De Profundis

Под высокими сводами лазарета, сложенными из белого камня, воцарилась тяжкая тишина. Лишь изредка её нарушал сухой звон лекарских игл да приглушенные реплики лекарей, что склонились над раненым.  Сэр Майкл лежал на широком ложе, и бледность его чела едва ли можно было отличить от белизны льняных простыней. Мастера врачевания неустанно трудились над его истерзанной спиной, втирая мази из горьких трав и шепча древние охранительные заклятия, дабы отвадить Тьму от его плоти. Принцесса Джейн и Уилльям сидели в тени оконной ниши. Принцесса, чья воля обычно была тверже булата, ныне с нескрываемой тревогой терзала края своих шелковых одежд, не сводя взора с неподвижного Паладина. — Уилльям,скажи мне… устоит ли он? — вопросила она, и в голосе её, лишенном былого величия, слышалась лишь горесть человеческая.  — Лекари поговаривают, что раны его глубоки.  Уилл, чьи персты всё еще подрагивали от пережитого хлада, поднял на неё тяжелый взор. Подле него лежала его мантия, обагренная кровью того, кого он клялся беречь. — Дух его крепок, госпожа. Крепче, нежели у любого из нас, — промолвил Клерик, сглотнув горький ком.  — Но то, с чем столкнулись мы в той бездне… то были не простые ратники. Сама Тьма восстала против нас. Он умолк, собирая остатки мужества, и Джейн подалась вперед, ловя каждое слово, точно драгоценную истину. — Изнанка… то гиблое место, где само время обратилось в прах и где гниет надежда, — начал Уилл, и голос его стал глухим, точно эхо из глубокого колодца.  — Лорд Векна не просто собирает рать. Он возводит твердыню под нашими землями. Я зрел его очами… я чуял его хлад в своей крови. Воля его проникает под кожу, яко тлен. Он ведает наши слабости, госпожа. Он знал, что Паладин заслонит меня собой, и ударил без промаха. Уилл нервно сжал ладони, и в ушах его вновь отозвался тот предсмертный хрип Майкла в лесной чаще. — Нам надобно просить подмоги. Сил нашего ордена не хватит, дабы сдержать этот напор. Ежели не объединимся мы с доблестной Макс и не призовем вольных стрелков, да не откликнутся иные королевства на наш зов… Хокинс падет первым. Нам надобен иной план, госпожа. — Негоже боле идти в лоб на такого врага. Должно сокрушить те живые цепи, что связывают его с нашим миром. И свершить сие должен тот, чей разум не подвластен его чарам. Джейн долго взирала на Майкла, чей лик в мягком свете лампад казался спокойным впервые за многие луны. Она медленно перевела взгляд на Уилла — осунувшегося, с печатью изнеможения на челе, но с неугасимым светом в очах.  — Мы положим начало этому делу, когда Паладин вернется из чертогов сна… — тихо молвила она, словно запирая на засов дверь в тот кошмар. Она протянула руку и с великой теплотой сжала ладонь Клерика. — Благодарю тебя, что уберег его жизнь, — прошептала принцесса. Уилл почувствовал, как сердце его затрепетало. Он не мнил себя героем — он лишь следовал зову души в каждый час их скорбного пути. Он мягко накрыл руку Джейн своей, даря ей ответное утешение. В тот миг они были не Клериком и не дочерью Короля, а лишь двумя душами, объединенными страхом за того, кто лежал на белом ложе. — Мы были щитом друг для друга, госпожа, — негромко ответил Уилл.  — Как и было предначертано. В тот час один из врачевателей отступил от ложа Майкла и ободряюще склонил голову. Лихорадка начала отступать, и дыхание рыцаря стало мерным и глубоким — он погрузился в тот целительный сон, что знаменует победу жизни над смертью. Уилл наконец позволил себе откинуться на спинку кресла и прикрыть очи, слушая, как утихает буря в его сердце. Свет факелов, закрепленных в кованых кольцах на стенах, метался от сквозняка, рисуя причудливые тени на лице спящего Паладина.  Принцесса Джейн, чей шелковый подол был изрядно испачкан дорожной пылью, поднялась с дубового кресла. Она пробыла здесь более трети часа, не сводя глаз с израненного рыцаря, но теперь её взор обратился к Клерику. — Тебе должно оставить этот покой, Уилльям, — промолвила она, и голос её, обычно звонкий, ныне звучал приглушенно.  — Тело твоё изнурено, а дух томится в ожидании. Ступай, предайся сну, покуда луна не склонилась к закату. Уилл, чья голова бессильно покоилась на груди, встрепенулся. Он медленно открыл глаза, в которых отражалось изнеможение многих дней пути. — Негоже мне уходить, госпожа, — ответил он, и в словах его слышалась кроткая, но нерушимая воля.  — Мой обет еще не исполнен. Я не покину этого ложа, покуда дыхание Майкла не станет ровным и разум его не вернется из чертогов забвения. Я пребуду здесь, покуда он не откроет очи. Джейн тяжело вздохнула, нервно сминая пальцами край своего расшитого пояса. Она знала, что упрямство Клерика питается не гордыней, но великой преданностью. Устало склонившись к нему, она робко коснулась губами его чела, благословляя на верную службу. — Да укрепят тебя боги в твоем бдении, — прошептала принцесса.  — Пойду же я, велю подать тебе еды, дабы подкрепить твои силы, и узнаю, как почивают наши верные соратники. Уилл лишь слабо улыбнулся, склонив голову в безмолвном поклоне.  Едва тяжелые дубовые створки затворились за принцессой, отсекая приглушенный шум коридора, Уилльям бесшумно приблизился к ложу Паладина. Майкл пребывал в глубоком, исцеляющем забытье. Грудь его, туго стянутая чистыми льняными повязками, вздымалась ровно и мерно, отгоняя прочь тени недавней лихорадки и боли. Пододвинув деревянный стул ближе к изголовью, Клерик опустился на него. Он осторожно, дабы не потревожить хрупкий покой раненого, взял его широкую, покрытую мозолями от рукояти меча ладонь в свои озябшие руки. Пальцы Майкла были теплыми — верный знак того, что жизнь вновь полнокровно течет по его жилам. Уилл бережно приник челом к краю ложа, совсем рядом с плечом Паладина. Прикрыв отяжелевшие от многодневной усталости вежды, он погрузился в спасительную тишину. Губы Клерика едва заметно зашевелились — он начал неслышно творить молитву. Усталые губы Клерика еще беззвучно шептали слова молитвы, когда благоговейную тишину лазарета нарушил деликатный, но отчетливый стук в тяжелую дверь. Уилл вздрогнул, выныривая из полудремы, и медленно поднял голову от края ложа. Он устало потер отяжелевшие веки, прогоняя остатки сна. Створки приоткрылись, и в палату неслышным шагом вошел слуга. В руках он нес деревянный поднос, от которого исходил дразнящий аромат свежего хлеба и горячей похлебки, а через плечо у него были аккуратно перекинуты чистые льняные одежды. Опустив поднос на небольшой столик подле окна, слуга почтительно склонился. Только сейчас Уилл опустил взгляд на самого себя и с легким стыдом осознал, что так и не сменил облачение. Его туника и походные штаны были покрыты засохшей грязью, серой пылью тракта и темными, пугающими пятнами крови Майкла. Он всё еще нес на себе запах того страшного леса. — Благодарю тебя, — хрипло произнес Клерик, с трудом разминая затекшие от неудобной позы плечи. Слуга лишь молчаливо кивнул и, не смея тревожить покой спящего Паладина, бесшумно удалился, плотно притворив за собой дверь. Уилл перевел задумчивый взор с исходящей паром еды на свои потрепанные одежды. Как бы ни терзал его голод, измученное тело отчаянно молило об очищении. Уилл бросил долгий, внимательный взгляд на безмятежное лицо Майкла. Грудь Паладина вздымалась ровно и глубоко — исцеляющий сон крепко держал его в своих объятиях, отгоняя прочь тени лихорадки. Убедившись, что в ближайший час рыцарь не очнется, Клерик позволил себе с тяжелым вздохом отступить от ложа. Голод, долгое время заглушаемый леденящим страхом, наконец взял свое. Уилл подошел к дубовому столику и с благодарностью принялся за скромную, но сытную трапезу. Горячая мясная похлебка и мягкий хлеб быстро оживили его изможденное тело, возвращая тепло в озябшие конечности и проясняя затуманенный разум. Однако едкий запах гари, запекшейся крови и промозглого леса, исходивший от его собственных походных одежд, отравлял даже вкус пищи. Уилл твердо решил: ему необходимо свершить омовение и смыть с себя скверну Изнанки, покуда Майкл пребывает в блаженном забытье. Возвращаться к Паладину в таком виде было немыслимо. Быстро покончив с едой, он подхватил свежие льняные одежды, заботливо оставленные слугой. Уилл еще раз подошел к кровати, поправил сползшее одеяло на плече Майкла и, бросив последний охранительный взгляд на спящего друга, бесшумно выскользнул за тяжелые двери лазарета. Его путь лежал в замковые купальни, где горячая вода и мыльный корень должны были смыть с него тяжесть прошедших дней. Горячая вода, пахнущая целебными травами и щелоком, щедро лилась из деревянного ковша, но Уилл едва ли чувствовал этот жар. Густой пар струился под каменными сводами замковой купальни, оседая крупными каплями на холодных стенах. Смывая с себя копоть Изнанки, пот и дорожную пыль, Клерик внезапно замер. Он медленно поднял взор на свои озябшие, дрожащие руки. В тонких линиях ладоней всё еще темнела кровь Майкла — въевшаяся глубоко в кожу, словно несмываемое клеймо его собственной слабости. Уилл судорожно сглотнул, до боли стиснув зубы и крепко зажмурив глаза. Горячие слезы смешались с водой на его бледном лице. Грудь сдавило так сильно, что ему стало больно физически — сердце билось о ребра, как раненая птица. Беспомощность душила его тяжелее любой железной кольчуги. Перед внутренним взором вновь и вновь вспыхивала картина: могучий Паладин, принимающий на себя удар Тьмы, хрипящий и истекающий кровью, только чтобы заслонить его. «Какая польза от моих молитв и священных текстов, — с невыносимой горечью думал Уилл, опускаясь на мокрые каменные плиты, — если я не смог отвести от него этот клинок? Какой я Клерик, если всё, на что я сгодился — это лишь обтирать пот с его измученного лица?» Ему казалось, что он — лишь никчемная тень. Он чувствовал, что не стоит и капли той беззаветной преданности, с которой Майкл раз за разом бросался ради него в самую страшную бездну. Совсем не стоит. Уилл с отчаянием принялся тереть руки грубой тканью, пытаясь содрать с себя эту вину вместе с грязью, пока на коже не выступили красные саднящие полосы, но тяжесть на душе не становилась меньше. Уилл бесшумно отворил тяжелую дверь лазарета и с облегчением выдохнул. Майкл по-прежнему пребывал во власти глубокого исцеляющего сна, и его тихое, мерное сопение было самой отрадной музыкой для измученного слуха Клерика. Горячая вода, благовония и чистые льняные одежды и впрямь сотворили маленькое чудо — они смыли с Уилла не только въевшуюся копоть Изнанки, но и часть тех липких, удушливых мыслей о собственной никчемности, что терзали его в купальне. Разум его прояснился, уступив место тихой, покорной нежности. Не тратя времени на то, чтобы досуха вытереть волосы, с которых на свежий воротник то и дело срывались редкие прохладные капли, Уилл поспешно вернулся на свой табурет у изголовья. Он подался вперед, затаив дыхание, и принялся жадно, словно видя впервые, вглядываться в умиротворенное лицо своего рыцаря. Его взгляд заскользил по знакомым, чуть заострившимся от болезни чертам и остановился на новом следе прошедшей битвы. На виске Майкла теперь хищно изгибался свежий, багровый рубец, который едва не отнял у него всё. Уилл медленно, почти невесомо протянул дрожащую руку. Не смея коснуться воспаленной кожи, он лишь кончиками пальцев очертил воздух в волоске от раны. Этот шрам навсегда останется на лице Паладина как суровая печать. Как вечное, неоспоримое доказательство того, какую чудовищную цену Майкл готов платить раз за разом, лишь бы его Клерик продолжал дышать. — Мой глупый, бесстрашный рыцарь... — едва слышно прошептал Уилл, и влажная прядь упала ему на глаза. Уилл подался вперед, чувствуя, как от волос всё еще исходит тонкий аромат мыльного корня и лесной свежести. Он затаил дыхание, боясь, что даже стук его собственного сердца может разрушить этот хрупкий покой. Сердце Клерика щемило от невыносимой нежности и вины. Повинуясь внезапному, непреодолимому порыву, он склонился к самому лицу Майкла. Уилл прикрыл глаза, отсекая реальность, и почти невесомо коснулся губами горячей кожи на виске — там, где багровел свежий рубец. В это прикосновение Уилл вложил всё: свою благодарность за спасение, мольбу о прощении за собственную слабость и ту глубокую, тихую преданность, что была сильнее любых молитв. На мгновение Клерик задержался, вдыхая запах целебных мазей и родное тепло, исходящее от кожи Паладина. Уилл с неохотой отстранился, словно страшась, что, отняв губы от горячей кожи, он разорвет ту невидимую нить, которая удерживала дух Паладина в мире живых. Грудь Клерика тяжело вздымалась, а сердце билось так гулко, что казалось, вот-вот разбудит спящего. — Прости мне мою слабость... — едва слышно, одними непослушными губами прошептал Уилл во мрак палаты. Это прозвучало как покаяние перед невидимыми богами за то, что он позволил себе пересечь черту, разделявшую долг и нечто гораздо большее. Не в силах больше противиться гнетущей усталости, навалившейся на его хрупкие плечи, Уилл бережно опустил голову на край льняной подушки, пристроившись у самого плеча Майкла. Он замер, боясь пошевелиться и потревожить раны рыцаря. Ткань чистых бинтов слегка колола влажную щеку, но жар, исходивший от тела Паладина, дарил небывалое утешение. Клерик со вздохом прикрыл отяжелевшие веки. Здесь, под защитой белых каменных сводов, вдыхая горьковатый аромат целебных трав и слушая мерное, спокойное дыхание своего командира, Уилл наконец почувствовал себя в безопасности. Тревоги Изнанки отступили, растворяясь в тишине.  Стук чужого, но такого родного сердца стал для него лучшей колыбельной, унося измученный разум в спасительную долину снов. Глубокая ночь давно опустилась на замок, укрыв его обитателей тяжелым бархатом тишины. Лишь одинокая свеча на тумбе едва теплилась, бросая неверные, дрожащие блики на каменные своды. Около трех часов пополуночи покой лазарета нарушил тихий, глухой стон. Майкл медленно, с видимым усилием приоткрыл глаза. Взгляд его, поначалу мутный и блуждающий во тьме, силился вырваться из теней долгого, болезненного забытья. Уилл, прикорнувший у самого края ложа и тревожно сопевший во сне, дернулся от этого звука, словно от удара. Сон слетел с него в одно мгновение. Клерик резко выпрямился, судорожно и устало вытирая глаза тыльной стороной ладони, едва не опрокинув свой стул. — Майкл? — выдохнул он, и голос его дрогнул, сорвавшись на испуганный шепот. Уилл мгновенно подался вперед, нависая над Паладином. Его руки инстинктивно потянулись к лицу Майкла, но замерли в воздухе, страшась причинить боль. — Хвала Свету... — пролепетал Клерик, вглядываясь в осознанный, пусть и измученный взгляд рыцаря.  — Ты слышишь меня?  Майкл моргнул, привыкая к тусклому свету. Его взор наконец сфокусировался на взъерошенном, бледном лице Уилла, на прядях влажных волос, обрамляющих его осунувшееся лицо. Рыцарь попытался сглотнуть пересохшим горлом, и его пальцы слабо шевельнулись на простыне, инстинктивно ища знакомое тепло. Майкл, всё еще щурясь от непривычного после долгого мрака света, неотрывно смотрел на Уилла. Он видел глубокие тени усталости под его глазами, влажные после недавнего омовения пряди волос и ту отчаянную, щемящую нежность, с которой тот ловил каждый его вдох. Превозмогая слабость и ноющую боль во всем истерзанном теле, Паладин медленно, подрагивающей рукой потянулся к лицу друга. Уилл не отстранился — наоборот, он инстинктивно подался навстречу этому движению, затаив дыхание, словно боясь спугнуть видение. Шершавые, покрытые мозолями от тяжелого эфеса пальцы Майкла легли на бледную щеку Клерика. От руки воина всё еще исходил жар недавней лихорадки, но для Уилла это прикосновение было желаннее и целительнее любой прохлады. — Ты весь дрожишь... — хрипло, с трудом ворочая пересохшим языком, произнес Майкл. Большим пальцем он мягко, успокаивающе погладил скулу Уилла.  Уилл, прикрыв глаза от этого долгожданного, ласкового прикосновения, отрицательно мотнул головой. Влажные после омовения пряди скользнули по его лбу. Он перехватил запястье Майкла своими тонкими пальцами, словно боясь, что рыцарь уберет руку, и еще крепче прижался щекой к его теплой ладони. — Я не мог уйти, — тихо, но с непоколебимой, отчаянной твердостью ответил Уилл. Голос его слегка дрогнул.  — Я должен был быть уверен, что ты будешь в порядке. Что Тьма не посмеет забрать тебя, покуда я сплю. Майкл слабо, немного неловко усмехнулся, и эта улыбка — пускай измученная и кривая — стерла с его лица пугающую тень смерти. — Хочу пить... — Паладин прохрипел эту короткую фразу, не отрывая потемневшего, но теперь совершенно ясного взгляда от лица Уилла. В его пересохшем горле мучительно саднило, каждое слово давалось с трудом, но внутри, глубоко под льняными повязками, разливалось невероятное, обволакивающее тепло. Он был так бесконечно рад тому, что Клерик остался с ним здесь. Что он, презрев усталость, сидел на краю этой жесткой койки, боролся со сном и собственными страхами, упрямо охраняя его покой. Осознание этой тихой, жертвенной преданности было настолько всепоглощающим и приятным, что могучий воин сейчас совершенно не мог думать ни о чем другом. Услышав эту слабую просьбу, Уилл мгновенно встрепенулся. — Да... конечно. Боги Света, прости мою невнимательность, я сейчас, — засуетился Уилл, с явной неохотой, но бережно выпуская руку Майкла из своего захвата. Он торопливо потянулся к небольшому деревянному столику у изголовья кровати, где стоял простой глиняный кувшин.  Осторожно, стараясь не задеть свежие швы на груди и боку, Уилл свободной рукой приобнял Майкла за здоровое плечо, помогая ему чуть приподняться на жестких подушках. — Давай, только осторожно, пей маленькими глотками, — мягко, почти шепотом скомандовал Уилл, поднося прохладный край кубка к потрескавшимся губам Паладина. Вода казалась невероятно вкусной, но куда больше Майкл упивался тем, как Уилл смотрел на него. Майкл сделал последний глоток и, отстранившись от кубка, наконец облегченно, с хриплым выдохом опустился обратно на подушки. Живительная прохладная влага смягчила саднящее горло, прогоняя едкую горечь.  Уилл заботливо убрал пустую глиняную чашу на деревянный столик. Его движения были плавными и привычными, но во взгляде, устремленном на израненного командира, всё еще читалась затаенная тревога лекаря. — Ты, верно , голоден? — тихо вымолвил Клерик, чуть склонив голову.  — Принести тебе еды? В трапезной наверняка еще можно найти свежий хлеб и похлебку. Но Майкл ничего не ответил. Он просто лежал и молча, не мигая, смотрел прямо в карие глаза Уилла. Медленно, превозмогая слабость в тяжелых мышцах, Майкл поднял свою руку. Он бережно, словно боясь сломать, обхватил прохладные пальцы Уилла своей широкой шершавой ладонью. Рыцарь мягко потянул руку Клерика к себе, прикрыл глаза и оставил долгий, обжигающе нежный поцелуй на внутренней стороне его запястья — прямо там, где под тонкой бледной кожей заполошно и часто бился пульс Уилла. Майкл задержал сухие губы на его коже, впитывая это быстрое биение жизни. За все годы бесконечных сражений, тяжелых походов и ночевок на промерзлой земле никто и никогда не заботился о нем так. — Майкл... не напрягай себя, — пробормотал Уилл.  Он неловко захлопал густыми ресницами и мягко, стараясь не потревожить чужие раны, попытался высвободить свое запястье из широкой ладони командира. Но Майкл лишь с легким укором нахмурил брови и тяжело, с чувством выдохнул, не спеша разжимать пальцы. В его потемневшем взгляде читалась та упрямая нежность, с которой было совершенно невозможно спорить. — Я рад, что ты со мной, — голос Паладина прозвучал тихо.  — Спасибо тебе, Свет мой. Его губы тронула смущенная, но невероятно теплая и ласковая улыбка. Перестав тянуть руку на себя, Клерик чуть подался вперед. Свободной рукой он несмело потянулся к лицу Майкла, а затем его тонкие пальцы мягко зарылись в темные, спутанные после боя пряди на макушке рыцаря. Уилл принялся медленно, успокаивающе поглаживать его по голове, перебирая жесткие волосы.  — Как я мог оставить своего Паладина самого в таком состоянии? — почти шепотом, с легкой,  преданной интонацией ответил лекарь. Майкл прикрыл глаза, инстинктивно подаваясь навстречу этой ласке, словно большой кот. Рыцарь шумно, глубоко выдохнул, чувствуя, как каменное напряжение в плечах наконец-то отступает. — Я принесу пищу. Подожди меня немного, я быстро, — торопливо, почти скороговоркой пробормотал Уилл. Ему потребовалось собрать всю свою лекарьскую волю в кулак, чтобы заставить себя оторвать ладонь от волос Майкла. Клерик нехотя выскользнул из ослабевшей хватки Паладина, окончательно освобождая свое запястье, и нервно одернул помятую льняную мантию, словно это могло скрыть то, как сильно колотится его сердце. Майкл издал тихий, чуть недовольный вздох, чувствуя потерю этого спасительного тепла, но перечить не стал. Пальцы рыцаря слабо скользнули по опустевшей простыне. Он понимал, что Уилл прав — для восстановления после ядов Изнанки ему жизненно необходима была нормальная пища. К тому же, наблюдать за тем, как его обычно собранный Клерик очаровательно и неловко суетится, пряча пылающее лицо, было для Майкла отдельным, ни с чем не сравнимым удовольствием. Уилл деревянной, слегка неловкой походкой, словно внезапно забыл, как правильно переставлять ноги, направился к тяжелой дубовой двери лазарета. Уже взявшись за холодное кованое кольцо ручки, он всё же не выдержал и бросил быстрый, вороватый взгляд через плечо. Майкл даже не думал отводить глаза. Он лежал на жестких подушках, неотрывно и внимательно следя за каждым движением своего лекаря. Уилла вновь обдало жаром от этого взгляда, он судорожно сглотнул, кивнул то ли Майклу, то ли самому себе, и поспешно скрылся за дверью. Дверь лазарета негромко скрипнула, и Уилл боком проскользнул внутрь. В руках он осторожно нес небольшой деревянный поднос, от которого исходил умопомрачительный аромат. В глубокой глиняной миске дымилась густая мясная похлебка, щедро приправленная травами, а рядом лежал ломоть свежего, еще теплого хлеба с хрустящей корочкой. Стоило Клерику переступить порог, как он тут же поймал на себе взгляд Майкла. Паладин лежал ровно в той же позе, в которой Уилл его оставил, словно всё это время не сводил глаз с двери в ожидании. Уилл прочистил горло, пытаясь вернуть себе привычный, строгий тон лекаря, чтобы хоть как-то замаскировать всё еще пылающие кончики ушей. Он пододвинул табурет к самому изголовью кровати и поставил поднос на прикроватный столик. — Тебе нельзя сильно приподниматься, чтобы не потревожить швы, — деловито произнес Уилл, старательно избегая прямого зрительного контакта.  — Так что... я помогу. Он зачерпнул деревянной ложкой немного горячей похлебки, бережно подул на нее, остужая, и осторожно поднес к губам рыцаря. Майкл чуть приподнял голову и послушно принял еду. Кормить с рук грозного командира Ордена было до странного интимно. Проблема заключалась еще и в том, что Майкл во время этого процесса совершенно бессовестно, не мигая, смотрел прямо в лицо Уилла. Его темные глаза изучали каждую черточку Клерика, следили за тем, как Уилл сосредоточенно дует на ложку, как слегка прикусывает губу от усердия. — Очень вкусно, — наконец низко и хрипло произнес Майкл после очередной ложки, хотя Уилл был готов поклясться, что рыцарь даже не почувствовал вкуса еды, настолько его внимание было поглощено совсем другим. Уилл судорожно сглотнул, чувствуя, как под этим взглядом его руки начинают предательски подрагивать. Уилл со вздохом отставил наполовину опустевшую миску на столик. Его тонкие пальцы, всё еще хранящие прохладу воды, невесомо, с щемящей нежностью легли поверх грубых льняных бинтов на груди Паладина. — Я в обед постараюсь подлечить твои раны, — тихо, с явным чувством вины пробормотал Клерик, избегая прямого взгляда.  — Мне нужно немного поспать, и, я думаю, смогу помочь хотя бы наполовину. Потерпи немного. Уилл поджал губы, и его лицо исказила тень глубокой, застарелой боли. Он внимательно, словно изучая карту проигранного сражения, осматривал измученное лицо Майкла, каждую новую царапину, каждую морщинку, залегшую в уголках его глаз. — Мне жаль, — выдохнул он, и голос его предательски дрогнул. В груди лекаря тяжелым, холодным камнем ворочалось отчаяние. Майкл всегда был таким — непробиваемым щитом для Ордена, первым бросающимся в самое пекло и никогда не думающим о себе. Уилл ненавидел эту его безрассудную жертвенность.  Ненавидел видеть, как после каждого боя этот сильный, гордый мужчина мучительно расплачивался собственной кровью за чужие спасенные жизни. Глядя на бледного, переломанного командира, Уилл с нарастающей паникой поймал себя на мысли: а когда он вообще в последний раз видел Майкла по-настоящему счастливым и полным сил? Но Майкл, словно прочитав эти горькие мысли на поникшем лице своего лекаря, вдруг накрыл его ладонь, лежащую на бинтах, своей большой, на удивление теплой рукой. — Тебе не за что просить прощения—большой палец Майкла успокаивающе, медленно погладил костяшки пальцев Уилла.  — Мой долг — принимать удары Тьмы, чтобы такие, как ты, могли продолжать нести в этот мир свет. — Дума твоя тяжела, Свет мой, — произнес Майкл. Эта слабая, вымученная улыбка, тронувшая его бледные уста, полоснула Уилла по сердцу.   — Не должно тебе растрачивать благодать свою на меня. Твой удел — сиять, а не меркнуть во мраке лазарета. Майкл с трудом перевел дыхание, но потемневшего взгляда не отвел.  — Со мною всё станется благополучно. Лишь бы ты оставался невредим. Уилл судорожно выдохнул, и плечи его бессильно опустились. Эта непробиваемая, поистине рыцарская жертвенность Майкла — даже ныне, когда он сам был прикован к жесткому ложу и едва дышал — лишала Клерика последних сил хранить самообладание. — Немыслимый, упрямый глупец... — голос Уилла дрогнул, сорвавшись на отчаянный, прерывистый шепот. Он обеими руками вцепился в широкую ладонь Майкла, словно пытаясь удержать его в мире живых, уберечь от шага за грань. Клерик низко склонил голову, пряча искаженное мукой лицо, и отчаянно прижался ледяным лбом к горячим костяшкам пальцев Паладина. — Как прикажешь мне сиять, ежели ты раз за разом угасаешь на моих глазах? — глухо вымолвил лекарь, не в силах более таить горечь, скопившуюся на душе.  — Благодать моя — пустой звук, коли мне некого ею согревать. Ты твердишь, что главное — моя сохранность. Но ведомо ли тебе, Майкл... Всякий раз, когда ты возвращаешься из сечи изломанным и окровавленным, вместе с тобою надламывается и нечто в моей собственной груди. Уилл крепко зажмурился, чувствуя, как под веками вновь предательски защипало. Он судорожно вдохнул, вбирая в себя терпкий запах целебных трав и теплой кожи Майкла, отчаянно ища в нем утешения. — Молю тебя... — его шепот стал едва слышным, полным обнаженной, беззащитной мольбы.  — Перестань бросать жизнь свою на алтарь войны с такой безрассудной легкостью. Сбереги себя. Хотя бы... ради меня. Майкл погрузился в тяжелую думу. Его широкая, огрубевшая от рукояти клинка ладонь мягко опустилась на волосы Уилла. С бесконечной бережностью, Паладин привлек Клерика к себе. Медленно, успокаивающе поглаживая шелковистые пряди Уилла, Паладин молчал, взвешивая в уме каждое слово, прежде чем нарушить звенящую тишину лазарета. — У всякого свой крест и свой обет, — наконец глухо вымолвил он. — Мой непреложный долг — стоять нерушимым щитом между мирным людом и порождениями Тьмы. Охранять их безмятежный сон... и твой. Не властен я оставаться в стороне, покуда злу есть место на этой земле. — И всё же, — добавил он тише, и в его тоне проскользнула щемящая нежность, — твои слова ранят меня глубже орочьего ятагана. До сего дня я и помыслить не смел, что моя гибель может стать и твоей погибелью. — Я знаю. Прошу, будь осторожнее. Твоя смерть — это моя смерть... — Уилл судорожно выдохнул, до побеления сжимая зубами дрожащую нижнюю губу, дабы удержать рвущийся из груди всхлип. Рука рыцаря, покоившаяся на светлых волосах лекаря, дрогнула. — Да будет так, — хрипло, но с непоколебимой твердостью изрек Майкл. Осторожным, полным благоговения движением он коснулся большим пальцем его рта, ласково заставляя Клерика разжать зубы и перестать истязать собственные губы. — Не терзай себя боле, — мягко, с затаенной нежностью попросил Майкл, оглаживая его бледную скулу.  — Доколе бьется мое сердце, твое не познает сей скорби. Даю тебе слово Паладина. Уилл с шумным, дрожащим вздохом выдохнул, покорно льня щекой к шершавой ладони Паладина. В его расширенных карих глазах плескалась бездонная печаль, неразрывно сплетенная с горьким чувством вины. Он взирал на своего израненного рыцаря и с пугающей, сокрушительной ясностью осознавал непреложную истину: он воистину не переживет этой утраты. Он угаснет без этого согревающего тепла, без низкого, рокочущего гласа, без этих непослушных смоляных кудрей, в которые так отчаянно тянуло зарыться пальцами. Жизнь без его хриплого смеха и этой абсолютной, почти святой преданности потеряла бы для лекаря всякий смысл, обратившись в серый пепел. Уилл бессильно смежил веки. Он молча до боли закусил дрожащую губу, тщась удержать рвущуюся наружу скорбь, но обжигающий жар под веками оказался сильнее всяких разумных доводов. Одинокая, неудержимая слеза вырвалась из плена густых ресниц и медленно покатилась по бледной щеке лекаря. На диво, то не была обычная соленая капля влаги. В густом полумраке лазарета, озаряемом лишь тусклым мерцанием огарка, слеза эта вдруг слабо вспыхнула изнутри, отливая чистейшим червонным золотом. Словно сама божественная благодать, сокрытая в душе Клерика, пролилась наружу, не в силах более выносить мук любимого. Майкл, узрев эту сияющую каплю, издал тяжкий, сдавленный вздох. Зреть слезы своего Света, да еще столь дивные, исполненные древней храмовой магии, было для него мучительнее ядовитых когтей исчадий Тьмы. В единый миг позабыв о всякой лекарьской осторожности, Паладин глухо зарычал сквозь стиснутые зубы. Превозмогая оглушающую, разрывающую ломоту в израненной спине и тугую боль в груди, рыцарь упрямо подался вперед. Уилл мертвой хваткой вцепился в огрубевшую длань Майкла обеими руками, словно утопающий — в единственную спасительную ветвь. Он отчаянно прижимался пылающим, мокрым лицом к широкой ладони Паладина, и светящиеся, золотистые слезы, одна за другой, скатывались по его бледным щекам, омывая пальцы воителя теплом чистейшей магии. — Я так боюсь за тебя. Не покидай меня... — сорвался с губ лекаря сдавленный, исполненный первобытной муки шепот. Уилл прерывисто, судорожно выдохнул, тщетно силясь остановить этот сверкающий поток, прорвавший плотину его многолетней выдержки. Страх потерять своего рыцаря оказался сильнее любых храмовых догм о смирении. Майкл застыл, совершенно обезоруженный и ошарашенный. Бесстрашный командир, не дрогнувший пред пастью самой Бездны, ныне не ведал, что творить. — Уилльям... — Майкл судорожно, со щемящей нежностью выдохнул, бессильно прикрывая отяжелевшие веки. Свободной дланью, не страшась растревожить собственные увечья и превозмогая телесную немочь, Паладин бережно коснулся вздрагивающего плеча Клерика. Он властно, но с величайшей кротостью обхватил Уилла, непреклонно притягивая его к своей обнаженной, туго стянутой бинтами груди и заключая в кольцо надежных, нерушимых объятий. — Прошу, не проливай свои слезы... — рокочущий шепот рыцаря вибрировал в самом его естестве, отдаваясь спасительным эхом в теле прильнувшего к нему лекаря.  — Каждая капля твоей скорби жжет меня пуще адского пламени. Уилл беспомощно уткнулся пылающим лицом прямо в жесткие льняные повязки и горячую кожу командира, пахнущую целебной мазью, сталью и горьким потом.  Майкл издал глубокий, сокровенный вздох, едва Уилл всем своим дрожащим существом прильнул к его груди. Превозмогая телесную немочь и боль в ребрах, Паладин широкою, огрубевшей в сечах дланью обхватил стан Клерика, властно, но с величайшей бережностью прижимая его к себе. Он низко склонил голову, отчаянно зарываясь лицом в светлые, пахнущие храмовой чистотой и полынью волосы Уилла, находя в них свое единственное утешение. — Всё благополучно, я подле тебя, — горячо и хрипло зашептал Майкл в самое ухо лекаря. Его низкий глас вибрировал, успокаивающим эхом отдаваясь в напряженном теле Уилла.  — Не гоже тебе так убиваться и сокрушаться о моей доле. Уилл исторгнул судорожный, дрожащий вздох. Повинуясь властному, необъяснимому порыву, он едва заметно отстранился от спасительного тепла чужой груди и повернул голову, обращая свой лик к Майклу. Его очи, всё еще влажные от пролитых золотистых слез и блестящие в неверном свете лазарета, с затаенной, щемящей нежностью скользнули по измученному лицу командира. Клерик взирал на каждую суровую черту, на каждую тень смертельной усталости, залегшую под глазами воителя, словно читал летопись его подвигов и безмолвных страданий Губы лекаря несмело, с затаенным трепетом приоткрылись. Всякие слова утешения или храмовые догмы в сей миг обратились в прах, утратив всякий смысл. Потемневший, исполненный невысказанной мольбы и робкой жажды взор Уилла медленно опустился, замирая на пересохших устах Паладина. Расстояние меж ними, исчисляемое теперь жалкими дюймами, вдруг показалось Уиллу невыносимой пыткой. Майкл, безошибочно уловив эту перемену во взоре своего Света, замер и вовсе перестал дышать. Длань рыцаря, покоившаяся на спине лекаря, дрогнула и невольно сжала ткань его одеяний, словно Паладин до последнего страшился, что это дивное наваждение вот-вот рассеется.  В разуме его, воспитанном в строгости и аскезе, уже неслись исступленные молитвы. Он воочию зрел себя, простертого ниц на холодном камне часовни, слышал шепот собственных уст, вымаливающих у Света прощение за эту греховную, немыслимую жажду. Он уже обрек себя на трехдневное покаяние, на исступленный пост и смирение плоти — за одну лишь мысль о том, чтобы коснуться уст Паладина. Но сколь бы суровы ни были догмы, пламя, разгоревшееся в груди Клерика, было жарче любого храмового костра. Страсть, дремавшая годами под белыми ризами, ныне вырвалась наружу, неумолимая и дикая. Взирая на смятение в глазах Майкла, чувствуя, как его собственное тело скручивает от невыносимого, тягучего желания, Уилл окончательно утратил власть над собой. Запах Майкла — терпкий аромат железа, горьких трав и мужского пота — кружил голову сильнее самого крепкого монастырского вина. Более не в силах длить эту пытку, Уилл подался вперед. Весь мир для него сузился до этих пересохших губ напротив. Отринув страх пред гневом небес и людским судом, он нежно прильнул к губам Майкла. Уилл, испугавшись собственной немыслимой дерзости, поспешно отпрянул. Очи его потупились, пряча взор от лица командира, а на щеках запылал густой румянец смущения. Из груди Майкла вырвался судорожный, рваный выдох. Он силился было молвить хоть слово, дабы удержать своего лекаря, но глас предательски покинул его. Сердце в израненной груди Паладина колотилось с такою неистовой, оглушающей силой, что, казалось, готово было проломить и без того покалеченные ребра. В то краткое, ослепительное мгновение бесстрашный воин и впрямь позабыл, как дóлжно вдыхать воздух, всецело сраженный этим сладостным даром. — Прости мне... мою глупость, — сорвался с дрожащих уст Клерика покаянный шепот. Он сжался, словно ожидая суровой отповеди за свое самоуправство. Его мысли уже лихорадочно метались под сводами родной часовни. В голове четко выстраивался суровый план искупления: три дня. Не меньше трех дней и ночей непрерывного поста на ледяных каменных плитах. Он будет в кровь разбивать колени перед алтарем, отчаянно вымаливая у богов Света прощение за этот чудовищный, непозволительно сладкий грех и свою слабовольную импульсивность. Майкл же почуствовал как несмотря на все его раны его явно покрывает жар. Румянец расползься по лицу покрывая щеки и уши. Майкл неловко поднял руку, едва касаясь своих губ, которые всё еще хранили горячее, колючее покалывание, будто от тысячи невидимых игл. — Боги, простите мне мою безрассудность... это… — Уилл запнулся.  Он поднял взор, и в расширенных зрачках его Майкл узрел подступающую бурю паники. Лекарь дышал часто, прерывисто, точно загнанный в силки лесной зверь, и пальцы его судорожно комкали край белоснежного покрывала. Душа Клерика в сей миг металась меж блаженством и ужасом пред гневом небесным. Майкл, наконец совладав с оцепенением и изгнав из мыслей дурман шока, подался вперед. — Уилльям… ты… жалеешь? Клерик резко вскинул голову, неверяще хлопая длинными ресницами, на коих всё еще дрожали остатки золотистой влаги. — Что? — выдохнул он, не в силах осознать услышанное. — Ты жалеешь, что отринул обеты и притронулся к моим устам? — повторил Паладин. Он замер, ожидая ответа.  Уилл вспыхнул. Густой багрянец залил его шею и скулы, а тонкие брови сошлись у переносицы в гневном, почти отчаянном порыве. — Это не... я прошу прощения у Всевышнего... — Уилл заговорил сбивчиво, и слова его падали в тишину лазарета, точно тяжелые камни в глубокий колодец.  — Мои прихоти... они не суть праведны. Мне горько, что я толкаю тебя на сей путь. Это грех, Майкл. Несмываемый, сладкий грех. Лекарь принялся лихорадочно озираться по сторонам, точно надеясь отыскать в тенях лазарета или среди склянок с настоями оправдание своему безумству. Его пальцы, привыкшие к точности и покою при врачевании, ныне мелко дрожали, не находя себе места. Он всё еще видел пред собой те холодные каменные плиты, на коих ему суждено было провести грядущие ночи в мольбах. Майкл же пребывал в гробовом молчании. Он сидел неподвижно, не шевелясь и не пытаясь более прервать этот сбивчивый поток покаяний. Его тяжелый, пристальный взор был прикован к лицу Уилла, ловя каждое движение его губ, каждую тень смятения в глазах. В этом молчании рыцаря не было осуждения — лишь глубокое, печальное осознание того, какой ценой далось его лекарю это мимолетное касание. Паладин видел, как Уилл терзается, как выстраивает вокруг себя стены из долгов и запретов, пытаясь отгородиться от того жара, что всё еще витал между ними.  — Я не вправе переубеждать твою веру, Уилльям. И я не намерен сего делать, — Паладин чуть подался вперед, не сводя с Клерика своего прямого, обжигающего взора.  — Буду лгать пред ликом богов, ежели скажу, что... мне сие неприятно. Напротив, я готов благословлять каждый миг твоего «безумства». Но знай: я пребуду подле тебя, несмотря на все твои терзания и смятения. Рыцарь на мгновение умолк, ловя дыхание лекаря, а после добавил тише:  — Но раз ты всё же коснулся моих уст... значит, ты жаждал сего более, чем страшился кары. Ты преодолел все убеждения ради этого мгновения. Уилл замер, глядя на поникшие плечи Паладина, и страх в его глазах сменился горьким осознанием. — Мне жаль, Майкл... — голос Клерика сорвался на едва слышный шепот. Он видел, как каждое его слово о грехе и покаянии, точно зазубренный кинжал, вонзается в душу рыцаря.  — Я делаю тебе больно этими словами? Майкл медленно, словно само это движение стоило ему невероятных усилий, опустил взор. Он долго и пристально осматривал свои натруженные руки, лежащие на коленях — ладони, которые еще мгновение назад горели от нежности, а теперь будто обратились в лед. — Очень, — глухо вымолвил он. Уилл судорожно выдохнул, и этот звук больше походил на всхлип. Воздух в лазарете вдруг стал невыносимо холодным. Лекарь осознал, что в своем стремлении защитить чистоту своей веры, он жестоко растоптал нечто куда более святое — ту тихую, безоговорочную преданность, которую Паладин хранил для него одного.  — Прости мне... — шепот Уилла был едва различим, полон такой искренней муки, что, казалось, сам воздух в лазарете пропитался его горечью. Майкл наконец поднял взор. В его глазах не было ярости, лишь бездонная, усталая печаль человека, который готов принять любой удар от того, кого любит. — Не стоит, — Майкл качнул головой, и голос его прозвучал на диво ровно, хоть в нем и сквозила надломленность.  — Я понимаю твою веру. Понимаю твои убеждения и те законы, по коим ты живешь. Но я не желаю, дабы меж нами пролегла тень сего недоразумения. Паладин тяжело вздохнул, и бинты на его груди натянулись. Он смотрел на Клерика с такой пронзительной ясностью, что Уиллу захотелось скрыться от этого взора. — Ежели тебе так тяжко от страсти со мной... ежели душа твоя чернеет от одного моего прикосновения, я не хочу делать тебе еще больнее, — Майкл на мгновение замолчал, подбирая слова, что давались ему с великим трудом.  — Мне не хочется, чтобы всякий раз, познав близость со мной, ты после часами и днями вымаливал прощение у своих богов, точно совершил нечто гнусное. Уилл до боли сжал губу, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Каждое слово Майкла было правдиво и остро, точно скальпель лекаря. Паладин был прав: называть «грехом» и «грязью» то дивное, ослепительное чувство, что вспыхнуло меж ними — значило оскорбить саму жизнь. Это было жестоко. Жестоко по отношению к Майклу, который открыл ему свое израненное сердце, и жестоко по отношению к самому себе. — Сие не есть правда! — воскликнул Уилл, и в голосе его прорезалась отчаянная, почти яростная нежность.  — Заклинаю тебя, не думай так. Всё, что связано с тобой, Майкл, никогда не станет чернотой в моих очах. Клерик порывисто подался вперед, сокращая то тягостное расстояние, что едва не превратилось в пропасть. Он робко, одними лишь кончиками пальцев, прикоснулся к широкой, мозолистой ладони рыцаря, словно боялся, что тот отнимет руку. — Ты — мой Паладин. Мой верный рыцарь, — прерывисто выдохнул он, и в глазах его вновь блеснула влага .  — Всё, что исходит от тебя, исполнено света. Но... будь мы в других обстоятельствах... кабы не обеты, кабы не война и не суровые законы храма... и наши статусы — Уилл поник головой, и голос его упал до едва слышного шепота.  — Нам было бы куда проще. — Множество обетов и законов ты сам себе ставишь, Уилльям. Только в твоей власти решать, как дóлжно тебе жить, — Майкл произнес это с горькой, умудренной печалью воина, видевшего, как рушатся целые империи, пока человек остается рабом собственных страхов.  — Но ты прав. Мы воистину не в тех обстоятельствах, чтобы искать легкой доли. Паладин замер, затаив дыхание, и взирал на то, как тонкие пальцы Клерика дрожаще и робко касаются его руки. В этом движении было столько невысказанной нежности и страха, что сердце рыцаря сжалось от невыносимой нежности. Майкл понял: Уилл боится не его — он боится самого себя, той бездны чувств, что открылась в нем. Тяжело выдохнув, Майкл отринул собственную боль. Его широкая ладонь, всё еще горячая от лихорадки и недавнего смущения, медленно поднялась и легла на затылок Уилла. С бережностью, на которую способен лишь тот, кто привык защищать самое хрупкое, Паладин притянул лекаря к себе. Он не стал искать его губ, дабы не множить терзания Клерика, но с благоговением прикоснулся устами к его лбу и мягким, пахнущим травами волосам. — Иди отдыхать, — приглушенно промолвил он. — Не казни себя боле. Я ни к чему тебя не принуждаю и не влеку насильно. Оставь сии думы. Менее всего на свете я желаю сделать твою жизнь грешной или невыносимой. Он медленно отстранился, разжимая пальцы, давая Уиллу свободу уйти и обрести покой в тишине своей кельи. Тем временем в стенах замка. Джейн, неспешно шествуя по гулким каменным коридорам, задумчиво скользила взглядом по благоухающей зелени внутреннего сада. Погруженная в свои думы, принцесса и не приметила сразу, как в густой тени у самого резного крыльца замер чей-то одинокий силуэт. Заинтригованная, она чуть склонила голову и, почти неслышно ступая, приблизилась к незнакомцу. Юноша, стоявший у перил, вздрогнул, вырванный из омута собственных размышлений тихим шелестом ее платья. Он резко обернулся и, узнав подошедшую, поспешно выпрямился, дабы в то же мгновение почтительно склониться в глубоком поклоне. — Принцесса... — хрипловато выдохнул Дастин. Джейн с облегчением перевела дух, узнав знакомый голос, и мягко повела изящной кистью, прерывая его учтивость. — Полно, Дастин, оставь сии церемонии, — тихо, но твердо промолвила она.  — Что за нужда заставила тебя бродить здесь в столь поздний час? Отчего не почиваешь в отведенных тебе покоях? Дастин неловко переступил с ноги на ногу и тихо хмыкнул, лихорадочно перебирая в уме дозволенные речи. Опустив взор, он виновато пожал плечами. — Признаться по чести, госпожа... хоть путь наш и был долог и тягок, а сон бежит от моих очей. Решился я пройтись под ночным небом и невзначай узрел сей сад. Он и впрямь воистину прекрасен, — юноша перевел задумчивый взгляд на цветущие кусты, посеребренные лунным светом.  — Видать, Уилл не жалеет ни сил, ни времени, усердно печясь о каждом ростке. Джейн, сбросив с плеч невидимый груз дворцовых тревог, облегченно и светло улыбнулась. Тихо шурша тяжелым шелком подола, она ступила ближе к юноше, занимая место подле него у самых перил. Принцесса устремила задумчивый взор туда же, куда смотрел Дастин, разделяя с ним этот безмолвный восторг перед дремлющими в лунном серебре бутонами. — Истинная правда, — голос ее прозвучал мягко, словно она страшилась спугнуть ночную тишь.  — Уилл печется о каждом листке с таким же трепетом, с каким исцеляет живые души. Сей сад цветет лишь благодаря его неиссякаемому свету. Дастин на мгновение замялся. Он опустил глаза и принялся в глубокой задумчивости покусывать губу, пока его пальцы невольно сжимали резные перила. Наконец, превозмогая робость, он всё же решился озвучить то, что воистину не давало ему сомкнуть очей этой ночью. — Не ведаете ли, Ваше Высочество... как там Майкл? — голос юноши чуть дрогнул, выдавая глубокую, затаенную тревогу за командира. — О нем не было ни единой вести с самого заката. Сие неведение гнетет сердце тяжким камнем. Джейн повернула к нему голову и медленно, с утешающей уверенностью кивнула. В ее безмятежных глазах не было и тени того отчаяния, что терзало юного воина. — Упокой свое сердце, Дастин. С ним всё станется благополучно, — принцесса плавно опустила изящную ладонь на прохладный камень парапета.  — Искуснейшие лекари нашего двора денно и нощно хлопочут над его ложем, отводя костлявую руку смерти. К тому же... — губы Джейн тронула легкая, исполненная теплого и лукавого понимания полуулыбка, — на страже его покоя несокрушимо стоит наш верный Уилл. Уж он-то вовек не дозволит Паладину пасть духом или шагнуть за грань. Тьма отступит перед его преданностью. — Воистину так, — с неподдельным облегчением отозвался Дастин. Тягостное напряжение, доселе сковывавшее его плечи подобно незримой кольчуге, наконец отступило, растворившись в прохладном ночном воздухе.  — Ежели Уилл неотлучно пребывает подле него, мое сердце может успокоиться. На устах юноши заиграла легкая, искренняя улыбка, стершая с его лица следы дорожной усталости. Он чуть склонил голову, и его внимательный взор, до сего мгновения блуждавший во мраке сада, теперь обратился к самой принцессе. В призрачном, серебристом свете луны Джейн казалась сотканной из самого ночного сияния. Дастин замер, невольно залюбовавшись тем, как мягкие лучи путались в ее волосах, очерчивая изящный профиль, и как умиротворенно блестели ее очи. В этот поздний час, вдали от суеты тронного зала, она предстала пред ним не как недосягаемая наследница престола, обремененная государственными думами, а как живая, чуткая дева. Ее простое присутствие и ласковое слово даровали его мятежной душе неожиданное и глубокое утешение. Джейн, поймав на себе этот долгий, изучающий, но исполненный благоговейного восхищения взгляд юного воина, едва заметно смутилась. Легкий румянец коснулся ее бледных щек, однако она не отвела очей, выдерживая его взор с мягким, поистине королевским достоинством. — Многое ли вы проведали о Бездне? Тревога воистину не дает мне покоя... — Джейн поспешно отвела взор, не выдержав этого затянувшегося, обжигающего зрительного контакта. Она нервно оправила шелк рукава, тщетно пытаясь вернуть их беседу в более безопасное, привычное русло государственных дел. Дастин задумчиво свел брови к переносице, взвешивая каждое слово. Вспоминать о ледяном дыхании Изнанки под этим мирным лунным небом совершенно не хотелось. — Не столь многое, как того бы желалось, — наконец медленно проронил он.  — Полагаю, с сим тяжким рассказом куда лучше совладает наш командир, когда силы вернутся к нему. Юноша сделал едва заметный шаг ближе. На миг он словно позабыл о непреодолимой пропасти титулов, разделявшей их, и в голосе его зазвучала дерзкая, почти непозволительная для простого рыцаря забота: — И всё же... Джейн, тебе не след изводить себя одними лишь мрачными думами. Доля принцессы и впрямь сурова, но сдается мне, ты вовсе не дозволяешь себе вздохнуть свободно и познать простой человеческий покой. Услышав свое имя без подобающего «Ваше Высочество», Джейн донельзя изумленно распахнула очи и часто-часто захлопала длинными ресницами. Румянец смешанного возмущения и смущения тотчас окрасил ее бледные щеки. Она инстинктивно выпрямила спину, вздернув подбородок, словно натягивая невидимую тетиву дворцового этикета. — Но я принцесса! В том и состоит мой непреложный долг! — с жаром, почти по-детски обиженно воскликнула она.  — Как же, по-вашему, надлежит блюсти благоденствие целого королевства, ежели я стану предаваться праздности и думать лишь о себе? Дастин расплылся в своей привычной, чуть лукавой и по-мальчишески нелепой улыбке, коя вмиг лишила его облика сурового, умудренного битвами воина. — Джейн... — он вновь осмелился назвать ее по имени, произнеся его с непередаваемой мягкостью.  — Печься о собственной душе и теле — не есть великий грех. Сие в природе человеческой, и в том нет дурного умысла. Быть милосердной к самой себе — сие нормально. Тяжесть венца, вечно давившего на девичьи плечи, вдруг стала для нее почти осязаемой. Принцесса сокрушенно, надломленно выдохнула, и плечи ее, всегда державшие безупречно гордую осанку, едва заметно поникли. Она отвела взор от сияющего, открытого лица юноши, устремив печальные очи в густую тень сплетенных ветвей, словно ища там спасения от нахлынувшей слабости. — Я не ведаю, как сие творится... — едва слышно, с горькой усмешкой проронила она.— С младых лет мне твердили лишь о благе подданных да о величии короны. Заботиться о себе? Я забыла, как это делается, прежде, чем успела себя узнать. — Быть принцессой державы, что не знает покоя от бесконечных сеч, — воистину неподъемная ноша, — мягко произнес Дастин. — Но не предавай забвению саму себя. Хоть самую малость, а дóлжно печься о себе и дозволять себе толику... эгоизма. Дастин забавно сморщил нос, и его искренняя, обезоруживающая улыбка вновь озарила лицо. Не дожидаясь ответа, коий мог бы вновь вернуть беседу к тяготам долга, юноша отвернулся. Он легко оперся о каменные перила и вновь устремил взор на дремлющий во мраке сад, всецело отдаваясь мирному созерцанию его ночной красы. Взор Джейн невольно задержался на его профиле, четко очерченном в призрачном лунном свете. Слово сие — «эгоизм» — резануло слух своей непривычной, почти крамольной дерзостью. С младых лет ее учили, что себялюбие для правителя суть величайший грех. Она смотрела, как свежий ночной ветер слегка шевелит его волосы.  Дастин умел находить искреннюю радость в малом: в аромате ночных бутонов, в тихой беседе под звездами. И эта его бесхитростная, живая мудрость тронула заледеневшее сердце принцессы куда глубже всех ученых трактатов о государственном управлении. Тихо, стараясь не спугнуть это хрупкое, как хрусталь, мгновение безмятежности, Джейн сделала еще один шаг вперед, становясь с рыцарем почти плечом к плечу. Она прикрыла утомленные очи и впервые за долгие, бесконечно долгие месяцы просто сделала глубокий, свободный вдох. Она вбирала в себя медовый благоуханный дух цветущих лоз, дозволяя себе насладиться им не как обремененная властью наследница престола, а как обычная, живая дева. — Быть может... твоя правда, Дастин, — едва слышно прошептала она в самую ночь, и на ее бледных устах расцвела робкая, нерешительная светлая улыбка. — Дозволите ли проводить вас до покоев? — Дастин первым решился нарушить тишину.  Джейн, вырванная из своих непривычно безмятежных дум, едва заметно вздрогнула. Легкий румянец вновь обжег ее бледные щеки. Она робко, с очаровательной неловкостью, коей суровый дворцовый этикет не знал оправдания, склонила голову в знак согласия. По правде сказать, в эту минуту ей воистину не хотелось возвращаться в холодное одиночество своих обширных палат, где каждый гобелен и каждый канделябр кричали о бремени короны. Присутствие этого бесхитростного, искреннего юноши даровало ей странное, доселе неведомое умиротворение. Отбросив прочь гордость правительницы, в тайне от самой себя принцесса всем сердцем желала, дабы путь по гулким коридорам замка продлился как можно дольше. Ей отчаянно хотелось и дальше разделять с ним эту ночную тишину. Дастин, заметив ее согласие, с готовностью отступил от перил. Он учтиво, по-рыцарски повел рукой в сторону арочных сводов, приглашая принцессу следовать за ним, но сам пошел чуть позади, дабы не нарушать субординации, хотя между ними уже зародилось нечто большее, нежели простое уважение стража к госпоже. Ступая по гулким каменным плитам, Дастин внимательно озирал темные, уходящие вдаль своды коридоров. Густой ночной мрак отступал здесь лишь пред неверным, трепещущим светом редких факелов, вставленных в тяжелые кованые кольца на стенах. Игра теней делала замок чужим и таинственным, но рядом с принцессой юноша ощущал лишь странное, трепетное спокойствие. Бросив осторожный взор на тонкий стан Джейн, ступающей чуть впереди, Дастин прищурился. В этом колеблющемся, золотистом свете огня она казалась ему еще более недосягаемой, но в то же время — такой уязвимой. — И всё же, Принцесса... — негромко начал он, нарушая мерный стук их шагов и тихий шелест ее платья. — Давненько не доводилось нам зреть друг друга и вести столь мирные беседы. Вы изрядно переменились с тех пор. Юноша на мгновение осекся, страшась, что слова его прозвучат излишне вольно или ненароком заденут ее гордость. Он поспешно, со своей неизменной, почти мальчишеской искренностью добавил: — В лучшую сторону, разумеется. Джейн плавно повернула голову, на ходу окинув Дастина долгим, внимательным взглядом. Его бесхитростная прямота в стенах дворца, где всякий придворный скрывал свои истинные мысли за хитросплетениями лести, была подобна глотку свежего родникового воздуха. В уголках ее губ затаилась мягкая, едва уловимая улыбка. — Благодарю тебя за столь добрые речи, — кротко отозвалась она скрывая улыбку. Шаги их стихли у высоких двустворчатых дверей, искусно изукрашенных причудливой вязью и позолотой. Джейн плавно остановилась, и тяжелый шелк ее одеяний издал тихий шелест в гулком полумраке дворцового коридора. — Вот мы и пришли, — негромко промолвила она, оборачиваясь к своему провожатому. Дастин замер в почтительном отдалении. Освещенный лишь неверным, дрожащим светом настенного факела, он робко склонил русую голову, отдавая дань уважения ее высокому положению. — Благодарю за дозволение разделить с вами сию прогулку... принцесса, — голос юноши прозвучал хрипловато.  Уголки губ Джейн дрогнули, и с них сорвался тихий, бархатный смешок. Она милостиво, без тени былой августейшей холодности, кивнула ему в ответ. Бремя короны, что еще недавно давило на ее плечи гранитной плитой, в этот миг показалось ей почти невесомым. — Можешь звать меня просто Джейн.. Ведь мы же... друзья. Дастин забавно прищурил один глаз, и на его лице вновь расцвела та самая светлая, по-мальчишески лукавая улыбка, от которой на сердце становилось необычайно легко. Он выпрямился, смело встречая ее взор. — И всё же, — с глубоким, затаенным трепетом в голосе отозвался юноша, — быть нареченным другом самой принцессы — величайшая честь для простого воина —Не надобно льстить, — кротко отозвалась Джейн. Легкий румянец вновь тронул ее бледные ланиты, и она неловко опустила голову, пряча смущенный взор за густыми ресницами. Ее изящные пальцы легли на тяжелую кованую ручку, с тихим скрипом отворяя массивную створку дверей в личные покои. — Покойной ночи, Дастин. Юноша почтительно, но уже без былой дворцовой скованности склонил русую голову. Услышать свое имя из ее уст, произнесенное с такой неподдельной, живой мягкостью, было для него слаще любой монаршей награды. — Сладких сновидений... Джейн, — выдохнул он, будто впервые пробуя на вкус это сокровенное право называть августейшую особу просто по имени. Тяжелые двери медленно затворились, оставляя юношу по ту сторону.  Оказавшись в спасительном уединении своих покоев, принцесса прислонилась спиной к прохладному дереву створок и едва слышно, прерывисто выдохнула. Сердце в ее груди билось легко и трепетно, словно пробудившись от долгого, стылого сна.