Молодой Господин

      — Господин, — Доума в бело-красном сайфуку* изящно поклонился, убирая веер за спину, — что вас привело в столь поздний час? — глаза демона переливались цветами радуги, в полуосвещённом коридоре.       Под «поздно» Доума подразумевал скорый рассвет. Музан ничего не ответил. Он отправился прямиком в комнату Доумы, игнорируя вопросы хозяина храма.       — Господин, вы чем-то расстроены?       — Господин, может выпьем?       — Господин, может исповедуетесь?       Последнее слово встало у Музана поперёк глотки. Его зрачки стали вертикальными, а на лбу и тыльных сторонах ладони, появились вены.       — За что мне исповедоваться? — это был риторический вопрос и Доума, ощутив на себе всё давление разъяренного хозяина, смиренно молчал.       — От выпивки не откажусь, — уже спокойно выдал Музан, усаживаясь на футон.       — Ох! Прекрасно! — Доума засиял и быстро, заученными движениями, достал саке высокого качества и очоко*.       Он сел подле Господина, сначала наполнив его очоко, а после - своё.       — За вечную жизнь! — произнёс тост Доума, стукаясь с Музаном очоко.       Дуома выпил всё в один большой глоток, в то время как Музан задумался. Доума всегда говорил нелепые тосты. Но сейчас этот тост заставил прародителя демонов задуматься.       Его начала пробирать новая волна злости.       Голубая паучья лилия.       То, чего он так желал, то, чего не хватало для полноценной жизни и господства. Даже став демоном, он не мог полностью насладится жизнью. Жизнь днём стала для него недосягаема.       — Господин? — Доума приблизился к Музану настолько близко, что их губы были в нескольких сантиметрах друг от друга, — вас что-то беспокоит?       Музан несколько секунд смотрел в радужные глаза, в которых переливались все цвета радуги. Отправляя полную рюмку на стол, Музан поцеловал Доуму, сначала нежно и невесомо, а затем грубо, почти насильно, углубил поцелуй, хватая шелковистые волосы, цвета античной латуни в кулак. Сейчас Музан впервые заметил, насколько изменили свой цвет волосы его подчинённого. Насколько они стали… красивее? С их школьной скамьи.       Доума ответил на поцелуй, сплетаясь с чужим языком во влажном танце. Он не смог сдержать стона, когда сильная рука Господина начала ласкать его чувствительную грудь. Доума плавился в умелых руках Музана. Казалось обычно ледяные руки на момент близости становились горячее любого пламени или солнца.       Избавившись от одежды, которая сейчас была как нельзя ни к месту, Музан повалил Доуму, на футон, лицом вниз, а сам навалился сверху.       — Господин, — протяжно простонал сектант, когда чужая разгоряченная рука начала двигаться по стволу члена, быстро наращивая темп.       Храм бы заполонили громки стоны Доумы, если бы не пальцы в его рту, которые он с удовольствием и усердием насасывал.       Когда пальцы были достаточно смочены слюной, Музан вытащил их изо рта своего подчинённого, начиная растягивать тугое колечко мышц.       Доума был уже на пределе, но чужая рука остановилась, не давая ему кончить. Сектант уныло простонал и уже хотел сам заняться своим членом, но его руку перехватили.       — Я не позволял трогать себя, — прорычал на ему ухо Музан, глазами найдя ремень. Он использовал его, чтобы крепко-накрепко связать Доуме руки за спиной.       — Господин… Господин, прошу вас, — Доума прогибался к пояснице, когда умелые пальцы Музана касались простаты. Музан вытащил пальцы и запел, властным, до боли прекрасным, голосом:       — Умоляй меня. Моли о том, чтобы я имел тебя как последнюю Юдзё*.       — Прошу вас… Музан-сама! Отымейте меня, как последнюю Юдзё! Умо-       Доума сорвался на болезненном стоне. Музан вошёл резко, совсем не заботясь о его состоянии. Он знал, что Доуме это нравится. Ему нравится, когда Музан имеет его во всех позах, на протяжении несколько часов, как рвёт длинные волосы, как составляет шрамы на талии, которые, к сожалению, сразу же заживают. Ему нравится, когда после такого грубого и жёсткого секса, Музан гладит его по голове, говоря, что Доуме стоит больше стараться и тратить больше сил на поиски недостающего ингредиента.       Сейчас вторая, высшая луна прибывает на пике эйфории, выкрикивая имя своего Господина.       — Перевернись, — приказывает Музан и Доума, переворачивает на спину, на время ощущая пустоту внутри себя, которая сразу же вновь пропадает.       Жёсткие толчки не дают даже на секунду задуматься о боли в запястьях и руках, которые стоило скрутить аккуратнее, но сейчас это не важно. Тело Доумы ноет лишь от одной приятной боли, внизу живота.       «Действительно бабочки в животе» — на секунду задумывается демон, устремляя взгляд на потолок. Всё плывёт перед глазами.       Храм на долгие часы заполоняют непристойные стоны и крики, которые тут же теряются в большом количестве коридоров и комнат.       Кончив, Доума прикрывает глаза, после нескольких толчков, кончает и Музан. Белоснежный футон теперь совсем негоден. Он запачкан кровью и спермой; стоит его сменить, но это потом.       Музан избавляет Доуму от оков и, подхватив его на руки, направился в баню, которая была уже приготовлена, слугами храма.       — Ах, какая приятная водичка, — расплылся в удовольствии Доума, прижимаясь к Музану, — вы сегодня были как обычно на высоте Господин. Заглядывайте ко мне почаще. Двери моего храма всегда открыты для вас!       Кибуцуджи молча слушал Доуму, то гладя его по волосам, то наматывая их на палец, он слушал его отрешённо, наблюдая за солнцем, которое ярко светило за окном. Мир во время света дня всё ещё был так недосягаем.       «Раздражает.»