подтвердилась сразу; на следующее утро Женя скромно попросился остаться на время. Тогда Есенин узнал о себе новый факт: долго думать он не умеет. Отказывать, видимо, тоже, как минимум не всем подряд. Артура беспокоило лишь одно — на какие шиши им, двум мужикам, жить? Парень намёк понял быстро и убедил мужчину: только оправится, он займётся поиском работы — отплатит за спасение и временный приют.       Артур отмахивался, говорил: «да бля, я не человек, что ли? Бросать в беде хреновое дело», хотя знал — всё же он врёт. Чёрт дёрнул утопающему спасать утопленника. И всё же… Мужчина одёргивал себя вновь, стоило только задуматься об этом. Начнёт, и не заметит момента, когда его внимательный взгляд приклеится к «соседу», и начнёт изучать чужое белёсое лицо; будто Есенину отбило память, и он забыл кто ходит рядом. Ему казалось, так нельзя.       На вопрос, как оказался «там», Женя прятал глаза и отмалчивался, точно совершил ужасное дело; Артур качал головой — тяжело, не говори — и не лез, пока любопытство не начинало изъедать снова. Вместе со временем уходили старые порядки жизни, и, возвращаясь домой после очередного провала, мужчина с удивлением замечал, что в квартире свежо, в комнате не валяются пустые бутылки, а кухней овладел поразительно аппетитный запах варёной картошки — их пока единственной еды. Чувство о пропущенных годах растворялось в тихом чужом смехе от бородатого анекдота Есенина, над которым не смеялся даже младенец. И пока парень смеялся, от неловкости прикрывая ладонью рот; пока маленькое окошко было открыто настежь, и морозный ветер уносил запах чая и яблок в декабрьский вечер; пока ночь не укутывала квартиру, и они не уходили наконец спать, чтобы в итоге проболтать допоздна — Артур понимал, как странно он раньше жил, как странно он будет жить дальше.       И не испытывал ни единой черты сомнения.

***

>…Это великое безумие, за которое почти всегда приходится расплачиваться — возвращаться в места, где ты был молод, и пытаться возродить в сорок всё то,

что ты любил…<

      — Покажи её.       Время шло; тоскливый декабрь сменился грязным мартом. В один момент — тогда был вечер — он просто сказал: «я… Можно я останусь?». За окном маленькой гостиной бушевала февральская метель, и Артуру почудилось, что он и вправду собрался выгонять парня в такую погодку. Мужчина протёр глаза. «Валяй», бросил он, допивая остывший чай. Женя в ответ лишь слабо улыбнулся, встал и ушёл на кухню, не включив свет. Полночи Артур лежал и глядел в потолок, вспоминая ту улыбку. Останется. Он останется.       …Сигарета медленно тлела, пепел осыпался прямо на пол — Есенин в приступе азарта забывал о повседневных вещах. Парень сидел, насупившись, разглядывал свои ноги в разноцветных шерстяных носках; подарок-наспех в честь нового года.       — Не хочу, — Выдал Женя и поднял глаза на мужчину; узкие зрачки, подобно иглам, впивались в Артура, намекая — откажись от затеи.       — Нет, — Есенин крепко затянулся и чуть не закашлялся от возмущения, когда парень высунул язык и скорчил рожу, — Уговор есть уговор: либо ты показываешь рану, либо вся следующая зарплата моя.       За окном март. День близился к закату, а завтра, к счастью, сулило обоим выходной. Весёлый досуг, предложенный Женькой со скуки, неумолимо скатывался в тёмные дебри, вынуждая парня отказаться от затеи идти ва-банк. Жаба по имени «голодная жизнь» научила его бороться до последнего, но не сказала, что делать в случае рискованной ставки. Есенин был уже достаточно прожжён, чтобы плевать на куш, но детское любопытство… Его не убил даже крепкий алкоголь.       Маленький, крохотный Женя стал отдельной вселенной для Артура за несколько месяцев. Вселенной — таким же завораживающим и таинственным, например сейчас, когда упрямо отнекивался от простого — довериться ближнему. После «первой ночи» вдвоём, когда Артур, пьяный и тоскливый, притащил студентика к себе домой и обработал рану, Женя сам занимался своей проблемой. На предложения помощи скромно отказывался, настырную помощь на корню обрезал, хлопая дверью ванны у самого носа.

      Что там?

      — Хуже девственницы, бляха, — Вздохнул Артур. Тлеющий окурок улетел в пустую чашку, из пачки, приветливо шурша, выскочила новая сигарета, — Ну, твоё дело, я не прочь лишний раз задержаться в баре…       — И не думай! — Артуру нравилось бесить соседа. Он моментально преображался, на щеках вспыхивал тёплый румянец, Женя вздёргивался, словно воробей, и становился… Живым? — Ты знаешь моё отношение к твоим походам по барам. Пойдёшь на мою зарплату гулять — запру дверь, и не впущу, — Парень демонстративно сложил руки на груди и всем телом отвернулся к окну. Есенин усмехнулся; чужой взгляд недолго дрожал на пыльных стёклах и обратно метнулся к длинной сгорбленной фигуре.       — Попробуй. Только потом сам будешь за запертой дверью, с другой стороны, — Есенина происходящее сильно забавляло, — И всё также без зарплаты. Выбирай, в любом случае тебе отрабатывать, — Лениво, но Артур встал и включил свет; за окном стремительно темнело. Развернувшись, он обнаружил Женю совсем близко, в шаге от себя. Его вечно скрюченные от холода руки, казалось, намертво приклеились к краю тёртого свитера в полоску.       Артур невольно усмехнулся, утёр нос:       — Передумал?       — Уже не знаю, где лучше будет. Лучше уж так… Отрабатывать, — Совсем медленно, как в интимном кино, парень снял кофту. За ней, на впалом животе, кровавым глянцем обмотанный старый бинт — значит, ещё не менял повязку. Из-за её краёв что-то выглядывало; снять бинт помог Есенин. Ладони тут же обдало холодом январского снега, и перед мужчиной мелькнуло: он снова в детстве, и скоро мать надаёт ему по шеям за то, что он без варежек.       Где-то он уже это видел. Хм, может, у друга, который мечтал отучиться на хирурга? Уверенность, нагнанная алкоголем, табуном сбежала по затылку и испарилась в нарастающем морозе. Рана, которая, по мнению Артура, была мелкой усмешкой судьбы над парнем, крутилась исправнее, чем барабан стиральной машинки. Она что-то шептала. Невнятно, но, казалось, очень важное. Словно просила о помощи.       Ненамеренно руки сами потянулись навстречу шёпоту, но Женя обнял её и отшагнул назад.       — Не слушай её, — Его глаза, обычно пустые и колкие, наполнились тянущей скорбью, — Она врёт. Лжёт. Мне солгала… Я не хочу, чтобы с тобой было также.       — Что-то ты загадками заговорил, — Нервно усмехнулся Артур, — Как это может говорить? Что это вообще такое? И почему… Она крутится спиралью?       — Сказал же: не поддавайся! — Парень вдруг стал серьёзным; мимолётная тоска размазалась вслед быстрому движению зрачков, он схватил свитер и в миг натянул его на себя, — Теперь ты знаешь. Она — лгунья, оттого я однажды стану частью чего-то другого… Если уже не стал. Наверное, я умер до того, как ты меня нашёл. Но я нихрена не помню…       По бледным щекам скатились слёзы.       — Женя, — Впервые за долгие недели чужое имя слетело с губ так легко.

Что там?

      — Мне всё равно, правда, — Подойти и, склонившись, тихо обнять; это, пожалуй, единственное решение, которое позволило Есенину трезвое сознание, — Умри ты хоть после этого, на следующий день или в эту секунду, мне, блять, плевать. Это пройдёт. Я клянусь.       Такой холодный. Неполноценный. Чужие плечи то и дело вздрагивали всхлипами, а Артур думал о том, как интересно складывается их жизнь.

Что там?

Вселенная, запертая на ключ советскими бинтами и зелёнкой.

Целая жизнь, унесённая последним рейсом электрички в бескрайнюю декабрьскую стужу.

      — Врёшь, — Спустя время прошептал Женя, — Подобно ей. Но ты хотя бы признаёшь это.       Он сам притянул мужчину за белый воротник. Припухлые губы были чуть тёплыми из-за слёз.

Что там?

…

      Раздевался он назло долго. Свет Женя выключил самостоятельно, сразу, как разорвал поцелуй, и сейчас, помимо блеска уличных фонарей, отражающихся в мёртвом Карачае, Артуру не дозволено видеть остального. Таким парень нравился ему больше — тоскливым, просящим, неспособным без него. Таким он становился настоящим, обретал оболочку и не походил на кожу, сброшенную змеёй; прозрачным, пустым. Он кусался, словно голодный до крови; царапал тем, что осталось от бедных ногтей, и хныкал от боли. Смотрел, и Есенина бросало в крупную дрожь.       Старенький диван заскрипел под ними. Артур наблюдал; каждое движение, каждый резкий вздох и холод, укутывающий обнажённое тело. Это — его план. Мужчина нависал над парнем и не мог выкинуть мысль из головы. А что, если он — и есть часть другого, чем станет Женя «после»? Крупная, незыблемая льдина Ледовитого океана, чистейшая пустота глубин.       На миг происходящее показалось бредом.       Он спускался всё ниже. Губы, нервный кадык, впалая грудь и она. Её хотелось облизнуть. Укусить, вырвать, зашить — и трогать, вечно касаться грубых краёв кожи. Парень выгибался вслед за ласками, обнимал руками Артура, прижимая его ближе, ещё ближе к…       — Холодно, — Женин голос дрожал, — Мне… холодно.

      Ради чего?

      Артур поцеловал внутреннюю сторону бедра, совсем близко к члену. Женя тихо вздохнул, разжав крепкую хватку объятий. Обхватил ледяными ладонями небритое лицо Есенина и беззвучно прошептал: «согреешь?». Возможно ли пригреть ледник, когда солнце не справляется миллиарды лет?       Холодным он был везде. Первый толчок между бёдрами кольнул мыслью о некрофилии, но сдавленный стон Жени напомнил Артуру; так будет всегда. Есенин двигался плавно, медленно, и в моменте ощутил себя ничтожным корабликом, плывущим по течению на край света. Женя поддавался. Поддавался настолько откровенно и нагло, что животный страх перекрывал такую же животную пошлость. Останавливаться нельзя; слишком, слишком поздно.       Артур наивен с детства. И сейчас, когда он, не замечая, становился быстрее и жёстче, хватая парня то за волосы, то за плечи, Артур понимал — первый брак, аборт, драки в барах, мужики на работе, ради смеха зовущие его «флагшток» за рост или «Есенин» за характер; это — скорлупа, крупной трещиной по которой шёл декабрьский вечер и парень, шепчущий имя мужчины подобно молитве. Это — абсурдность бытия, не сумевшее пощадить вовремя.

Ради чего?

>…Любовь — болезнь такого сорта, что не щадит ни мудрецов, ни идиотов.<

***

      Однажды Есенину приснились невиданные рощи. Был март, даже начало апреля. Невысокие деревья — Артур легко мог дотянуться до высоких веток — чуть покачивались на прохладном ветру. Их ветви сплошь и рядом усеяны бледно-розовыми лепестками; цветы, такие маленькие цветы напоминали бабочек, живших здесь зимой. Рощи были густыми и тянулись, по ощущениям, до самого горизонта, наверное, даже сквозь. Где-то, за густыми потёками цветков на небе, извилистыми стволами деревьев на земле, его ждал Женя. Он стоял на краю холма, укутавшись в зелёную ветровку и длинный шарф, и смотрел на далёкие горы. Там, на заснеженных вершинах, расцветал миндаль.       «Здесь, — Вдруг подумал Артур, — И здесь благоухает миндаль». Несмотря на северный ветер, Есенину было тепло. Может, от осознания, что его ждут?

***

      Солнце беспощадно пекло. Он снова здесь; вместо снежных тропинок — пыльная, прожжённая земля. Ветер едва качал верхушки деревьев, и, несмотря на рост, Артур не ощущал слабых дуновений. Сзади, пока отдалённо, гудел товарник. Стук многотонных колёс отдавал барабанами в холодные от пота виски. Душно.       Прошлой весной, в ту ночь, Есенин обещал; ни в коем случае, никогда, ни за что — он не уйдёт. Глупо, и мужчина это понимал. Женя стоял у не зашторенного окна и курил, наслаждаясь каждой новой затяжкой. Артур наблюдал: в чужих глазах, кроме блеска ночи, ничего не отражалось. На утро выпал снег.       По дребезжанию колёс становилось понятно, время на исходе. «Назад ничего не вернуть» — сказал он в мае. Вовсю распускались деревья, и Артуру чудилось; сон наяву. Тогда Женя улыбался — искренне, как никогда прежде, — она же быстрым течением реки разливалась по его исхудавшему телу. Всё расцветало, а Женя, его Женя, гнил. Так и заканчивается жизнь?       Прошлое лето было прохладным. Этим летом, в середине июня, объявили о чрезвычайной ситуации; солнце, вроде, сошло с ума. Паника, разбухающая почками миндаля по миру, позволила Артуру дышать легче. Наконец-то.       Жарко.       Свист гудка резал уши, проникал в мозг и сбегал каплями пота по уставшей спине; Есенин думал:       «Есть только я и неприятности       Только я, и неприятности».       Стоило ощутить жар кабины, в голове вспыхнуло осознание:

      «Я так и не назвался настоящим именем».

Последний раз ему было страшно поздно вечером, в декабре.

***

>…Раз я знаю, что ты придёшь, я могу ждать тебя сколько угодно.<