De Profundis

Бледный утренний свет робко пробивался сквозь высокие стрельчатые окна лазарета, разгоняя густые тени минувшей ночи.  Майкл пребывал на своем ложе в полном одиночестве. Уилл, послушавшись его уговоров, покинул покои еще до полуночи, унеся в свою уединенную келью смятение и тяжесть их запретной тайны, дабы предать измученное тело долгожданному сну. Покой раннего часа нарушила тяжелая, размеренная поступь стражи в коридоре. Массивные дубовые створки отворились с протяжным стоном, пропуская внутрь нежную фигуру.  Джейн неслышной тенью скользнула в покои, тревожно озирая просторную палату, покуда взор ее не отыскал израненного Паладина. Майкл возлежал на жестком ложе, тяжело и прерывисто дыша; очи его были болезненно прищурены от терзающей тело муки. Принцесса плотно затворила за собою тяжелые створки и, неловко переступая, поспешила приблизиться к его постели. Уловив тихий шорох шелков, Майкл с великим трудом повернул голову. Он силился было выдавить из себя подобающую улыбку и поприветствовать августейшую гостью, да не смог. Лютый жар, снедавший его изнуренное тело, и тягучая, жгучая боль в затягивающихся ранах брали свою жестокую дань. Узрев его страдания, Джейн в тревоге засуетилась. — Не стоит, Майкл, молю, лежи, — поспешно шепнула она, отбрасывая всякий политес и бережно присаживаясь на самый краешек его ложа. — Как ты ?  Майкл исторгнул глухой, сиплый выдох, и широкая грудь его под тугими повязками прерывисто вздымилась. — Могло статься и хуже... Джейн горестно поджала губы, взирая на осунувшееся, мертвенно-бледное лицо доблестного воителя. — Дóлжно тебе хоть чуток больше печься о себе самом, командир, — с мягким, почти сестринским укором произнесла принцесса. На потрескавшихся устах Паладина мелькнула блеклая тень усмешки. Заботиться о себе — сия наука была неведома тому, кто с младых ногтей посвятил свою жизнь защите иных. — Не ведаю того. Мне сие неведомо, принцесса. Джейн горестно выдохнула, присаживаясь на самый край жесткого ложа, и бережно взяла Майкла за руку. — И всё же… будь осторожен. Поведаешь ли, что стряслось с тобой в том мраке? Майкл исторгнул тяжелый вздох. — Напали твари. Когти их оставляют в плоти темную скверну. Уилл изгнал ее своим Светом, но саму рану исцелить до конца не сумел. Джейн задумчиво окинула взором каменные своды палаты. — Как же мне горько, что я не в силах помочь так, как дóлжно. Майкл сурово нахмурил брови. — Ты — принцесса королевской крови. Не твой удел мечом махать да в сечах гибнуть.  Джейн вспыхнула от возмущения: — Коли я принцесса, то дóлжно мне печься о безопасности державы наравне с вами! Кабы мне только дали волю… — Джейн. Она вскинула голову, встречаясь с непреклонным взором Паладина. — Ты же ведаешь, сие невозможно. И я сам того вовек не допущу. Девушка упрямо сдвинула брови. — Ведаю. Но коли час настал критический, пора бы отбросить сии замшелые устои. У Уилла не хватит магии на всё войско. Он и тебя-то до конца исцелить не смог. Майкл резко сжал пальцы в кулак под ласковой ладонью Джейн. — Не смей говорить о нем так. Джейн удивленно изогнула бровь. — Я не мыслю о нем дурного, командир. Лишь глаголю истину. Клерик силен духом, но сил его на всех вас не станет. Он ныне изможден. Ты же ведаешь, сия тьма его касается более прочих. Майкл отрывисто выдохнул и отвернулся к стрельчатому окну. Ведал ли он? О да. Он слишком живо помнил тот проклятый день, когда его Уилльям сгинул во мраке Изнанки. В тот черный час он впервые осознал, что без своего лекаря ему незачем влачить сие земное существование. Тот леденящий страх преследовал его по сей день. А ныне… в особенности после минувшей ночи… страх сей лишь пустил более глубокие, ядовитые корни. Джейн, приметив, что воитель более не желает вести беседу, всё же мягко предложила: — Я пришлю лекарей, пусть осмотрят твои увечья, быть может, дóлжно сменить повязки. Иль кликнуть Дастина? Его зелья способны унять телесную муку. Майкл устало прикрыл веки. — Как знаешь, принцесса. Мне надобно скорее встать на ноги, и я буду премного благодарен, ежели сей процесс свершится быстро. Джейн понимающе кивнула, на прощанье погладив тяжелую руку Майкла. Выглядел он воистину неважно. Она плавно поднялась и направилась к выходу. Бросив на Паладина последний тревожный взгляд, принцесса скрылась за тяжелыми дубовыми дверями. Оставшись в одиночестве, Майкл вновь тяжело выдохнул и поднес здоровую руку к лицу. Он потер лоб, чувствуя на коже жар собственного дыхания, а в мыслях царила сплошная смута. Меж ним и Клериком всё запуталось пуще прежнего. Но страшнее всего было то непреложное осознание, что Майклу того краткого мгновения близости было нестерпимо мало. Выйдя в просторную залу, принцесса узрела Лукаса и Дастина, восседавших за утренней трапезой. Король Джим, хмурясь, излагал им свои ратные стратегии, покуда юноши внимали ему со всем тщанием и смирением. То, что сам владыка почтил их присутствием за своим столом, принимая как дорогих гостей и героев, было знаком величайшего уважения. Джейн приблизилась и, легко поклонившись, поприветствовала присутствующих. Лукас и Дастин тотчас поднялись, отвечая почтительным поклоном. — Принцесса Джейн, — Дастин поспешно отодвинул кубок и склонился особенно низко и суетливо, отчего Лукас бросил на друга заинтересованный взгляд, но благоразумно промолчал. — Майклу нынче чуть легче, — промолвила она, занимая свое место.  — Я хотела бы просить тебя, Дастин, приложить к ранам Майкла одно из твоих целебных зелий. Сдается мне, сие могло бы ускорить исцеление. Дастин с готовностью кивнул, соглашаясь. Король Джим задумчиво огладил густую седеющую бороду. — Надобно как можно скорее поставить всех на ноги. Тьма дожидаться не станет. Ежели Паладину нынче худо, мы соразмерим свой шаг с его силами. Ибо без него, мыслю я, отряд в поход не выступит. Джейн упрямо сжала губы, порываясь было возразить, но промолчала. Не дóлжно было перечить отцу-государю при посторонних лицах. Уилл сонно потер очи, с трудом отрывая тяжелую голову от подушки. В сей день он проспал непозволительно долго, нарушив привычный храмовый уклад. Жизненные силы понемногу возвращались к нему, хотя слабость всё еще сковывала тело. Клерик нутром чуял, как священная магия в его жилах течет вяло, точно пересыхающий ручей. Он сел на краю ложа, озирая убранство своей скромной кельи. Разум тотчас же атаковали тревожные думы, и первейшей из них был Майкл. Как он себя чувствует? Следом нахлынули воспоминания минувшей ночи... его непростительная шалость. Как посмел он осквернить своими устами и себя самого, и благородного Паладина? Уилл густо покраснел и в отчаянии зажмурился, пряча пылающее лицо в ладонях. Стыд обжигал душу. Как ему теперь смотреть в глаза своему командиру? Мало того, он еще дерзнул наговорить ему неприятных слов и, видимо, нанес глубокую обиду. Ему дóлжно было навестить рыцаря нынче же.  Испросить прощения. Хотя одних лишь извинений будет ничтожно мало. Надобно было помочь ему так, как он один умеет... Но не может. Уилл отнял руки от лица и вперил в них пристальный взор. Только сейчас он с ужасом узрел, что кожа на кончиках его пальцев потемнела. Он прищурился, поднося ладони ближе к свету, пытаясь разглядеть лучше. И впрямь... тон кожи разительно переменился, приобретя пепельно-черный, болезненный оттенок. Неужто исцеление чужой тьмы оставляет на целителе свой собственный след? Клерик исторгнул дрожащий выдох и одними губами зашептал слова древней защитной молитвы. Сердце его сжалось от предчувствия беды. Интересно, сколь долго он еще сможет продержаться? Майкл покорно сидел и ждал, пока медсестра снимет узлы с раны. Он лишь злобно сжал зубы и молча терпел боль, пока приятная девушка крутилась подле него, пытаясь подбодрить и причинить как можно меньше мук. Дастин, коротко постучав, вошел в дверь; в руках у него позвякивали фиалы с зельями. Он кинул быстрый взгляд на Майкла и медсестру. Поздоровавшись с ней легким кивком, он направился к кровати. — Ты как, Майкл? Паладин лишь поднял тяжелую голову, осматривая Дастина, и отвел глаза. — Нормально, — буркнул он в тот самый миг, когда от раны отодрался присохший бинт, и он невольно дернулся. Медсестра поспешно и испуганно извинилась. Дастин, достав нужные флаконы, дождался, пока медсестра уберет окровавленные повязки, и подошел ближе, придирчиво осматривая рану. Зрелище и впрямь было скверным. Рваные края начали выделять сукровицу, и надобно было срочно обработать плоть, пока не началось гниение. Дастин аккуратно капнул густое зелье, внимательно глядя на реакцию. Майкл только глухо шикнул, немного дернувшись от резкого жжения. Работает.  Он щедро полил зельем рану, покуда медсестра, сменив бинты, пыталась как можно аккуратнее наложить новые повязки. Закончив процедуру, девушка поклонилась и покинула покои. Майкл попытался ровно сесть, но выходило плохо: тугие бинты стягивали грудь, не давая вздохнуть полной грудью. Дастин, собирая свои склянки в сумку, всё же затеял разговор. — Лукас послал письмо Макс. Думаю, ответ будет положительный. Майкл медленно кивнул. — Надеюсь, я скоро восстановлюсь. Не гоже мне тут отлеживать бока, покуда тьма крадется всё ближе. Не пристало рыцарю моего статуса... Он замолчал, тяжело дыша и вытирая испарину со лба. Рана была глубокой, и жар, снедавший тело, давал о себе знать. Дастин с грустью осмотрел бледного командира. — Сейчас важнее ты и твое здоровье. С раненым командиром мы далеко не уйдем. У тебя уже лихорадка, а значит, ранение и впрямь серьезное. Паладин отнял влажную ладонь от лица и смиренно кивнул. Куда он сейчас пойдет в таком состоянии? Всё, чего ему нестерпимо хотелось — это провалиться в сон и зарыться под тяжелые меха, спасаясь от знобящей горячки. Уилл, присев на землю в королевском саду, провел дрожащей рукой по траве. Пока его не было, она заметно подсохла и пожухла. Это означало лишь одно: тьма подбирается ближе, чем они думают. Природа чувствует гибельные изменения куда быстрее, чем их способны ощутить люди. Он был полон решимости отмолить всё то, что произошло минувшей ночью, и нижайше просить богов даровать ему больше времени, дабы он смог сразить надвигающуюся тьму.  Только и всего. Уилл прикрыл глаза, начав истово молиться.  Мягкий, золотистый Свет, что всегда исходил от его тела в часы единения с высшими силами, начал разливаться по земле светящимися ветвями, ласково поглощая увядающий сад. Он сливался с природой, обмениваясь с ней живительной силой. Пока вдруг в голове его резко не потемнело. Он сокрушительно упал в ледяную воду, судорожно оглядываясь. Вокруг сомкнулась абсолютная чернота, и он почувствовал, как мгновенно промок до нитки. Клерик попытался привстать, но ноги скользнули по невидимому дну, и он снова рухнул на колени. Ледяная вода доставала почти до подбородка. Задыхаясь, он всё же сумел встать в полный рост. Хотел было он крикнуть, призвать Свет, как вдруг его окликнул потусторонний, искаженный эхом голос. Уилл резко обернулся и инстинктивно начал пробираться сквозь толщу воды, тяжело перебирая ногами. Это было неимоверно сложно: намокшие храмовые мантии тянули на дно, не давая идти так быстро, как он желал, отчего юноша стремительно терял силы. Вконец уставший, он всё же остановился, затравленно озираясь во мраке, тщетно пытаясь разглядеть, где очутился. Подсознательно он понимал, что, скорее всего, это наваждение, жуткое видение, но глаза не различали ничего, кроме непроглядной темени. Уилл только открыл рот, чтобы окликнуть невидимого собеседника, как вдруг почувствовал, что дно под ногами стремительно проваливается. С истошным криком он сорвался вниз, с ужасом ощущая, как ноги теряют всякую опору. Он летел в черную бездну и, не успев даже сообразить, что происходит, снова упал — но на этот раз на твердую землю. На удивление, он не разбился, ощутив лишь раскалывающую головную боль. Промычав от боли, Клерик с трудом привстал, озираясь. Возникло гнетущее ощущение, будто он находится на самом дне бескрайнего океана, но... без воды.  Мертвенно-синее, фосфоресцирующее свечение скудно осветляло всё вокруг. Уилл зажмурился, скороговоркой бормоча защитную молитву, но священные слова падали в пустоту и не приносили облегчения. Он опустился на колени и, прикоснувшись ладонями к холодной земле, попытался высечь искру заклинания. Привычное золотое свечение робко вспыхнуло на кончиках его пальцев, но тут же безжалостно потухло, едва соприкоснувшись с проклятой почвой. — Это не поможет, Уилльям. Уилл резко откинул голову на зловещий звук. — Что, не можешь найти меня? Черная, густая тень змеей проскользнула мимо Уилла, который сидел, вжав голову в плечи, боясь пошевелиться и затравленно вглядываясь в синеватую темноту. — Кто ты?! — голос Клерика сорвался на жалкий хрип. Тень лишь раскатисто, издевательски засмеялась. Уилл увидел, как она стремительно скользнула по невидимым стенам прямо перед ним. Поддавшись отчаянию, он вскочил на ноги и бросился следом, пытаясь догнать неуловимый морок. — Что я тут делаю?! Это же видение! Почему я тут... Но Уилл не успел договорить. Сделав шаг вперед, он снова ощутил тот самый тошнотворный провал. На этот раз он с размаху рухнул прямо в бурлящую воду. Перед ним вновь промелькнула тень, но теперь все звуки доносились словно из-под толщи океана. Клерик понял, что непостижимым образом может дышать в этой среде, поэтому, до рези прищурившись, попытался всплыть на поверхность, но неведомая сила неумолимо тянула его на дно. — Хочешь увидеть, что станется с тобой, если ты продолжишь лезть в мои замыслы? — пророкотал голос в его сознании.  — Знаешь ли ты, кем станешь?  Уилл откинул голову, и глаза его в ужасе распахнулись от нового, бьющего по разуму видения. Он узрел поле. Выжженное, черное поле, густо покрытое смрадными кровавыми лужами. Он видел множество воинов, безжизненно лежащих вокруг. Знакомых воинов. Дастин с разбитым зельем в руке... Лукас со сломанным луком... Все они были мертвы, залиты кровью. Тут невидимый взор словно переместился ближе к центру побоища. Уилл увидел то, от чего захотелось завыть и на месте захлебнуться кровью. Посреди поля смерти на коленях сидела одинокая фигура. В зловещем, багровом свете она сидела к нему спиной. Но он безошибочно узнал ее.  Это был он сам. Уилл. Фигура сидела на пропитанной кровью земле и исступленно кричала. И тут видение повернулось. Он увидел свое собственное лицо. Оно было изуродовано, покрыто пульсирующими черными венами-полосами. Проклятый.  Руки, сжимающие нечто на коленях, были черны как смоль, и эта гнилостная сеть покрывала его шею, подбираясь к глазам. Он — тот, другой Уилл — сидел на земле, а на его коленях лежал... Майкл. Паладин был мертв. Его некогда могучая грудь была чудовищно разорвана, доспехи смяты, как фольга, и, казалось, само сердце было безжалостно вырвано из грудной клетки. Майкл лежал с закрытыми глазами, безмятежно и страшно, пока будущий Уилл в безумной попытке пытался вернуть его к жизни. Но тьма уже поглотила лекаря: он осознал, что натворил своими же руками. Он истошно вопил, тряся еще теплое, окровавленное тело Паладина, и бессвязно молил глухих богов о чуде, пока Майкл оставался неподвижен. Эта запредельная боль, бездна утраты и страшное осознание содеянного ударили по Уиллу-наблюдателю с такой силой, что он попытался вырваться из видения, закричать, закрыть глаза, но не мог. Он чувствовал, как его собственная грудная клетка трещит и рвется на части от фантомной боли. Он не мог вынести этого зрелища. Уилл отчаянно замотал головой, но видение не желало исчезать. Он с ужасом наблюдал, как его будущая, искаженная версия, осознав непоправимость случившегося, медленно поднимается с колен. Видимо, тьма и горечь поглотили его настолько, что черные полосы стремительно поползли дальше, полностью скрывая некогда светлое лицо, не оставляя ни единого чистого участка кожи. Он на глазах превращался... становился Векной.  Со спины с омерзительным хрустом начали прорастать уродливые дополнительные мышцы, плоть рвалась и перестраивалась; он, словно чудовищный оборотень, принимал истинную форму Хозяина Изнанки. Уилл не выдержал и закричал в голос, и в тот же миг видение оборвалось тем, что монстр обернулся и посмотрел ему прямо в глаза — своими, но уже навсегда чужими, мертвыми очами. Уилл резко распахнул глаза и понял, что больше не задыхается в воде. Он лежал навзничь на холодной земле в какой-то темной, сырой камере, судорожно глотая воздух и до синяков сжимая руками собственную грудь. Из глаз неудержимым потоком текли жгучие слезы; он давился ими, пытаясь отдышаться. Он ничего не видел вокруг, перед внутренним взором мелькали лишь рваные кровавые отрывки памяти. Но проклятая Тень не желала отступать. — Ты сам убил его, — прошипел голос прямо в его черепе. — В тебе уже течет моя тьма, и сие неизбежно. Ты же помнишь, да? Ты — монстр, Уилльям. Ты — это я. Уилл с громким вздохом резко очнулся на земле. Он лежал в реальном королевском саду. Яркое послеобеденное солнце било в глаза. Маленькая белая птичка, та самая, что часто навещала его во время молитв, тревожно порхала над его лицом, отчаянно пытаясь привести Клерика в чувства. Уилл с трудом, опираясь на дрожащие руки, привстал и дико осмотрелся. Он был в реальности. В безопасности сада. Птица, перестав порхать, опустилась на траву рядом, заглядывая бусинками глаз в его перекошенное от ужаса лицо. Уилл побледнел до синевы. Пытаясь собрать осколки рассудка и осознать произошедшее, он пришел лишь к одному страшному, непреложному выводу. Ему нельзя находиться рядом с ними. Рядом с ним. Нельзя. Уилл почувствовал, как по щекам вновь покатились горячие, неудержимые слезы. Его била крупная дрожь истерики. Он хотел провалиться сквозь землю, стать пеплом, исчезнуть. Неужели эти видения — правда? Неужели он сужден стать новым Векной, слиться с этим древним злом воедино? Что всё это значит?! Уилльям сдавленно заскулил и закрыл лицо руками. И тут его взгляд снова, с безжалостной четкостью, упал на его потемневшие, почерневшие на кончиках пальцы.  Гниль уже пустила корни. Он должен был узнать. Должен был понять. Чего этот монстр хочет от него на самом деле? Понятное дело, он жаждет заполучить Уилльяма, жаждет его крови, его силы, смертей его друзей. Но… Уилл жалко сжался в комок прямо на траве, когда память услужливо подкинула ему воспоминания из самой Изнанки. Он вспомнил, как чудовище бесцеремонно рылось в его сознании, как держало его, беспомощного и изломанного, прикованным к пульсирующей стене из омерзительной слизистой оболочки. Как его длинная, холодная клешня ковырялась в его теле, покрывая скверной каждый участок кожи. От этих воспоминаний к горлу Уилла подступила едкая тошнота. Ему нестерпимо захотелось вырвать прямо на ухоженные клумбы. Он крепко зажмурился, обхватив раскалывающуюся голову руками. Ему нельзя быть здесь. Он такая же смертельная угроза для этого мира, как и сама Тьма, как Векна. В нем уже зреет то же самое семя разрушения. Он ничем от него не отличается. Собрав последние крохи воли, Уилл шатаясь поднялся на ноги. Белая птичка, испугавшись его резкого движения, вспорхнула и стремительно улетела прочь, растворяясь в синеве неба, словно покидая обреченного. «Отчего мне, чье призвание — нести в мир священный Свет, суждено обратиться в саму первородную Тьму?» Сия отравляющая, неотступная мысль билась в разуме Уилла гулким набатом, затмевая собой всё сущее. Он едва помнил, как покинул сад. Клерик быстрым, почти срывающимся на бег шагом преодолевал каменные коридоры замка, слепо направляясь в свою келью. Если в том проклятом видении сокрыта истина, если ему воистину предначертано стать новым сосудом тьмы, то выбор оставался лишь один. Покинуть замок. Уйти раз и навсегда, раствориться в безвестности, словно никогда и не ступала его нога на эти земли. Но… хватит ли у него духу? Уилл отчаянно помотал головой, отгоняя минутную слабость. Сможет. Ему дóлжно смочь! Он обязан защитить всех, кого любит. Но спасет ли их его побег? Тварь Изнанки хитра и безжалостна; Векна намеренно может начать проливать кровь самых близких ему людей, дабы выманить беглеца из укрытия и заставить сдаться. Словно загнанный зверь, залетев в свои уединенные покои, Уилл тотчас же ринулся к тяжелым дубовым полкам с книгами. Он жаждал отыскать хоть какой-то ответ. Отчего эта тьма начала поглощать его именно сейчас? Быть может, оттого, что он высасывает ее из чужих ран, принимая скверну на себя? Но ведь он и в былые времена очищал оскверненные артефакты и исцелял порчу, отчего же тьма решила поглотить его нутро только днесь? Дрожащими, потемневшими на концах пальцами Уилл лихорадочно перебирал ветхие страницы древних записей и фолиантов. Но кого он тщился обмануть? В этих трудах не было ни единого слова об Изнанке. Сия первородная тьма спала глубоким сном целые столетия, не подавая и признака жизни. Но что же пробудило ее теперь? Клерик в смятении перебирал обрывки воспоминаний, силясь выстроить хоть какую-то логическую цепь, но всё было тщетно. Мысли путались, срываясь в панику. Вконец обессилев, он тяжело опустился на край своего ложа и вновь, с леденящим душу ужасом, уставился на свои руки. Неужто он… этими самыми руками… вырвет бьющееся сердце из груди Майкла? Уилл судорожно выдохнул, зажмурившись до боли в глазах, пытаясь выжечь это видение из памяти. Но вместо спасительной пустоты на него обрушилась волна невыносимой тоски и щемящей боли. Что он в действительности чувствует к этому Паладину? Явно нечто неизмеримо большее, нежели то, что дóлжно чувствовать к простому другу или соратнику. К Лукасу и Дастину, как бы он ни дорожил ими, таких всепоглощающих, обжигающих чувств он отродясь не питал. Но ныне сие не имело ровным счетом никакого значения. Он не собирался более очернять жизнь командира своим проклятым присутствием. Прошлой ночью он поступил гадко и эгоистично. Ему надобно извиниться. И… крепко подумать, что делать дальше. Если он немедля покинет эти земли, то, по крайней мере, не станет главным убийцей того, кого любит. Собрав жалкие остатки воли, Уилл робко поднялся и направился к двери. Сперва он быстрым, нервным шагом одолевал запутанные коридоры, то и дело неловко сталкиваясь с дворцовой стражей и снующими слугами, пока наконец не добрался до палат, расположенных на верхнем ярусе.  Замерев перед тяжелой дубовой дверью, Клерик сглотнул тугой ком в горле и тихонько постучал. Услышав из-за створок глухое, натужное мычание, он всё же осмелился приоткрыть дверь. Майкл стоял посреди покоев в странной, сгорбленной позе, мучительно пытаясь налить себе воды из тяжелого кувшина — перебинтованная грудь и свежие раны не давали ему свободно двигаться. Услышав скрип петель, Паладин бросил через плечо суровый, настороженный взгляд, но, едва узрев на пороге Уилла, лицо его вмиг смягчилось. Он превозмог боль, попытавшись выпрямиться во весь свой немалый рост. — Мой Клерик, — голос его прозвучал низко и непривычно тепло. Но Уилл лишь болезненно сморщился. Он поспешно вскинул трясущиеся руки в останавливающем жесте.  — Без этого, Майкл. Прошу. Паладин непонимающе нахмурился, внимательно осматривая гостя. Уилл был сам не свой: дерганый, бледный, он нервно теребил края своей простой льняной рубахи и упорно избегал смотреть воину прямо в глаза. Слегка согнувшись от тянущей боли в ребрах, Майкл всё же оставил кувшин с водой в покое и медленным, тяжелым шагом направился в сторону Клерика. — Чем обязан, Уилльям? — спросил он, и в голосе его проскользнула тревога. Уилл испуганно вскинул взгляд на надвигающегося Паладина. С каждым шагом рыцаря Клерик нервно, почти панически отступал на шаг назад, пока не уперся спиной в холодное дерево закрытой двери. — Я… я пришел извиниться, — слова срывались с его губ торопливо и сбивчиво.  — За ту ночь. Прости меня. То было немыслимо глупо и… совершенно необдуманно. Сие было просто пошло. Майкл остановился. Всё еще чуть горбясь от слабости, он высоко вскинул бровь, не отрывая тяжелого, проницательного взгляда от Уилла, который готов был протереть дыру в подоле своей рубахи и затравленно озирал углы комнаты. — Сдается мне, я уже молвил, что не держу на тебя зла, — ровно произнес Паладин.  — Да и за такое… разве вообще дóлжно держать обиду? Уилл резко перевел полный отчаяния взгляд на командира. — Я не подумал о последствиях! Я лишь сотворил меж нами еще большее пространство, вырыл пропасть. Это был импульсивный, дурной порыв. Паладин тяжело, со свистом выдохнул и устало провел широкой ладонью по бледному лицу. — Уилльям… я не желаю вновь слушать о том, как для тебя грешно, пошло и неприятно было касаться моих уст. Уилл вспыхнул мгновенно; щеки его залил густой, болезненный румянец, а в глазах сверкнула искренняя обида. — Я сего и не ведаю! — горячо воскликнул он, забыв о страхе. — Я ни словом не обмолвился, что мне было неприятно! Я лишь толкую о том, что совершил роковую ошибку, поддавшись слабости, и за сие искренне прошу прощения! Майкл смерил его долгим, нечитаемым взглядом, от которого у Уилла по спине пробежал мороз. — Хорошо? — глухо отозвался рыцарь. — Да будет так. Я не держу на тебя обиды.  Уилл прерывисто выдохнул, чувствуя, как от этой холодной покорности сердце сжимается еще сильнее. — Вот видишь… — обреченно прошептал Клерик, опуская очи. — Теперь между нами и впрямь разверзлась пропасть. Майкл чуть склонил голову набок: — Ты сам ее воздвигаешь, Уилльям. Собственными руками. — Сие ты страшишься ко мне притронуться. Сие ты меня сторонишься, — голос Майкла, тяжелый, вибрировал от сдерживаемой горечи.  — Это ты трепетал от моих касаний, а стоило тебе прильнуть к моим устам — так ты тотчас ниц падаешь да молишься. Я же, в свой черед, стою пред тобой твердо. Ты же непрестанно вымаливаешь прощение. Ежели я столь скверен, ежели так оскверняю твою чистоту, то мне воистину жаль. Быть может, дóлжно тебе сыскать иного Паладина себе в стражи. Слова эти ударили Уилла пуще тяжелого тарана под дых. Но... разве Паладин не прав? Что, ежели и впрямь отдалить Майкла от себя? Сделать так, дабы монстр, коим суждено стать Клерику, не смог дотянуться до сердца рыцаря? — Твоя правда... — сорвалось с губ Уилла. Он вскинул голову, с леденящим ужасом осознавая, что вымолвил сию страшную мысль вслух. Лицо Майкла в тот же миг исказилось. Его словно наотмашь хлестнули плетью. Могучий воитель поник, уподобившись верному, но изгнанному в лютую стужу псу. Никогда прежде, ни в одной из самых кровавых сеч, он не выглядел столь растерзанным и несчастным. Уилл судорожно отвел взгляд, до боли зажмурившись.  — Прости, я не то... Паладин издал надломленный смешок.  — Ну что ж... пожалуй, ты сам испросишь сего у короля . Я же, как видно, слишком нечист, дабы находиться подле такого Света, как ты. Клерик в отчаянии подался вперед, готовый горячо возразить, но Майкл властно вскинул руку, прерывая его.  — Прошу меня простить. Он отвесил небрежный, почти издевательский поклон, от коего тугие бинты безжалостно впились в свежую рану. Воин глухо шикнул, мучительно прищурив глаз от пронзившей грудь боли. Уилл инстинктивно бросился к нему, протягивая дрожащие руки, дабы поддержать и унять муку, но Майкл грубо отшвырнул его ладонь.  — Не надобно. Уилл застыл, взирая на тяжело дышащего, покрытого испариной командира. В разуме Клерика вновь, с тошнотворной ясностью, вспыхнул образ: его собственные, почерневшие от скверны руки сжимают мертвое, истерзанное тело Паладина. С немым ужасом Уилл отдернул ладони, пряча их за спину, словно они уже были обагрены кровью.  Сие было безрассудством. Он вовсе не желал расставаться с ним так, в горечи и гневе. Не хотел, дабы меж ними зияла эта бездонная пропасть. Уилл до скрипа стиснул зубы. Неужто так всё и завершится? Неужто он просто исчезнет, а Майкл будет проклинать его имя до конца своих дней? Клерик чувствовал, как в груди разгорается жгучий ком невысказанной обиды и боли. Но что он мог поделать? Должно быть, он уже безвозвратно утратил всякое уважение в очах своего рыцаря. Собрав жалкие крохи воли в кулак, Уилл повернулся к тяжелым створкам двери.  — Молю, не держи на меня зла. Майкл тяжело выдохнул.  — Я не держу. Поступай так, как будет лучше для тебя. Воин до побеления костяшек сжал кулаки. Давненько не изведывал он столь ядовитой, всепоглощающей обиды. Неужто Уилльям и впрямь сыщет себе нового стража? Майкл в тот же миг готов был голыми руками растерзать любого, кто осмелится занять его место подле Клерика. Надобно быть безумцем, дабы посягнуть на эту должность. — И ты... воистину найдешь себе нового Паладина?  — Неужто для тебя сие столь просто? Уилл замер на пороге, не оборачиваясь.  — Я сотворю то, что сочту нужным ради твоего же блага. Майкл усмехнулся.  — О, ну разумеется. Ведь робкий поцелуй — сие такой немыслимый ужас, от коего непременно надобно защищать. Клерик сжал кованую ручку двери.  — Ты не ведаешь, о чем глаголешь, Майкл. Я знаю, как для тебя будет лучше. — Верно! — с вызовом бросил Паладин.  — Только вот королевский указ тебе не переиначить. Лучше меня Паладина в державе нет, а ты — наше золото. Буквально. Тебе не приставят какого-то безвестного новобранца. Равных мне нет. Клерик стиснул зубы. Майкл был кругом прав: разумеется, он не помышлял заменять его кем-либо иным. Он жаждал лишь сбежать, скрыться во мраке, дабы уберечь его от себя самого.  — Как скажешь, — тихо ответил Уилл. — Но гордыня и хвастовство — суть грех. Майкл рассвирепел не на шутку.  — Разумеется! Но ведь я и есть твой грех, не запамятовал?! Быть может, прочтешь мне еще проповедь о похоти и зле?! Уилл до боли напряг челюсти, дабы не сболтнуть лишнего и не выдать своей страшной тайны.  — Я не желаю с тобой браниться, Майкл. Прошу, давай на сем и закончим. Отдыхай и приходи в себя. Как только Свет вернется ко мне, я исцелю твои раны. — А кто сказал тебе, что я дозволю? Уилл резко обернулся, ошарашенно глядя на воителя.  — А что ты мнил себе? — процедил Майкл.  — Быть может, я вовсе не жажду твоего врачевания. Уилл судорожно сглотнул, чувствуя, как горький ком подступающих слез и обиды сдавливает горло.  — Да будет так. Ты прав, я возомнил о себе невесть что. Я лишь... лишь хотел облегчить твои страдания. Майкл тяжело выдохнул, вновь растирая пылающее лицо. Жар не отпускал его; ему до одури хотелось выть от телесной и душевной муки.  — Мне просто тошно от таких речей, — глухо признался он. — Заменять меня каким-то проходным стражем... звучит мерзко. Я столько крови отдал этому посту ради того, дабы охранять тебя... именно тебя. Уилл готов был провалиться сквозь каменный пол от невыносимого стыда.  — Прости меня. Я наговорил лишнего, в беспамятстве. Сие и впрямь было великим неуважением к твоей доблести и твоему обету. Они замерли в неловком, звенящем молчании. Каждый из них отчаянно желал сказать больше. Майкл жаждал отбросить гордость и выложить всё, что накипело на сердце, признаться в тех глубоких чувствах, что питал к Клерику. Уилл же до боли хотел поведать о жутких видениях, о Векне и той смертоносной скверне, что пустила корни в его душе. Но они оба упрямо молчали. Уилл всё же потянул на себя тяжелую дверь.  — Отдыхай и лечись, командир. Я более не стану тебе досаждать. Майкл порывался было окликнуть его, остановить, но слова застряли в пересохшем горле. Тонкая фигура в льняной рубахе растворилась за закрывшимися створками. И под сводами покоев вновь воцарилась глухая, гнетущая тишина. Тем временем в далеких чертогах Макс привычное безмолвие было нарушено. Отвлекшись от усердной ратной тренировки, дева смахнула испарину со лба и метнула суровый взор к высокому стрельчатому окну. Там, нетерпеливо стуча клювом по слюдяному стеклу, билась птица. К лапке ее был приторочен свернутый пергамент, скрепленный сургучной печатью с чужеземным гербом. Макс, небрежно откинув за спину тяжелую гриву пышных, огненно-рыжих локонов, отложила в сторону верный клинок. С лязгом откинув тяжелую кованую задвижку, она распахнула створку навстречу стылому ветру. Посланница небес тотчас порхнула в покои, доверчиво опустившись прямо на подставленную руку в жесткой кожаной перчатке. Узрев на ломком пергаменте знакомый почерк Лукаса, а на сургуче — оттиск королевского дома Джейн, Макс с неподдельным интересом сорвала печать.  Оставив голубку чистить перышки на спинке резного стула, она вольготно откинулась на застеленное тяжелыми мехами ложе. Бегло, но цепко пробежав взором по торопливым, тревожным строкам, воительница в единый миг уразумела, к чему клонит ее соратник. Надвигалась великая сеча с порождениями мрака, а громить врагов и вести полки в бой — сие воистину было по ее части. Кровь в ее жилах вскипела, вытесняя дворцовую скуку предвкушением славного сражения. Не тратя драгоценного времени на выведение ответных письмен, Макс решительным жестом подбросила голубку в воздух, выпроваживая ее обратно в хмурое небо. Зачем марать бумагу, ежели лязг ее мечей станет лучшим ответом? Стремительно, подобно разящей стреле, рыжеволосая воительница покинула свои покои. Выйдя в гулкий коридор замка, она зычным, властным гласом отдала приказ вытянувшемуся по струнке караулу: — Трубить общий сбор! — ее голос грозным эхом разнесся под каменными сводами.  — Передать моим лучшим сотникам и славнейшим воинам сего царства мой непрекословный указ: снаряжать коней и точить сталь. Мы выступаем на подмогу соседям. Немедля!