OUT OF FOCUS

Две недели пролетели как один долгий, насыщенный и тревожный день. Тур продолжался, города сменяли друг друга, как декорации в странном спектакле, где Ноа играл сразу две роли: публичную — улыбчивого, харизматичного вокалиста Bad Omens, и частную — человека, который медленно, но верно сходит с ума. Он старательно выстраивал в голове баррикады. Кирпичик за кирпичиком. «Он просто помог тебе. Ты благодарен. Это всё. Ты одинок, а он — близкий, доступный объект. Психотерапевты говорят о таком. Твоя душа изголодалась по простой человеческой близости и ты путаешь ее с романтикой». Он твердил это себе как мантру, особенно по ночам, когда воспоминание о тепле руки Кевина в саду приходило к нему с особой яркостью. Но баррикады рушились под натиском простых, будничных моментов. Они действительно много говорили. Оказалось, что Кевин, эта гора мышц и татуировок, вырос на таких же комиксах и видеоиграх, что и сам Ноа. Они могли часами спорить о сюжетных поворотах в The Last of Us или обсуждать новейшие выпуски Hellblazer. Однажды они даже сбежали с промо-мероприятия в местный компьютерный клуб, где Кевин, к изумлению Ноа, с лёгкостью обыграл его в какой-то хардкорный шутер. Ноа тогда смеялся до слёз, забыв обо всех своих демонах, а Кевин смотрел на него с такой мягкой, затаённой улыбкой, что тому пришлось быстро отвести взгляд. Он начал ловить себя на том, что ищет Кевина в любом помещении. Не для чего-то конкретного. Просто чтобы знать, где он. И его взгляд задерживался. На том, как мышцы играют под тканью футболки, когда тот наклонялся за гитарным кейсом. На том, как свет выхватывает золотистые нити в его тёмных вьющихся волосах. На том, как его большие, сильные руки с мощными пальцами перебирают струны баса. «Он просто необычный», — пытался успокоить себя Ноа. — «Интересно наблюдать. Как за редким зверем в зоопарке». Но это была слабая ложь. Его тянуло не как наблюдателя. Его тянуло с магнетической силой, которая пугала его до дрожи. Он почти забыл о Нике. Сознательно. Руффило много пропадал на физиотерапии, яростно пытаясь вернуть руку в строй как можно быстрее. Его лицо стало напряжённым и замкнутым, он редко шутил и почти не улыбался. Ноа ловил на себе его тяжёлый, изучающий взгляд и поспешно отворачивался. Он избегал оставаться с ним наедине. Потому что знал — Ник видит его насквозь. Он видел эту новую тревожную брешь в его защите, это смятение в глазах. И Ноа боялся, что один вопрос, один упрёк — и все его хрупкие самооправдания рухнут как карточный домик. Иногда дни были полны веселья. Они дурачились с ребятами, смеялись до слёз над тупыми мемами в автобусе, делились пиццей после концертов. В эти моменты Ноа почти верил, что всё в порядке. Что он справился. А потом его накрывало. Внезапно, без предупреждения. Во время прогонки материала он услышал, как Кевин в соседней комнате напевает свою партию, его низкий, бархатистый голос пробежал по коже Ноа мурашками, и тот сбился, забыл свой текст. Во время интервью Кевин невзначай положил руку на спинку его стула, и Ноа весь вечер чувствовал это фантомное прикосновение как раскалённое клеймо. Ему всё хуже удавалось скрывать своё состояние. Он становился рассеянным, замкнутым, вздрагивал, когда к нему неожиданно обращались. Однажды вечером, после особенно изматывающего выхода в город, Ноа стоял перед зеркалом в ванной отеля, пытаясь смыть с себя усталость. Он выглядел бледным, под глазами залегли тёмные тени. В отражении за его спиной появилась фигура Кевина. Он остановился в дверном проёме, опершись о косяк. — Эй, — тихо сказал он. — Ты сегодня выглядел чересчур уставшим. Всё окей? Ноа вздрогнул, уронив тюбик с зубной пастой. — Да, — буркнул он, нагибаясь, чтобы поднять его. — Просто… не выспался. Кевин не уходил. Он молча наблюдал, как Ноа судорожно трёт щёткой зубы. — Слушай, ты же говорил, что хочешь начать заниматься спортом, чтобы лучше держаться на сцене, — напомнил Кевин. Его голос был спокойным, обыденным. — Если серьёзно, я могу помочь. Составлю программу. Покажу основы. Я же не только на басу торчу. Спортзал и я неразрывно связаны. Если ты не заметил. Ноа замер со щёткой во рту, глядя на его отражение. Мысль о регулярных, долгих занятиях один на один с Кевином, о его сосредоточенном взгляде, направленном только на него, вызвала прилив такой паники и такого жгучего, запретного предвкушения, что у него перехватило дыхание. Он выплюнул пасту, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Э… да, конечно. Это… было бы круто. Спасибо. — Отлично, — Кевин легко оттолкнулся от косяка. — Тогда начнём завтра утром. До репетиции успеем. Доброй ночи. Он ушёл, оставив Ноа одного, с его бьющимся как птица о стекло сердцем. Он посмотрел на своё испуганное отражение в зеркале и прошептал: — В какой момент всё свернуло не туда? Ты чёртов идиот. Тишина в гостиной была вязкой, почти осязаемой, нарушаемой лишь еле слышным шумом дождя за окном. Ноа сидел, уткнувшись в телефон, но буквы на экране расплывались в одно цветное пятно. Мысли упрямо крутились вокруг одного и того же: вокруг утренней тренировки, которую он снова проспал, и вокруг того странного, проницательного взгляда, которым Кевин проводил его за завтраком. Ранее несколько утренних будильников были безжалостно заглушены. Ноа зарывался лицом в подушку, притворяясь глухим, когда за дверью раздавались шаги и спокойный голос Кевина: «Эй, спортсмен, проспишь все плюшки». Он бормотал что-то невнятное сквозь сон про мигрень, про сорванную спину, про внезапную тошноту. Ложь давалась ему всё тяжелее. Каждое утро он просыпался с каменным комом тревоги в желудке, слушая, как Кевин один уходит в спортзал. Он злился на себя до зубного скрежета. Это было поведение испуганного ребёнка, пятнадцатилетней девочки, а не взрослого мужчины. Он ненавидел эту слабость, эту неспособность взять себя в руки. Парни, конечно, заметили. — Что, Крикман замучил тренировками? — подкалывал Джолли за завтраком. — Говорил же, не связывайся с этими качками. Они сожрут твою душу и попросят добавки. — Да он просто боится, что Кевин его с порога уделает, — вторил Фолио. — Признавайся, Слэндермен, завидуешь его бицепсам? Ноа отшучивался сквозь зубы, чувствуя, как горит лицо. Хуже всего был взгляд Кевина — не сердитый, не обиженный, а понимающий. Словно он видел все эти жалкие отмазки насквозь и просто ждал, когда Ноа сам созреет. Это молчаливое понимание злило ещё больше. Дверь скрипнула. Ноа вздрогнул, но не поднял глаз. Шаги были тяжелыми, чуть прихрамывающими — Николас. Он прошел мимо, к мини-бару, налил себе виски, повернулся и прислонился к стойке. Ноа чувствовал его взгляд на себе, тяжелый, изучающий. — Как дела, Ноа? — голос Ника прозвучал глухо, без обычной приветливой нотки. Ноа медленно поднял голову, делая вид, что только сейчас заметил его присутствие. — Ник. Привет. Нормально. Как рука? — Рука… идёт на поправку, — Ник отхлебнул виски, не отводя глаз. — Спасибо, что спросил. А как мои? Не поинтересуешься? Вопрос повис в воздухе, колкий и неожиданный. Ноа нахмурился. — О чём ты? — О том, что я три дня был на мучительных процедурах, вернулся, а ты даже не заметил. Или тебя теперь вообще ничего, кроме Крикмана, не интересует? Ноа почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он отложил телефон. — Не начинай, Ник. У всех своё дерьмо. — Я не начинаю. Я говорю что вижу, — Ник сделал шаг вперёд. Его лицо было напряжённым. — Я только вернулся, и первое, что я вижу, — это твой потерянный, голодный взгляд, устремлённый на него. Я не слепой. Я вижу, как ты за ним наблюдаешь. Что случилось? Каковы его методы борьбы с твоими паничками? Спорт и поцелуи?! Сердце Ноа упало куда-то в кроссовки. Он резко встал, отступая назад, как загнанный зверь. — Ты вообще что несёшь? Это больная фантазия! — его голос прозвучал резко, срываясь на фальцет. — Как иначе я могу объяснить этот твой взгляд? — Ник не отступал, его собственный голос зазвенел от нарастающей ярости и боли. — Что с твоим лицом, чёрт возьми?! Давно ли наши разговоры свелись к работе и погоде? Ты молчишь. Всё время молчишь! И я не знаю, как это трактовать. Я чувствую, что хожу по тонкому льду рядом с тобой, и одно неверное слово — и ты провалишься куда-то, куда я уже не смогу за тобой последовать! — Может я могу провалиться, потому что именно ты ходишь?! — взорвался Ноа, его собственная ярость, копившаяся неделями, вырвалась наружу. — Смотришь на меня, как на хрустальную вазу, которая вот-вот разобьётся! Как на своего несчастного, больного друга, за которым нужно постоянно присматривать! Мне надоело это, Ник! Мне двадцать три, а не тринадцать! Я не твой пациент и не твой младший брат, которого нужно вести за ручку! Он тяжело дышал, тыча пальцем в свою грудь. — Да, мне бывает плохо! Да, у меня бывают панические атаки! Да, я иногда напиваюсь, чтобы забыться! Но это мои проблемы пока я не мешаю тебе! Мои! И я сам разберусь с ними! Мои проблемы! И я буду решать их так, как считаю нужным! И если я молчу, то потому, что не хочу видеть вот этого вот! — он махнул рукой в сторону Ника. — Этого вечного осуждения в твоих глазах! Этой твоей удушающей заботы, которая на самом деле — просто желание всё контролировать! Ник побледнел. Его рука с бокалом дрогнула. — Я не осуждаю тебя! Я беспокоюсь! Потому что знаю, как тебя легко ранить! Потому что видел, во что ты превращаешься, когда тебя бросают! — Кевин и я? — ядовито выговорил Ноа. — Это то, чего ты боишься? Что я найду утешение не в тебе? Он видел, как слова попадают в цель. Лицо Ника исказилось от боли. — Это не про место! Это про то, что он… он здесь временно! Он уедет! А ты… ты снова разобьёшься! И я не смогу тебя собрать! Снова! — А я тебя и не прошу меня собирать! — крикнул Ноа. Его голос сорвался. — Может, мне пора научиться собирать себя самому? Может, мне нужно пространство, чтобы… чтобы ошибаться? Чтобы чувствовать то, что я чувствую, без твоих комментариев и твоих вздохов? Даже если это глупо! Даже если это благодарность, которую я путаю с чем-то ещё! Это мой путь, Ник! Мой! И ты не можешь пройти его за меня! Он умолк, переводя дух. В комнате повисла тяжёлая давящая тишина. Гнев ушёл, оставив после себя лишь горькую, щемящую усталость и чувство полнейшего взаимного непонимания. Ник смотрел на него, и гнев в его глазах медленно угасал, сменяясь чем-то бесконечно усталым и печальным. — Ты прав, — тихо сказал он, ставя бокал на стойку с таким звоном, что Ноа вздрогнул. — Тебе двадцать три. И я… я, наверное, действительно до сих пор вижу того испуганного пацана, которого судьба привела к нам на порог. Которого мне велели защищать. — Он горько усмехнулся. — Привычка, видимо. Слепая, удушающая привычка. Он повернулся и медленно пошёл к выходу. На пороге он остановился, не оборачиваясь. — Ты получишь своё пространство, Ноа. Я… я постараюсь. Но просто знай… — он замолчал, подбирая слова. — Знай, что мне от этого не легче. Видеть, как ты идёшь навстречу тому, что, я точно это знаю, тебя сожжёт. И молчать. Это самое трудное. Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Ноа остался один в тихой гостиной. Он медленно опустился в кресло, чувствуя, как дрожь отступает, сменяясь леденящей пустотой. Он добился своего. Он оттолкнул того, кто всегда был рядом. И теперь эта победа отдавала во рту пеплом. Он закрыл глаза, пытаясь восстановить дыхание, и в тишине комнаты его собственное сердцебиение казалось ему самым громким звуком на свете. Он не знал, сколько времени просидел так, в оцепенении, пока тишину не нарушил звук открывающейся двери. В первое мгновение Ноа подумал, что это вернулся Ник, но эти шаги были другими — гулкими, но мягкими, будто человек сознательно старался ступать легче. Кевин остановился в паре метров от кресла, не говоря ни слова. Ноа чувствовал его взгляд на себе — не давящий, а просто присутствующий. Он медленно поднял глаза. Кевин стоял, засунув руки в карманы чёрных спортивных штанов, его массивная фигура казалась не угрожающей, а… устойчивой. Как скала. На его лице было спокойное, выжидающее выражение. — Всё слышал? — хрипло спросил Ноа. Ему было всё равно. Пусть слышал. Пусть знает, во что он ввязывается. — Дверь тонкая, — просто ответил Кевин. Он не стал отрицать и не стал извиняться. — Хочешь, уйду? Ноа покачал головой. Нет. Сейчас одиночество было бы хуже всего. Хуже, чем этот испытующий взгляд. — Джолли сказал, тебе нужно что-то лучше сигарет. — Кевин сделал паузу, в его голосе сквозил намёк на иронию, но беззлобную. — Предложил мне принести тебе виски. Говорит, после таких разговоров всегда актуально. — А ты что предложил? — Ноа сгорбился в кресле, снова чувствуя себя истощённым. — Чай, — Кевин пожал одним плечом. — Или воду. Организм и так в стрессе. Алкоголь — это ложное успокоение. Ноа коротко усмехнулся. — Ты прямо как мой последний психотерапевт. — Нет, — Кевин наконец сделал шаг вперёд и сел на широкий подлокотник кресла напротив. Его близость была не навязчивой, а просто… ощутимой. — Я просто человек, который тоже когда-то думал, что виски решает проблемы. Пока не понял, что он их только усугубляет. Он помолчал, глядя куда-то в пространство перед собой. — Ник прав в одном. Тур рано или поздно закончится. — Кевин повернул голову, его карие глаза встретились со взглядом Ноа. — Но это не значит, что то, что происходит — фальшивка. Или что это не имеет значения. Ноа замер. Это было сказано так прямо, так просто, что он подавился вдохом. Никаких намёков, никаких игр. Просто озвученный факт. — Я не знаю, что происходит, — честно признался Ноа, отводя взгляд на свои дрожащие пальцы. — Я тоже, — так же честно ответил Кевин. — Но мне кажется, это того стоит. Даже если будет хреново потом. А, скорее всего, будет. Он протянул руку и аккуратно, всего на секунду, коснулся тыльной стороны ладони Ноа. Прикосновение было тёплым, твёрдым и мгновенно исчезло. — Просто знай, мы всегда можем поговорить. Не для того, чтобы контролировать, нянчиться или собирать осколки. Просто поговорить. Если захочешь. И это не камень в огород Ника. Кевин поднялся с подлокотника. — Чай на кухне, если передумаешь насчёт виски. И… тренировка завтра в семь. Если проспишь — приду разбудить. Снова. Он ушёл так же тихо, как и появился, оставив дверь приоткрытой. Ноа сидел, глядя на свою руку, которой всего на миг коснулись пальцы Кевина. Внутри всё ещё была пустота и горечь после ссоры с Ником. Он глубоко вздохнул, встал и направился на кухню. Не за виски. За чаем.