OUT OF FOCUS

Воздух в саду пах дождем, мокрой землей и сладостью пожухлой травы. Пейзаж вокруг уже не казался таким ужасающим как полчаса назад. Ноа по-прежнему сидел на холодной земле, прислонившись спиной к стене дома, и все его тело все еще мелко и предательски дрожало. Стыд пожирал его изнутри, жгучий и едкий. Он только что развалился на части публично. Опять. Теперь на глазах у Кевина Крикмана. — Спасибо ещё раз, — наконец выдохнул Ноа. Его голос был тихим, но уже более устойчивым — Я… не ожидал, что ты пойдёшь следом. Думал, Ник… — Ник привязан к дивану обезболивающим и бутербродом, — усмехнулся Кевин, туша сигарету. — А я увидел, как ты сорвался. Не смог не пойти. — Он посмотрел прямо на Ноа. — Тебе не нужно извиняться за то, что тебе плохо, Ноа. И не нужно это скрывать за улыбкой, когда внутри ад. Особенно от друзей. Ноа отвел взгляд. Его длинные волосы упали на лицо, скрывая влажность в уголках глаз. — Легко сказать. Ты же видел их там. Веселье. Музыку. Я… я не хочу быть тёмным пятном. Кевин стоял перед ним, заслоняя собой свет из окон коттеджа. Какое-то время он не говорил ничего. Просто смотрел. И в его молчании не было ни жалости, ни раздражения — никакой окраски, лишь глубокая, обволакивающая тишина, в которой можно было перевести дух. — Ты — Ноа Себастьян. Ты — голос и душа этой группы. Твой свет — он иногда пробивается сквозь очень плотные тучи, — Кевин говорил без пафоса, просто констатируя факт. — А тёмные пятна есть у всех. Просто у некоторых… тучи плотнее. И это нормально — просить помощи, когда они сгущаются. Ноа смущённо кивнул сам себе и попытался встать. Онемевшие ноги в первую секунду подвели его. Кевин медленно протянул руку, так сильно отличающуюся от руки Ноа. Мощную, со слегка шершавыми пальцами и тёмными линиями татуировок начинающимися от запястья и уходящими под рукав футболки. Ноа замер, глядя на эту руку. Она казалась маяком в бушующем море его паники. Инстинкт кричал оттолкнуть её, сделать вид, что ничего не произошло. Не обострять. Но что-то другое, глубинное и уставшее от вечного бегства, заставило его медленно, нерешительно поднять свою собственную дрожащую руку в ответ. Его длинные, холодные пальцы коснулись тёплой ладони Кевина. И тот сжал их. Не сильно, но твёрдо. И потянул на себя. Кевин поднял его с земли с пугающей лёгкостью, словно он весил не больше гитарного кейса. Ноа на мгновение потерял равновесие, пошатнулся, но вторая сильная рука тут же обхватила его за локоть, стабилизируя. — Осторожно, — тихо сказал Кевин, не сразу отпуская его. — Всё в порядке? Идём домой. Они затормозили у крыльца коттеджа, и Ноа, не решаясь сделать шаг вовнутрь, поймал себя на том, что чувствует как по его ладони, несколько секунд назад зажатой в руке Кевина, бегут разряды какого-то странного, нелогичного спокойствия. Ему было стыдно за свою слабость, но и… необъяснимо легко сейчас рядом с этим человеком. Из открытых окон коттеджа на них обрушилась стена звука — грохочущий бас, смех, гул голосов. Казалось, никто даже не хватился их отсутствия. Когда они переступили порог, их окутала волна тёплого, насыщенного запахом закусок и алкоголя воздуха. Джолли и Фолио о чем-то громко спорили у телевизора, тыча пальцами в экран с какой-то комедией. Лана смеялась над ними, разливая по бокалам маргариту. Идиллическую картину портил только Николас. Он свалился в глубоком кресле в углу, его лицо было бледным и осунувшимся от боли, рука в ортезе нелепо торчала. Он спал, но его сон был тревожным, веки подрагивали. Идиллия длилась недолго. Шум их возвращения заставил Ника резко дёрнуться и открыть глаза. Его взгляд, мутный от лекарств, мгновенно сфокусировался. На Ноа, который всё ещё был бледен и, должно быть, выглядел помятым. А затем и на Кевине, который стоял слишком близко. Ник попытался подняться, но боль и таблетки сделали его движения медленными и неуклюжими. — Ноа? — его голос прозвучал сипло и тревожно. — Что случилось? Где вы были? Ты в порядке? — Всё нормально, Ник, — быстро, опережая Ноа, ответил Кевин. Его голос был ровным и успокаивающим. Он отступил от Ноа, но остался стоять между ним и остальными, словно живой щит. — Ноа просто стало душно. Мы вышли на воздух. Всё в порядке. Джолли и Фолио отвлеклись от экрана. Их взгляды скользнули по лицу Ноа, и шутки застряли на губах. — Эй, друг, ты и правда выглядишь не очень, я же говорил, — осторожно начал Джолли. — Чем помочь? — Всё нормально, — выдавил Ноа, заставляя себя улыбнуться. Спасительная маска налезала с трудом. — Просто перегрелся. Не паникуйте. Лана подошла ближе, её глаза, полные неподдельной заботы, изучали его. — Может, чаю? Или просто воды? — Воды, спасибо, — кивнул Ноа, чувствуя, как благодарность смешивается с виной. Они волновались. Они видели. А Ник… Ник не отводил от него взгляда. Его лицо было искажено не столько болью, сколько обидой и ревностью. Он видел, что что-то произошло. И видел, что его место рядом с Ноа в эту минуту занял кто-то другой. — Тебе стало плохо? Ты должен был меня позвать, — пробормотал он, и в его голосе звучала детская обида. — Ты спал, Ник, — мягко вмешалась Лана, подавая Ноа стакан воды. Её взгляд скользнул между ним и Кевином, и в её глазах читалось понимание, которого не было у других. — И слава богу, что с Ноа был Кевин. Мы все здесь, чтобы помогать друг другу, правда? Ноа жадно отпил воды, чувствуя, как холодная жидкость успокаивает дрожь внутри. Он поймал взгляд Кевина и тихо, так, чтобы слышал только он, прошептал: — Спасибо. Кевин ответил почти незаметным кивком, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. Ник наблюдал за этим безмолвным обменом, и его лицо помрачнело ещё сильнее. Он откинулся на спинку кресла, смотря в потолок, но его кулак на подлокотнике был крепко сжат. Лана присела на корточки рядом с его креслом, положив руку на его здоровое плечо. — Ник, послушай, — заговорила она тихо, но твёрдо. — Ноа — взрослый человек. Да, иногда ему может понадобиться помощь и не только твоя. Особенно когда ты… ну, сам не в порядке. Это нормально. Это не значит, что он тебя заменил или что-то утаивает. Ник не ответил. Он просто закрыл глаза, демонстративно отворачиваясь, но напряжение в его теле не спадало. Ноа отвел взгляд, чувствуя себя разорванным на части. Он был благодарен Кевину до слёз. Тот момент в саду, эта рука, протянутая без осуждения… это спасло его от полного погружения в пучину. Но вид страданий Ника причинял ему почти физическую боль. Он чувствовал себя виноватым. Как будто его благодарность Кевину была предательством по отношению к человеку, который был его братом долгие годы. Он отступил в тень, к стене, стараясь сделать своё присутствие как можно менее заметным. Музыка снова заиграла громче, Джолли и Фолио вернулись к своему спору, Лана занялась чем-то на кухне. Ноа стоял, прислонившись к прохладной стене, и смотрел, как Кевин легко вливается в общую беседу, отвечает на какие-то шутки, но его взгляд постоянно, как невидимая нить, возвращается к нему, проверяя, всё ли в порядке. А внутри у Ноа всё переворачивалось. Он вспоминал каждую секунду в саду. Свой унизительный, животный страх. И абсолютное, непоколебимое спокойствие Кевина. Он вспоминал тепло его руки и то, как дрожь постепенно покидала его тело под этим прикосновением. Он думал о Кевине. О том, как он, не будучи частью их банды, оказался тем, кто поймал его в падении. Методы Ника были совсем иными, хотя тоже работали. И эти мысли пугали его, потому что они вели в неизвестность. Он поймал себя на том, что ищет в кармане сигареты, чтобы занять чем-то дрожащие руки, и с силой выдохнул, заставив себя остаться на месте. Он стоял в тени, пытаясь не выдавать бурю, бушевавшую у него внутри, и чувствовал, как на него снова смотрит тот, кто стал причиной этой бури. С той минуты, как Николас, бросив на прощание короткое «спасибо» — такое скрипучее, будто слова выдирали из него клещами, — скрылся на лестнице, в доме воцарилась странная, звенящая пустота. Лана ушла в свою комнату, предварительно сунув в руку Ноа кружку с мятным чаем, который он так и не отпил. Джолли и Мэтт, переглянувшись, растворились в гостиной первого этажа, оставив их с Кевином вдвоем. Все остальные уже давно спали. Ноа стоял у окна, все еще ощущая лёгкий озноб, и смотрел в темноту. Его пальцы побелели сжимая керамический бок кружки. Внутри все еще пульсировало — не паника, нет, она отступила, оставив после себя тупую, выматывающую усталость и липкое чувство стыда, которое никак не желало отпускать. — Пойдем, — тихо сказал Кевин, появляясь за его спиной. — Всем нужно поспать. Ты не исключение. Ноа кивнул, не оборачиваясь. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Или хотя бы, чтобы этот вечер закончился, чтобы наступило утро и можно было сделать вид, что ничего не случилось. Что пару часов тому назад он не разваливался в темноте как старая садовая игрушка. Сон не был подходящим вариантом. Они поднялись по лестнице молча. Кевин шел сзади — Ноа слышал его тяжелые уверенные шаги, чувствовал его присутствие за своей спиной. Это было странно — не пугало, а, скорее снова успокаивало. Но успокаивало тело, а не мысли. На втором этаже было темно. Кто-то, видимо, погасил свет, экономя электричество, и только тусклая лампа на столе в конце коридора разгоняла тьму. Ноа остановился у двери своей комнаты, не решаясь войти. Ему нужно было что-то сказать. Объяснить. Оправдаться. — Я… — начал он и замолк, чувствуя, как слова застревают в горле. Кевин прислонился к стене напротив, сложив руки на груди, и ждал. Глаза его были все так же внимательны. — Я не знаю, что на меня нашло, — выдохнул Ноа, наконец, и слова потекли, как вода из прорванной плотины. — Просто… все навалилось. После концерта всегда так, адреналин, потом обвал, но сегодня… Я не должен был так реагировать. Обычно просто плохо. Не всегда кроет до такой степени. Это было слишком. Он говорил быстро, сбивчиво, глядя в пол. Пальцы сжимали кружку так сильно, что, казалось, она треснет. — Я знаю, что это глупо. Что все устают. Что никто не разваливается до такой степени после обычного дня. Просто… — он судорожно вздохнул, — иногда мне кажется, что если я буду держать все это в себе, то меня просто разнесет на куски. И сегодня я не удержал. Сорвался. При всех. Теперь Ник злится, Лана смотрит с жалостью, а ты… Он замолчал, так и не договорив. Сказать «а ты не должен был видеть меня настоящим и теперь, наверное, думаешь, что я псих» — было выше его сил. Кевин молчал несколько секунд. Потом тихо, почти неслышно, вздохнул. — Закончил? — спросил он. Ноа поднял голову. В голосе Кевина не было раздражения, но была какая-то спокойная, уверенная насмешка, которая сбивала с толку. — Что? — Посыпать голову пеплом. Закончил? — Кевин отлепился от стены и сделал шаг вперед. — Потому что я хочу кое-что сказать, а перебивать тебя в таком запале, я вижу — себе дороже. Ноа растерянно моргнул. Он не знал, чего ожидать — осуждения, сочувствия, может быть, холодного «все будет хорошо». Но Кевин вдруг улыбнулся. Не той дежурной, вежливой улыбкой, которую раздают всем, а какой-то другой — теплой, чуть насмешливой, но не злой. — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя и слушаю вот эти речи? — спросил он. — Что? — голос Ноа прозвучал глухо. — Человека, который умудрился выступить с концертом, отпеть полтора часа, выложиться на сцене так, что у меня до сих пор пальцы гудят от баса, а потом, вместо того чтобы пойти и нормально отдохнуть, решил, что должен быть железным. — Кевин говорил медленно, растягивая слова, и в его интонации проступало что-то, очень похожее на умиление. — А потом этот железный человек столкнулся с тем, что он не железный. И очень удивился. И, конечно, решил, что это его вина. — Я не… — Ноа. — Кевин шагнул еще ближе, и теперь они стояли в полуметре друг от друга. — Ты остро чувствуешь. Это не делает тебя бракованным. Это делает тебя… человеком, который умеет чувствовать. Не более. Это не слабость. И знаешь что? Ноа смотрел на него, не дыша. В коридоре было тихо, только где-то внизу тикали часы и ветер шуршал за окном. — Если ты думаешь, что я не проходил через это, — сказал Кевин, и в его голосе вдруг проступила какая-то странная задумчивость, — то ты глубоко заблуждаешься. Проходил. И они проходили. Возможно, не все. Возможно, большинство просто не признались тебе как и ты им. Даже Ник. У всех бывают хреновые времена. В этом ты не особенный. И не хуже других. Ноа замер. — Ты… что? Кевин усмехнулся, но усмешка вышла кривой, не такой уверенной, как обычно. — Думаешь, я всегда был таким? — он провел рукой по лицу, будто стирая что-то невидимое. — Спокойным. Уверенным. Человеком, который знает, что сказать. Нет. Я тоже мог временами разваливаться на части. Я тоже после концертов сидел в углу и трясся, потому что казалось, что мир рушится. Я тоже думал, что если кто-то увидит меня таким, то поймет, что я самозванец, который не имеет права находиться на сцене. Перегрузки от масштабов это обычное дело. Особенно когда ты молод. Он говорил тихо, будто делился секретом, и Ноа ловил каждое слово, не веря своим ушам. — И знаешь, что мне помогло? — Что? — выдохнул Ноа. Кевин посмотрел на него. В его глазах, в этом полумраке, Ноа вдруг увидел что-то, чего не замечал до этого — глубину, боль, которую он, наверное, тоже носил в себе годами. — Я перестал думать, что должен быть идеальным. — Он улыбнулся — мягко, немного грустно. — Я разрешил себе быть уязвимым. Не перед всеми, нет. Но перед теми, кому доверяю. И это, знаешь, очень облегчает жизнь. Ноа смотрел на него и чувствовал, как внутри него что-то тает. Ледяной ком, который сжимал грудь все это время, начинал потихоньку отпускать. — Ты… ты поэтому вышел за мной? — спросил он тихо. — Потому что знал? — Потому что узнал, — поправил Кевин. — Себя. В тебе. И потому что знаю, как это — быть одному, когда внутри разрывается что-то, что никто не видит. Он замолчал. Тишина повисла между ними, но это была не тяжелая, давящая тишина, а какая-то другая — теплая, почти живая. — Ты говоришь так, будто… — Ноа запнулся, не зная, как сформулировать. — Будто что? — Будто ты тоже проходил через… ну… — он не мог сказать «панические атаки», это слово казалось слишком громким, слишком уязвимым. Кевин усмехнулся — на этот раз теплее. — Через разное проходил. И через это тоже. Не буду врать, что стало легко. Не стало. Просто я научился с этим жить. И знаешь, что самое смешное? — Что? — Что иногда, когда мне становится совсем плохо, я вспоминаю, что в моей жизни есть люди, которые говорили мне, что я классно играю на басу, что я хороший друг, хороший человек или что-то в этом роде. И это почему-то помогает. Откаты обретают смысл. Такова цена высокой чувствительности. И она меня устраивает. Ноа моргнул. А потом до него дошло, и он фыркнул — невесело, но все же. — Ты и про тот раз, когда я сказал, что ты круто влился? — Ага. — Ты запомнил? — А ты думал, я из камня? И мне плевать на комплименты? — Кевин улыбнулся, и в его улыбке было столько тепла, что у Ноа перехватило дыхание. — Я тоже человек. И я тоже умею бояться. И сомневаться. И иногда мне кажется, что я здесь случайно, что я не справлюсь, что Ник был бы лучше. Но теперь я могу вспоминать то, что мне сказал один очень чувствительный, очень талантливый, очень… — он сделал паузу, подбирая слово, — неудобный человек. — Неудобный? — переспросил Ноа, и в его голосе прорезалась слабая, робкая улыбка. — Неудобный, — подтвердил Кевин. — В хорошем смысле. Который заставляет думать. Который чувствует так остро, что это заражает. И который, черт возьми, даже после панической атаки находит в себе силы стоять тут, надрачивать себя за то, что он живой человек, а не робот. Ноа открыл рот, чтобы возразить, но Кевин поднял руку, останавливая его. — Не надо. Я все равно не соглашусь. Так что давай лучше так: ты идешь в свою комнату, ложишься и спишь. А завтра мы забудем про этот вечер. Если ты, конечно, захочешь. — Забыть? — Ноа почувствовал, как внутри что-то екнуло. Он уже не хотел забывать. Не хотел, чтобы Кевин делал вид, что ничего не было. Не после этого разговора. — Ну, не забыть, — поправился Кевин. — Просто не делать из этого трагедии. Я был там, где ты. Я видел, как это выглядит. И поверь, в твоем исполнении это было не так страшно, как ты думаешь. — Ник был зол, — тихо сказал Ноа. — Ник испугался, — поправил Кевин. — Это разные вещи. Он переживает за тебя. И он не знает, как помочь, когда он не в строю. А тут ещё и я случился. — Ты не должен был… — Должен, не должен, — перебил Кевин. — Я был рядом. Я помог. Это не делает меня героем, а тебя — слабым. Это просто жизнь. Иногда мы нуждаемся в помощи. И это нормально. Я уже говорил. Он замолчал. Ноа стоял, прижавшись спиной к двери своей комнаты, и смотрел на Кевина, который, казалось, занимал собой весь коридор — широкий, сильный, невозмутимый. Но теперь Ноа видел в этом спокойствии не только уверенность, а что-то другое. Опыт. Боль. Понимание. — Спасибо, — выдохнул он. — За то, что не ушел от разговора. — Забудь, — Кевин махнул рукой, но Ноа видел, как дернулся кадык на его шее. — Иди спать. Завтра длинный день. — А ты? — А я пойду проверю, не сожрал ли Джолли все запасы печенья. — Кевин улыбнулся, и в этой улыбке снова появилась привычная легкость. — Если я не приду в свою комнату до утра, значит, он меня все-таки уболтал играть в приставку. Ноа улыбнулся — впервые за этот долгий тяжелый вечер. — Спокойной ночи, Кевин. — Спокойной ночи, Ноа. Кевин развернулся и пошел к лестнице, и Ноа смотрел ему вслед, на широкую спину, на темные волосы, собранные в хвост, на то, как он движется — уверенно, спокойно, будто несет в себе что-то, что помогает не падать. И только когда шаги стихли, Ноа понял, что все это время сжимал в руках пустую кружку. Он зашел в комнату, поставил ее на тумбочку и, не раздеваясь, рухнул на кровать. В голове крутились обрывки фраз: «Я тоже мог временами разваливаться на части», «Я разрешил себе быть уязвимым», «Это не делает тебя бракованным». Он закрыл глаза и впервые за долгое время позволил себе просто уснуть. Не думать. Не бояться. Просто чувствовать, как тепло разливается по груди, как медленно отпускает напряжение, как мир перестает быть враждебным. Не тревожила даже темнота этого чёртового дома.