Memoir of a nuisance

Если жизнь при королевском дворе чему-то и учит, так это тому, что время здесь летит незаметно. И прежде чем кто-либо успел опомниться, приготовления к празднованию дня рождения наследного принца подошли к концу. До самого торжества оставался всего один день, и сказать, что весь двор был погружён в заботы, — ничего не сказать. Все, начиная с самого короля и заканчивая конюхами, были вовлечены в процесс. В течение последней недели главной задачей было обеспечить безупречное проведение праздника. Но Бомгю этот праздник совершенно не волновал, тем более что контроль за подготовкой больше не входил в его обязанности. Теперь за этим следила новая служанка королевы — молодая омега по имени Минджон. Милая девушка, прилежная и из известной семьи. Многие считали, что её назначили лишь для того, чтобы сблизить её род с королевством и сделать её подходящим кандидатом для одного из принцев. Это распространённая практика среди знатных семей — отправлять своих детей на службу во дворец ради укрепления влияния. Как бы то ни было, с обязанностями Минджон справлялась отлично, и Бомгю не видел смысла что-либо обсуждать. Честно говоря, в этом году подготовка показалась ему менее изнуряющей, чем в прошлом. Год назад Ёнджун достиг брачного возраста, а это событие было куда важнее. Сейчас ему исполнялось 22, но, возможно, нынешнее торжество казалось таким значимым из-за слухов о скорой брачной церемонии. Без сомнения, праздник будет наполнен сотнями брачных предложений для юного принца. Присутствовать будут все члены королевского совета со своими семьями, приглашены знатные дома со всех земель, а также все, кто сумел добиться известности. Это не просто день рождения — это поле для политических игр, где власть и алчность правят бал. Сейчас Бомгю был занят в кухне, помогая с приготовлением праздничных блюд. Он был уверен, что госпожа Чанми специально направляет его на кухонные работы из-за нейтрального отношения Накён к нему. Впрочем, Бомгю не возражал — кулинария его интересовала, хотя это не сильная его сторона.  Кухня наполнялась ароматами пряностей и теста, жар от каменных печей превращал помещение в настоящий жаровник. Последнюю неделю он словно работал на автомате, не отвлекаясь и не задумываясь. Его тело двигалось по привычке, но разум был далеко отсюда. Звуки ножей, звон посуды — всё исчезало на фоне мыслей, которые не давали ему покоя. Позор. Ты позор, Бомгю. Слова эхом отдавались в его голове, такие же острые, как в тот самый момент. Он зажмурился на секунду, пытаясь прогнать воспоминание, но оно цеплялось за него, словно вторая кожа. Не было ничего мучительнее и унизительнее, чем его разум — особенно когда речь шла о матери. Он ненавидел, что она до сих пор имела над ним такую власть. Сколько бы лет ни прошло, её влияние не ослабевало. Эти режущие, жестокие слова врезались в него глубже, чем он мог себе признаться. Хуже всего было то, что некоторая его часть, пусть крошечная и предательская, верила: она права. Что он сделал, чтобы доказать обратное?  В сущности, его мать всегда воплощала в себе традиционные ценности, и Бомгю чувствовал себя глупцом, даже заговорив с ней о своей новой роли. Мужчина-омега, служащий мужчине-альфе, — это было не просто нетрадиционно, а по-настоящему табу. Он должен был предвидеть, что такой человек, как его мать, будет возмущён подобной мыслью, сочтёт это оскорблением. В ту ночь она предельно ясно дала понять, насколько глубоко презирает его за это. Но, возможно, всему виной оставшаяся в нём вера, крохотная искра надежды на то, что, может быть, хотя бы раз она проявит сочувствие, а не осуждение. Может, это была последняя отчаянная попытка поверить, что мать, которую он всегда любил, наконец-то утешит его. Но после той ночи Бомгю мог ощущать только жгучий стыд, разливающийся по венам. Слова звучали в голове, кружа в бесконечном водовороте, и он ничего не мог с этим поделать. Бомгю открыл глаза, отгоняя мысли, и сосредоточился на нарезке чеснока. Сейчас был не лучший момент для раздумий — напротив, он должен был быть предельно внимательным. Но даже суета одной из самых загруженных недель в году не могла отвлечь его. Она лишь заставляла работать усерднее. До праздника оставались считаные дни, и во дворце царил хаос последних приготовлений. Напротив него стояла Накён, высокая, с широкими плечами, с той редкой способностью внушать уважение без излишнего давления. И всё же она была единственной, кто относился к нему как к равному — а в его мире это значило больше, чем можно было выразить словами. Её цепкий, внимательный взгляд не пропускал ни малейшей детали, пока она ловко резала овощи в такт его движениям. Иногда она бросала на него короткие взгляды, в её тёмных глазах читалась тревога. — Бомгю. — голос Накён прорезал туман его мыслей, возвращая его в реальность, — Ты снова витаешь в облаках. Омега резко поднял голову. — Прости. — тихо ответил он, его голос едва был слышен из-за шума кухни. — В последнее время у меня бессонница. Не совсем ложь, но и не вся правда. Но Накён не стала настаивать — она никогда этого не делала. — Ты пришёл сюда ещё на рассвете, верно? — заметила она, не отрывая взгляда от разделочной доски. — Что ж, впечатляет. Может, принц даже позволит тебе попасть на праздник вовремя. Бомгю хмыкнул, не поднимая глаз от нарезки. — Мне всё равно, когда идти, Накён. И сомневаюсь, что принц вообще замечает мои усилия. — Ошибаешься, он замечает. Поверь мне, все замечают, — она чуть склонила голову набок, бросив на него косой взгляд. — Именно поэтому они и обращаются с тобой так, как обращаются. Руки Бомгю на мгновение замерли, а выражение лица помрачнело. Он давно смирился со своим положением во дворце, но порой, в редкие, ускользающие мгновения, задумывался: а могла ли его жизнь сложиться иначе, если бы обстоятельства были другими? Накён заметила его молчание, её лицо смягчилось. — Ты заслуживаешь лучшего, знаешь ли, — произнесла она достаточно тихо, чтобы услышал только он. Бомгю слабо улыбнулся, но эта улыбка не коснулась его глаз. — То, что я заслуживаю, здесь не имеет значения. Важно лишь то, что я должен делать. Но спасибо за добрые слова. Сказав это, он вернулся к работе. Одна мысль о празднике вызывала у него отвращение — ему не хотелось туда идти. Каждая деталь, от еды до украшений и рассадки гостей, так или иначе проходила через его руки. И всё же, когда наступит тот вечер, никто об этом не узнает. Все заслуги достанутся другим — придворным чиновникам, главному повару, Минджон. Даже Накён получит признание за свою работу. Но Бомгю? Он останется невидимым для похвалы. Пусть другие слуги и замечали его вклад, это не означало, что те, кто стоят выше, видели его так же. Он сомневался, что наследный принц вообще понимал, что именно он был тем, кто направлял весь этот оркестр, главным архитектором каждого приготовления. К слову о нём. С тех пор, как они виделись под дождём, Бомгю не встречал Ёнджуна. И сам не знал, как к этому относиться. Часть его чувствовала облегчение — каждая встреча с принцем оставляла его словно оголённым, выставленным напоказ. Но другая часть, та, что он старался похоронить в себе, тосковала. Смешно, конечно. Он боялся наследного принца во всех возможных смыслах. Человека, который никогда не давал ему забыть о его месте. О том, что он всего лишь слуга, омега, чьё будущее не простирается дальше стен дворца. И всё же… между ними было что-то. Что-то, что ни один из них не мог по-настоящему признать, но что витало в воздухе, не давая покоя, словно призрак. Воспоминание об их последнем разговоре не отпускало его — напряжение в голосе Ёнджуна, его холодные, отталкивающие слова «Убирайся с моих глаз». Бомгю снова и снова твердил себе, что ему неважно, что о нём думает принц. Но глубоко внутри знал, что это ложь. Между ними было нечто. Нечто, что он не мог понять. И чего не мог признать. Он хотел быть признанным — не просто как слуга, не просто как омега, а как сам Бомгю. Но как это возможно, если даже он сам не знал, кто он?

***

Солнце едва начало скрываться за горизонтом, когда наконец настал день праздника. Бомгю днями работал не покладая рук, оставаясь в тени, пока завершались последние приготовления. Сейчас он стоял в своей крошечной комнате, глядя на отражение в старой, ржавой металлической чаше, висевшей на стене. Его пальцы неловко возились с завязками простого голубого чогори — ткань была грубой, давно изношенной и неприятной на ощупь. Это была его лучшая одежда, самая приличная из всех. Бледный цвет лишь подчёркивал его и без того болезненно-бледную кожу в тусклом свете. Он потянул за рукава, пытаясь разгладить складки, но никакие усилия не могли изменить очевидного — это всё равно была одежда слуги. Вздохнув, Бомгю отвернулся от отражения. Как он выглядит, не имело значения. Всё внимание сегодня будет приковано к наследному принцу, главной звезде праздника. Его размышления прервала резкая, но ровная интонация леди Чанми. — Бомгю, — позвала она. — Наследный принц просит вашей помощи. Сердце застучало быстрее. Бомгю быстро взглянул на своё отражение, и волна тревоги накрыла его. Несмотря на то, что он был личным слугой принца, в последнее время его звали только по необходимости, и он почти не проводил с ним времени, как это было при королеве. Поэтому каждый вызов сопровождался вопросом: чего на этот раз хочет Ёнджун? — Уже иду, госпожа, — ответил он, и его голос чуть дрогнул, когда он вышел в оживленные коридоры дворца.  В воздухе витал запах благовоний, всюду слышались звуки последних приготовлений к грандиозному торжеству. Но всё это превратилось в приглушённый гул — сердце Бомгю колотилось от беспокойства. Подходя к покоям Ёнджуна, он ощущал знакомый, неприятный ком в груди. С каждым шагом тяжесть становилась всё ощутимее. Перед глазами вновь всплыл тот презрительный взгляд во время их последней встречи — острый, будто насквозь пронзающий его. Он толкнул дверь и вошёл. Принц стоял перед высоким зеркалом, одетый в роскошный ханбок, ткань которого мерцала в мягком свете. — Входи, Бомгю, — позвал Ёнджун низким голосом. Принц стоял спиной к нему, но даже с этого угла Бомгю почувствовал, как что-то напряженно скручивается внутри, мышцы плеч, казалось, были натянуты до предела, как будто на нём лежал груз всего мира. — Чем могу помочь, Ваше Величество? — спросил он, стараясь держать голос ровным. Он не был уверен, что когда-нибудь привыкнет к этому. — Помоги мне одеться, этот наряд слишком сложен, чтобы я сам с ним справился. Когда Бомгю подошёл ближе, их взгляды встретились в зеркале, и омега почувствовал, как по позвоночнику пробежала искра. На мгновение казалось, что всё вокруг исчезло, и остались только они двое, в тишине, наполненной напряжением. Бомгю невольно задержал дыхание, но прежде чем он смог собраться с мыслями, Ёнджун вновь повернулся к зеркалу, и вернув его к реальности. Глотнув воздух, младший потянулся к деликатной ткани, его пальцы невольно коснулись кожи Ёнджуна, когда он начал завязывать шнурки. — Вы выглядите великолепно, Ваше Величество, — пробормотал он, надеясь разрядить атмосферу между ними. Но сердце бешено колотилось, и слова показались неловкими, как будто они не принадлежали ему. Запах корицы и кедра снова наполнил его нос, но на этот раз он исходил от самого альфы. Тёплый. Это был тёплый запах, словно пламя в зимнюю бурю, источник тепла, который так необходим. Но это ощущение комфорта исчезло, как только прозвучал голос Ёнджуна. — Великолепно? Не думал, что когда-нибудь услышу эти слова из твоих уст, Бомгю, — посмеялся он. Омега резко втянул воздух, немного раздражённый. — Разве я не могу сделать вам комплимент, Ваше Величество? Вы наследный принц, разве похвалы не то, что вам нравится слышать? — Быть принцем — это гораздо меньше, чем просто получать комплименты, — ответил Ёнджун, его дыхание холодным потоком коснулось носа Бомгю. — Но я не ожидаю, что ты поймёшь, что это значит. — Что, по-вашему мнению, я не понимаю? — пробормотал шатен, затягивая узлы на поясе. Он немного растерялся, пытаясь понять, к чему клонит принц. Как слуга, он должен был знать всё о механизмах, лежащих в основе жизни королевской семьи. — Долг, к которому я прикован, — ответил альфа, его голос стал твёрже, холоднее. — Мечты, которых я должен достичь. Роль принца куда сложнее, чем ты можешь себе представить. — Ёнджун усмехнулся, но безжизненно. — И я не ожидаю, что ты поймёшь хоть что-то из этого. Его слова ударили, словно хлёсткий кнут, вызвав у Бомгю вспышку негодования. Он мог бы спорить до скончания веков, что понимает обязанности наследного принца лучше, чем тот понимает его самого. Вся его жизнь вращалась вокруг него и королевской семьи. Всё, что он делал, всё, о чём говорил, было ради них, во имя служения, ради преданности. С самого детства Бомгю вдалбливали, чего ожидает от него мир, какие правила он должен соблюдать. Поэтому обвинение в том, что он не знает, что такое долг, задело его за живое. Долг — это всё, что он знает. — Некоторые считают, что раз я омега, то у меня нет долга, но это совсем не так, — ответил он, резче, чем хотел. — Вы бы удивились, узнав, сколько слуги знают о вашем положении, пусть оно и отличается от моего. Ёнджун развернулся, его взгляд сузился. — Вы, слуги, всегда говорите так, будто понимаете больше, чем есть на самом деле, — усмехнулся он, в голосе скользнул лёгкий оттенок насмешки. — Тогда скажи мне, тебе это действительно нравится, Бомгю? Омега почувствовал, как его дыхание сбилось. — Не уверен, что понимаю, о чём вы, Ваше Величество. — Служение, — резко произнес старший. — Или это всё, на что ты способен? Быть… послушным, без единой амбиции? Челюсть Бомгю напряглась, знакомое жгучее раздражение вспыхнуло внутри, но он сохранил ровный голос, хотя в животе завязался тугой узел. — Не у всех есть роскошь — иметь амбиции, Ваше Величество. Ёнджун усмехнулся, но в его глазах сверкнуло что-то неприятное. — И это твоя защита? Что ты привязан к своему положению, как будто это единственное, на что ты годен? Запах Бомгю горчил, унижение струилось по коже. Потому что да, это и была его защита. Но разве могло быть иначе? В мире, столь жестоком и осуждающем, как этот, его ранг — это минимум, за который он мог держаться.  — Раз уж тебе нечего сказать, значит, я прав, — протянул принц, лениво оглядывая его с головы до ног. — Возможно, именно твоя собственная узколобость не даёт тебе взглянуть дальше. Дыхание омеги стало тяжелее, в воздухе смешались горечь сожжённого мёда и гнилых цитрусов, когда обида окрасила его аромат. Узколобость? Нет. Он назвал бы это реализмом. Но он также знал, что альфа-принц никогда не поймёт, каково это — жить на его месте. Он выдохнул, его голос прозвучал лениво, едва слышно. — А что ты знаешь о моём долге? О моих мечтах? Ёнджун сделал шаг ближе, заполняя воздух ароматом корицы. — Разве это не вопрос, который ты должен задать самому себе, Бомгю? — его голос был низким, почти завораживающим. — Если нет, то просвети меня. Скажи громко и с гордостью, о чём ты мечтаешь. Бомгю чувствовал, как его грудь тяжело поднимается и опускается. Он смотрел в глаза альфе, чья тёмная радужка лишь отражала его собственную ярость. Он хотел кричать, доказывать, отстаивать своё достоинство, поделиться своими стремлениями. Но в голове эхом прозвучал голос матери, наполненный стыдом и разочарованием, и страх сковал его грудь. В этом не было смысла. Абсолютно никакого смысла объяснять что-либо человеку вроде Ёнджуна. Тому, кому нет дела. Кто не понимает. Кто никогда не потратит и секунды, чтобы по-настоящему увидеть его. Бомгю мог бы рассказать обо всём: об издевательствах матери, о ненависти, с которой сталкивался всю свою жизнь, о том, насколько он был незначителен в этом мире. Но тот всё равно бы не понял. Потому что альфа был благословлён. Настоящий счастливчик. Однажды он станет отцом детей, которые будут носить его фамилию, у него будет жена, что полюбит его, народ, который будет преклоняться перед ним, место, которое он сможет назвать домом. А Бомгю… он останется лишь ступенькой на его пути. Глотая ком в горле, он опустил взгляд, подавляя свой аромат, приглушая его, делая безмолвным. Ни слова не говоря, он протянул руку, поправляя наряд наследного принца, а затем подошёл к высокой вышитой короне, что покоилась на подставке. Он взял её в руки, поднеся к старшему. Тот не проронил ни слова, лишь следил за ним, ожидая… чего-то. Но, осознав, что Бомгю не собирается делать ничего, кроме своих обязанностей, он разочарованно нахмурился, а в воздухе разлился привкус горечи. — Думаю, теперь вы готовы, Ваше Величество. Праздник ждёт вас, — голос омеги оставался ровным, безразличным, когда он склонил голову в поклоне. Приподняв взгляд, он заметил, как пальцы Ёнджуна сжали корону чуть сильнее, чем нужно. Всплеск раздражения в его запахе был почти осязаем. — Ты слаб, Бомгю, — голос принца стал натянутым, жёстким. — Ты отказываешься видеть что-то за пределами своего положения. Как же ты собираешься подняться выше? Бомгю ощутил, как что-то болезненно сжалось внутри. Каждое слово Ёнджуна вонзалось в его сердце, словно острые лезвия. — Я знаю лишь то, что знаю, Ваше Величество. Не вините меня за это, — его голос дрогнул. Но в этом не было смысла. Ёнджун не стал отвечать. Только фыркнул, как всегда, с ноткой насмешливого презрения. Затем развернулся и ушёл, надевая корону, даже не взглянув в его сторону. А Бомгю вдруг захотелось разрыдаться. Стыд. Беспомощность. Вот чего он боялся больше всего. Он и Ёнджун никогда не смогут взаимодействовать так, как должны слуга и принц. Не тогда, когда он слишком напуган, чтобы заступиться за себя. Не тогда, когда старший слишком ограничен, чтобы понять его. Тишину прорезал голос госпожи Чанми. — Бомгю, праздник вот-вот начнётся. Пойдём со мной. Он кивнул, не сказав ни слова, но тяжесть их спора прочно осела у него на плечах. Когда он покинул покои принца, удушающее давление в груди никуда не исчезло. И, несмотря на всё, он не мог избавиться от чувства, что они стояли на грани чего-то гораздо более значимого, чем просто вражда.

***

Дворцовый внутренний двор был преображён: фонари вдоль дорожек мерцали оттенками золота, чёрного и алого. На арках развевались шёлковые знамёна с символами процветания и долголетия. Музыканты у павильона настраивали инструменты, готовясь сыграть мелодии, которые разнесутся по всему дворцу. Но, несмотря на всю эту ослепительную красоту, Бомгю чувствовал себя отстранённым. Он наблюдал, как собираются и смеются знатные гости, и понимал: сколько бы усилий он ни прилагал, он так и остаётся просто тенью за кулисами. Когда он вошёл во двор, толпа уже собралась, ожидая прибытия наследного принца в почтительной тишине. Бомгю остался в задних рядах, наблюдая за происходящим с привычной отстранённостью. Дворяне облачились в роскошные наряды, сверкающие яркими красками, их волосы украшали жемчуг и нефрит. Сама королева надела красный чогори, который выбрал он для неё. Она выглядела ослепительно. В груди у Бомгю поднялась горько-сладкая боль — никто никогда не узнает, что это он выбрал её наряд, но ему было достаточно просто видеть, как она носит его элегантно. Тут по толпе пронёсся лёгкий ропот, и Бомгю перевёл взгляд на главный вход. Появился Ёнджун, и двор внезапно ожил, охваченный волнением. Барабаны застучали в унисон, их ритм отражался от каменных стен. Толпа расступалась, пропуская наследного принца, который шагал вперёд, а его золотые и алые одеяния развевались позади него, словно живое полотно. И Бомгю вдруг понял, что затаил дыхание. Даже спустя столько лет, несмотря на все их ссоры и разногласия, Ёнджун всё ещё обладал способностью лишать его воздуха. Его присутствие было магнетическим. Высокий, с тёмными волосами, собранными в высокий, царственный пучок, с короной на голове и ясным, проницательным взглядом, он был самой воплощённой королевской властью. На один мучительно долгий миг их взгляды встретились, и сердце младшего сжалось. Воздух стал тяжёлым, и воспоминания об их недавнем споре вспыхнули в голове неприятным ожогом. Но также быстро, как этот момент настал, он и закончился — Ёнджун отвёл взгляд и снова сосредоточился на церемонии. Как и в тот день, когда он не заметил Бомгю, празднование началось, и всё было идеально. Танцовщицы грациозно двигались, певцы выводили завораживающие мелодии, гости наслаждались едой, а вознаграждения накапливались в подножии трона. Поистине, это был идеальный праздник. Когда наследный принц поднялся на возвышение, к нему приблизилась королева, держа в руках знакомый меч — выкованный из металла, передававшегося в их роду из поколения в поколение. Лезвие сверкало в свете фонарей, отполированное до безупречного блеска. Голос королевы прозвучал над двором, ровный и твёрдый. — Моему любимому сыну, Ёнджуну, — её слова звучали с достоинством, охватывая всю собравшуюся толпу. — Пусть этот меч ведёт тебя в твоём будущем правлении так же, как он вёл нашу семью на протяжении веков. Ёнджун глубоко поклонился, принимая меч с уважением. В его взгляде появилось что-то новое — неуверенность, не свойственная ему ранее. Будто он наконец осознал всю тяжесть своей судьбы. — Я хотел бы выразить благодарность всем, кто подготовил этот праздник, — обратился он к собравшимся. — Я не мог бы гордиться своим народом больше, чем сейчас. В этот день я чувствую себя по-настоящему счастливым быть вашим будущим правителем. Толпа взорвалась ликующими возгласами — слуги, знатные особы, чиновники… В отличие от остальных членов королевской семьи, Ёнджун умел располагать к себе людей. — И особенно я хотел бы поблагодарить Минджон, служанку моей матери, которая возглавила подготовку к торжеству, — он повернулся к девушке, стоявшей рядом с королевой. — Этот праздник идеален, леди Минджон. Ты превзошла все ожидания. Девушка низко поклонилась, её щёки запылали румянцем, а на лице заиграла гордая улыбка. А Бомгю в этот момент почувствовал, как его пронзает острая, почти физическая боль. Ведь это была его работа. Он был тем, кто потратил бесчисленные часы, продумывая каждую деталь. Но он не удивился. Таков был порядок вещей. Он даже готов был поспорить, что если бы он стоял там, на месте Минджон, Ёнджун всё равно не удостоил бы его ни слова благодарности. Потому что он не женщина-омега. Потому что он не заслуживает уважения. Однако взгляд королевы вдруг нашёл его в толпе. Когда Ёнджун объявил о продолжении праздника, она плавно двинулась в его сторону, каждая её линия излучала благородство. Королева осторожно взяла его за руку — её пальцы были тёплыми и мягкими. — Спасибо, Бомгю, — её голос прозвучал едва слышно, так, чтобы услышал только он. — Ты сделал больше, чем кто-либо мог бы попросить. Этот праздник — твой не меньше, чем чей-либо ещё. На мгновение Бомгю забыл, как дышать. Эти простые слова согрели его так, как он даже не ожидал. Это не было признание со стороны двора, не было благодарность от Ёнджуна… но это были искренние слова человека, который заботился о нём. Добро, которого он не чувствовал уже несколько недель. — Благодарю вас, моя королева. Но я бы не справился без вас, — он улыбнулся, а затем добавил. — Вы сегодня восхитительны. Она тихо рассмеялась. — Интересно, кто же помог мне выбрать столь красивый наряд? — а затем, вдруг, заключила его в тёплые объятия. — Ты тоже прекрасен, Бомгю. Вылитая твоя мать. И тут у него пересохло во рту. Королева не знала, как к нему относится его мать. Не знала, как её бывшая лучшая подруга презирает собственного сына. Но он не сказал ни слова. Просто поблагодарил её ещё раз и ответил на объятие, стараясь игнорировать бурю внутри себя. Праздник продолжался до поздней ночи, двор наполняли музыка, смех и вино. Но Бомгю больше не мог там находиться. Чем дольше он оставался, тем сильнее становилось удушающее чувство, будто невидимая тяжесть давит на грудь. Всё — сегодняшний день, его мысли о матери, напряжение между ним и Ёнджуном — было слишком. В каком-то смысле он чувствовал себя бомбой замедленного действия. И с каждым мгновением к этому механизму добавлялось всё больше давления. Он не знал, когда именно взорвётся, но понимал, что должен этого избежать. Поэтому он ушёл. Бесшумными шагами покинул главный двор и направился в более тихие уголки дворцовой территории. Прохладный ночной воздух стал долгожданным облегчением — резким контрастом с жаром и шумом праздника. Неосознанно его ноги привели его к старому колодцу — месту, куда он приходил, когда хотел побыть наедине с мыслями. Каменный обод, гладкий от времени, молчаливо возвышался под лунным светом. Бомгю наклонился, зачерпнул холодной воды ладонями и плеснул себе в лицо. Ледяная вода отрезвила, прогнав хаос мыслей и чувств. Он уже собирался уйти, когда за спиной послышались шаги. — Ну-ну, кого я вижу? Любимого омегу королевы, — раздался насмешливый голос, который Бомгю не сразу узнал. Его сердце сжалось. Обернувшись, он увидел двух братьев — лорда Кюнхо и лорда Кюнмина. Дальние родственники Ёнджуна по отцовской линии, они с детства приезжали во дворец и каждый раз находили удовольствие в том, чтобы дразнить и унижать его. Оба альфы, высокие и широкоплечие, с хищными ухмылками на губах, сейчас они выглядели даже опаснее, чем в юности. Инстинкты подсказывали Бомгю бежать. Но разум знал — это бесполезно. Они его догонят. Они сильнее. Поэтому он сделал единственное, что мог: остался стоять. — В чём проблема, мои лорды? — голос его звучал ровно, хотя внутри всё сжалось. Кюнмин рассмеялся, и этот смех эхом разнёсся по тихому дворику. — Проблема в тебе, Бомгю. Или, по крайней мере, так говорят. — Ты возомнил себя особенным, да? — добавил Кюнхо, делая шаг вперёд, медленно загоняя его в угол. — Теперь, когда ты стал личным слугой нашего дорогого кузена? Бомгю нахмурился, растерянный этими словами, и попытался объясниться. — Это неправда— — Довольно оправданий, — Кюнхо усмехнулся, его голос капал ядом. — Все знают, что омега, вроде тебя, наверняка переспал со всеми в совете, чтобы получить своё место. Бомгю судорожно втянул воздух, в груди вспыхнуло возмущение, но ещё сильнее — страх. — Это ложь, — его голос сорвался, но он попытался сохранить твёрдость. — Скажи, Бомгю, каково это? — Кюнхо продолжал наступать, его голос становился всё более издевательским. — Быть трахнутым министром? Тебе понравилось? Бомгю почувствовал, как к горлу подступает тошнота. — Кто следующий в твоём списке? Наш дорогой наследный принц Ёнджун? Воздух наполнился густым ароматом — смесью кислых апельсинов и приторного мёда. Запах доминирующих альф, предупреждение, от которого у него на затылке встали волосы. Эти двое не просто издевались. Они не просто пришли, чтобы сказать гадости. Они были здесь не просто так. И Бомгю боялся. Прежде чем он успел хоть как-то защититься, один из альф схватил ведро, висевшее на краю колодца, и опрокинул его на голову Бомгю. Ледяная вода хлынула сверху, пропитывая его одежду насквозь, заставляя вздрогнуть. Смех разлетелся эхом по двору, но он чувствовал только жгучее унижение. Холод вползал под кожу, пробирался в кости, но ничто не было сильнее того ощущения, что его снова сделали объектом чьей-то забавы. — Ой, — притворно вздохнул Кюнмин, скалясь. — Я уж было подумал, что он вот-вот войдёт в течку от одной только мысли. Холодная ванна — как раз то, что нужно, не так ли? Бомгю стоял, не двигаясь. Одежда прилипла к телу, дыхание сбилось, а сердце бешено стучало в груди, смешивая страх с яростью. Но он не мог ничего сделать. Эти двое — как и все, с кем он рос, — всегда находили удовольствие в том, чтобы унижать его. Всегда. Даже теперь, во взрослом возрасте, при любом удобном случае они не упускали шанса напомнить ему, что он — ничто. И Бомгю чувствовал себя идиотом за то, что подумал, будто сегодня, среди толпы людей, никто не осмелится сделать что-то подобное. Кюнхо и Кюнмин шагнули ближе. Он отступил. Хотел сказать хоть что-то в ответ, но слова застряли в горле. — Что здесь происходит? Голос разрезал ночь, словно острый клинок. Бомгю резко обернулся, затаив дыхание. В нескольких шагах от них стоял наследный принц Ёнджун. Его взгляд был прикован к происходящему. Кузены напряглись. Их самодовольные ухмылки дрогнули, сменяясь неуверенностью. — Это тебе подарок, дорогой кузен, — с натянутой улыбкой произнёс Кюнмин. — Из старых времён! Мы подумали, тебе понравится. Лицо Ёнджуна оставалось непроницаемым, но он сделал шаг вперёд, и воздух вокруг словно стал плотнее, тяжелей. Его присутствие давило на всех — напоминанием о том, кто здесь главный. — Понятно, — протянул он, голос прозвучал спокойно, но это спокойствие было обманчивым. Сколько времени он здесь стоял? Сколько успел услышать?  Он замер на месте, вода всё ещё стекала с его одежды. Ночной воздух резал кожу холодом, но холод в глазах Ёнджуна был куда сильнее. Альфа смотрел на него с привычным безразличием. С той же снисходительной брезгливостью, что всегда. Но чем дольше длилось молчание, тем больше Бомгю хотел, чтобы он что-то сказал. Хоть что-то. Чтобы защитил его, как тогда, перед королевским советом. Сказал, что он не заслуживает этого унижения. Но слов не последовало. И от этого было ещё больнее. Кюнхо и Кюнмин неловко переступили с ноги на ногу. Их прежняя уверенность испарилась. Они ждали реакции принца, надеясь, что он засмеётся. Что присоединится к ним. Но Ёнджун молчал, всё так же глядя на Бомгю. Его взгляд был тяжёлым, словно он взвешивал что-то куда более важное, чем просто этот момент. Наконец, Кюнхо, не выдержав нависшей тишины, попытался разрядить обстановку. — Да ладно тебе, Ёнджун-хён, — его голос прозвучал натянуто, в нём мелькнула неуверенность. — Это просто шутка. Этот незаконнорожденный-омега должен знать своё место. Бомгю вздрогнул. Он слышал это слово бесчисленное количество раз, но каждый раз оно било по нему, как пощёчина. Губы Ёнджуна тронула кривая усмешка. — Это весело? Кузены переглянулись. — Ты же понимаешь, как это бывает, — пробормотал Кюнмин, пытаясь рассмеяться. — Он просто слуга. Немного воды — ничего страшного. Ёнджун склонил голову чуть набок, будто размышляя. — И что именно, по-твоему, я должен находить забавного в этом? Вес его слов заставил их полностью замолчать. Лица кузенов вытянулись, их бравада исчезла без следа. Они выглядели так, будто их только что отчитали, как детей. Бомгю наблюдал за этим, сердце всё так же громко билось в груди. Но он не мог позволить себе сказать хоть слово. — Можете идти, — наконец произнёс Ёнджун. — Я разберусь с вашим… подарком. Кузены с облегчением выдохнули и поспешили исчезнуть в темноте. А Ёнджун так и не отвёл взгляда от дрожащего омеги. Между ними повисло долгое, мучительное молчание. Бомгю не мог перестать думать о том, как легко он их отпустил. Ни слова упрёка. Ни намёка на справедливость. Холодная одежда липла к коже, но сильнее всего его бил не ночной воздух, а это тяжёлое молчание. Возможно, сейчас он просто играет на публику, изображая благородного наследного принца, но внутри смеётся, наблюдая за его унижением. От этой мысли защипало в груди. Бомгю сглотнул, горло сдавило, но что-то внутри него сломалось. Сегодня его унижали уже достаточно. Сначала кузены, затем сам праздник, который никогда не принадлежал ему, а теперь и Ёнджун. — Ты слышал, что они сказали, верно? — голос его прозвучал ровно, но с каждым словом в нём прорывалась боль. Альфа повернулся к нему и кивнул. — Слышал. Он говорил так… спокойно. Так, словно ему всё равно. Как будто ни обвинения, ни жестокие слова в сторону омеги не имели для него никакого значения. И это злило Бомгю. Он не понимал, почему, но злило. Какая-то часть его, глупая и слабая, надеялась, что Ёнджун заступится за него. Что признает, насколько низко поступили его кузены, и сделает что-то. Как же он ошибался. И эта ошибка жгла его изнутри. Бомгю усмехнулся. Горько, устало. — Вот оно, да? — он говорил тихо, но напряжение в голосе невозможно было не уловить. — Ты наслаждаешься этим? Тебе всегда нравилось унижать меня, не так ли? На мгновение в глазах Ёнджуна промелькнуло что-то… похожее на вину. Или сожаление. Но это длилось лишь секунду. Потом он вновь стал таким, каким был всегда — холодным, равнодушным, непроницаемым. Альфа сжал челюсть. — Ты правда думаешь, что этого я хочу? — Я достаточно хорошо тебя понимаю, Ваше Величество. Можешь не говорить. — Бомгю с трудом подавил дрожь в голосе. — Ты никогда не скрывал, что думаешь обо мне. Ёнджун сделал шаг ближе. — И что же, по-твоему, я думаю? Слова застыли в горле, болезненным комком. Он знал, что зашёл слишком далеко. Позволил себе лишнего. И прекрасно знал, к чему может привести подобное. Поэтому он промолчал. — Унизительно… — почти шёпотом, но так, чтобы он услышал, пробормотал Ёнджун. — Даже если бы я сказал, ты бы не понял и доли того, что я думаю о тебе. Эти слова повисли в воздухе, оставляя после себя ощущение чего-то недосказанного. Бомгю не понимал, что он имел в виду. И не хотел понимать. — Я ухожу, Ваше Величество, — наконец, выдавил он, голос звучал устало. — Здесь слишком холодно. Я хочу согреться. Не дождавшись ответа, он развернулся и шагнул в тень дворца. А когда добрался до покоев слуг, когда оказался один, в безопасности, его сдержанные эмоции хлынули наружу. Слёзы потекли по лицу без остановки. Это бессмысленно.

***

На следующий день Бомгю чувствовал, будто его тело автоматически перешло в режим работы. С самого детства, когда ему хотелось заглушить любые эмоции, вызванные унижением, он старался отвлекаться чем угодно. Сейчас он механически складывал кухонное бельё в комнате для слуг. Каждый сгиб был острым, точным, но больше напоминал попытку взять под контроль своё беспокойство, нежели настоящее желание навести порядок. Острая ткань под пальцами отвлекала его от разъедающего чувства вины. Он говорил с наследным принцем слишком прямо. И ради чего? Из-за инцидента, который стоило просто забыть, чего-то, что можно было вычеркнуть из памяти без лишних мыслей. Но нет, прошлой ночью он позволил своему раздражению вылиться в безрассудные слова. Он оскорбил Ёнджуна, поставил под сомнение его нравственность и сказал то, на что бы никогда не решился, будь он в здравом уме. Чем больше Бомгю об этом думал, тем сильнее становилось его смущение. Он давно научился не ждать доброго отношения от принца. Случай в королевском совете, по всей видимости, был разовой слабостью, и теперь младший чувствовал себя ещё более глупым, надеясь, что Ёнджун снова его защитит. Но воспоминания о вчерашнем не давали покоя. Стоило закрыть глаза — и он снова ощущал леденящую воду, впивающуюся в кожу, слышал насмешливые слова кузенов, чувствовал унижение до самых костей. И Ёнджун, который просто стоял и ничего не делал. Почему его это должно волновать? — Бомгю с горечью отмахнулся от чувств. — Глупо было думать, что прошлой ночью всё могло быть иначе. Закончив складывать последнюю ткань, он замер, услышав приглушённые голоса в соседней комнате. — …не верится, что их правда выгнали, — в голосе говорившей слышалось удивление. — Кузенов? Шутишь? — переспросил другой голос. — С какой стати наследному принцу выгонять собственных родственников? Это нелепо. Бомгю замер, уронив кусок ткани. Щёки вспыхнули, когда он поспешил поднять его, но руки слегка дрожали. — Говорят, их наказали за— — Эй, ты, омега! Резкий голос выдернул его из мыслей. Бомгю поднял голову и встретился взглядом с сердитым поваром. — Если закончил подслушивать, убирайся с моей кухни. Бельё само себя не сложит. Бормоча извинения, Бомгю схватил стопку тканей и поспешил прочь. Выгнали? Он не мог уложить это в голове. Эти кузены были заносчивыми, высокомерными и относились к нему, как к грязи под ногтями. Но неужели Ёнджун действительно сослал их только за этот поступок? Это казалось маловероятным, и большая часть его разума подсказывала, что всё это лишь преувеличенные слухи. Бомгю молча продолжил работу, перемещаясь по коридорам дворца с аккуратно сложенными тканями. Он не возражал против работы — наоборот, она помогала занять руки и унять тревожные мысли. Остановившись у кладовой, он начал складывать бельё на место. Пальцы слегка дрожали, пока он старательно выравнивал стопку. Мысли вихрем носились в голове, но Бомгю заставил себя сосредоточиться. Сейчас это не важно. Единственное, что имеет значение, — что наследный принц собирается делать с ним. День шёл своим чередом, и когда сумерки уже начали сгущаться, Бомгю, собираясь наконец пойти помыться, обернулся и увидел стоящую в дверях придворную служанку. — Его Величество вызывает вас, — сухо объявила она, прежде чем исчезнуть в коридоре. Вызов от Ёнджуна. Ну конечно. Сердце забилось чаще, пока он шагал в сторону покоев принца. Его больше тревожили не слухи и не домыслы, а вполне реальная возможность наказания за его дерзость прошлой ночью. Последний раз, когда он проявил неуважение к наследному принцу, ему было семнадцать, и последствия того поступка до сих пор осталось шрамом на его спине. Достигнув двери, он замешкался, его пальцы зависли над дверной ручкой. Сделав глубокий вдох, он мягко постучал. — Войдите. Голос был твёрдым, властным и ни с кем не спутываемым. Бомгю толкнул дверь и вошёл. Ёнджун стоял у окна, его силуэт чётко вырисовывался в тускнеющем свете. Он не обернулся, когда омега переступил порог, но насыщенный аромат кедра и корицы тут же ударил в нос, заполнив всё его существо и впитываясь в кожу. — Вы вызывали меня, Ваше Величество, — осторожно произнёс Бомгю, словно ступал по воде перед надвигающимся штормом. Ответа не последовало. Тишина тянулась, становясь всё более ощутимой с каждой секундой. И в этот момент Бомгю был уверен — наказание неизбежно. Тяжёлая, давящая атмосфера лишь подтверждала его опасения, и он не мог не впасть в панику. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его мог услышать каждый. Оно ускорялось с каждым мгновением. Наконец, Ёнджун повернулся, его взгляд встретился с младшим, и та интенсивность, с которой он на него посмотрел, заставила омегу сжать кулаки. — Закрой дверь. Он послушался. Глухой щелчок запираемого замка прозвучал особенно отчётливо в затянувшейся тишине. Бомгю замер, руки безвольно повисли по бокам, а внутри разрастался страх, который с каждой секундой погружал его в пучину тревоги. — Я… — он начал резко, но голос предательски дрогнул под пристальным взглядом наследного принца. — Ваше Величество, позвольте мне искренне извиниться за прошлую ночь. Я не должен был с вами так говорить. Это было крайне неуважительно, и я… — Нет. Резкий ответ Ёнджуна не оставил места для возражений. В глазах его промелькнуло раздражение, но не та ярость, которой ожидал Бомгю, и от этого его затрясло ещё сильнее. — Не извиняйся. Бомгю моргнул, сбитый с толку. Из всех возможных реакций он точно не ждал этой. Облегчение накрыло его с головой, но вместе с ним пришло и недоверие. — Но— — Тебе не за что извиняться, — повторил Ёнджун и сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. — Ты был честен со мной, разве не так? Этот вопрос ударил сильнее, чем все предыдущие. Бомгю отвёл взгляд и, сжав пальцы, медленно кивнул. — Был, — выдавил он, едва слышно. — Тогда перестань притворяться кем-то другим рядом со мной. Я ценю честность, — голос Ёнджуна стал твёрже. — Я не тиран, которого ты должен бояться. Его выражение смягчилось, едва заметно, но от Бомгю это не ускользнуло. — Что касается прошлой ночи… Если ты думаешь, что я позволил бы своим кузенам так с тобой обращаться без последствий, то ты ошибаешься. Желудок омеги болезненно сжался. Кузенов? Слухи, доносящиеся от слуг, тут же всплыли в его памяти. Осознание обрушилось на него волной, и он застыл, глядя на альфу с неподдельной неуверенностью. Голос дрогнул. — Что вы имеете в виду? — Я их выгнал, — спокойно ответил Ёнджун, его голос был твёрдым, непреклонным. — Я наказал их за то, что они сделали. За то, как они с тобой обошлись. Слова ударили Бомгю, словно удар в грудь. Он открыл рот, но не смог вымолвить ни звука. То, что он слышал, казалось невозможным. — Вы… их выгнали? — наконец выдавил он, недоверие звенело в каждом слове. — Разумеется. Выражение лица Ёнджуна стало жёстче, но в глубине глаз мелькнуло нечто иное, мягкое, почти неуловимое. — И не вздумай думать, что это какое-то благородное проявление заботы о тебе. Всё это касается дома Чхве — того, что мы оба готовы терпеть. Того, что я готов терпеть. Сердце Бомгю болезненно сжалось. Внутри бушевал водоворот эмоций, и золотая эмблема на груди вдруг показалась ему тяжелее. Прошлой ночью он хотел, чтобы Ёнджун вмешался, хотел, чтобы он что-то сделал. Но когда тот не предпринял ничего, разочарование захлестнуло его целиком. И весь сегодняшний день он посвятил тому, чтобы смириться с тем местом, которое занимает в жизни принца. Он был всего лишь слугой. Но теперь… Теперь всё переворачивалось с ног на голову. Бомгю чуть склонил голову, пряча выражение лица. — Вам не нужно было этого делать, Ваше Величество. — Не говори так, — резко оборвал его Ёнджун. — Я не действую без причины. Они проявили неуважение к тебе, а значит, и ко мне. А значит, это моя проблема. Понял? Бомгю встретился с ним взглядом, ощущая тяжесть золотого значка на своей рубашке и несгибаемую решимость в глазах принца. — Понял, — ответил он, хотя эти слова казались пустыми. Понял ли он? Мог ли понять? Комнату снова окутала тишина, но ненадолго. Ёнджун подошёл к столу, выдвинул стул и указал на него. Бомгю замешкался, но затем подчинился, чувствуя, как напряжение сгущается вокруг него, почти душит. Принц не сводил с него глаз. Наблюдал. Оценивал. Как волк, следящий за юным оленёнком. Бомгю осторожно сел, держась прямо, сцепив пальцы в замок, выжидая. — С этого момента, — начал Ёнджун, — ты будешь служить при мне. Всегда. Как и было решено моей матерью с самого начала. Снова повисла тишина, но в ней витали несказанные слова, словно надвигающаяся буря. Бомгю почувствовал, как сердце забилось быстрее. Он не был готов ни к одному из событий, произошедших за последние десять минут. Он знал, что должен был стать личным слугой принца. Но он уже привык, что его вызывают только тогда, когда это необходимо. Его пальцы невольно дрогнули на коленях, взгляд упорно был устремлён на резные узоры деревянного стола, а не на принца. Он чувствовал пристальный, несгибаемый взгляд альфы, и только благодаря всей своей выдержке не дал себе сжаться под этой тяжестью. — Как прикажете, Ваше Величество, — Бомгю склонил голову, его голос оставался ровным, несмотря на бурю мыслей, бушующую в голове. Ёнджун чуть заметно скривил губы. — Как я уже сказал, я требую честности от всех своих подчинённых, в том числе и от тебя. Если ты со мной не согласен — говори. Если видишь то, чего не вижу я, — говори. Мне не нужен слуга, который лишь повторяет слова повиновения, не имея своего мнения. Сердце Бомгю гулко стукнуло в груди. Эти слова были направлены прямо в него — напоминание о разговоре, который они вели перед праздником. Он сглотнул, прежде чем решился посмотреть в тёмные глаза альфы. — Вы… Вы мой принц, — тихо, но с оттенком упрямства ответил он. Он заметил, как в глазах Ёнджуна что-то дрогнуло, как будто эти слова затронули его. — Моё место — служить, а не задавать вопросы. Даже если вы считаете иначе. — Для тебя слуга — это марионетка, да? — ответил старший, принимая его молчание за согласие. — Но для меня слуга — это тот, кто помогает мне править мудро. А это значит говорить правду, даже если это может навлечь на себя мой гнев. Слова ударили Бомгю, словно пощёчина. Ёнджун говорил так, будто всё было предельно просто, будто пойти против него не могло иметь последствий. Но в его голосе звучала искренность, и именно это заставило Бомгю замешкаться. Он позволил себе ещё раз взглянуть на принца, лишь на мгновение встретившись с его взглядом, прежде чем снова отвёл глаза. — Ты понял? — настаивал Ёнджун. — Понял, — прошептал Бомгю. — Хорошо. Альфа выпрямился, скрестив руки на груди, его выражение оставалось непроницаемым. — Ты переедешь в покои ближе к моим. Ты будешь вести мой график, следить за моими делами и исполнять всё, что потребуется. Думаю, ты и так всё это знаешь. Бомгю кивнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Разумеется, Ваше Величество. — И ещё кое-что, — добавил Ёнджун, его голос стал тише, почти интимным. — Я хочу, чтобы ты перестал смотреть на меня так, будто я вот-вот причиню тебе боль. Бомгю замер, резко вскинув голову. Ёнджун оставался непроницаем, но в его глазах мелькнуло нечто… что-то, что заставило его сердце забиться быстрее. — Ты ведёшь себя так, будто каждое моё слово — это угроза, — продолжил принц, не сводя с него взгляда. — Теперь всё изменится. Тебе больше не о чем беспокоиться. Ты справишься с этим? Бомгю с трудом сглотнул, его пальцы невольно сжались в кулаки. — Я… Я попробую. Ёнджун тихо хмыкнул, слегка склонив голову. — Попытка — уже начало. Снова наступила тишина, но теперь она была иной. Воздух в комнате казался напряжённым, наполненным чем-то неуловимым, несказанным. Ёнджун ещё мгновение смотрел на него, затем отвернулся и подошёл к окну. — На сегодня ты свободен, — сказал он, не оглядываясь. — Но не отходи далеко. Завтра мы начнём. Бомгю поднялся, низко поклонился и вышел, закрывая за собой дверь. Его мысли путались, в душе поселилось беспокойство. Чего на самом деле хочет Ёнджун? И почему, несмотря на всё, часть его ощущала, что он становится частью чего-то куда большего, чем просто долг?

***

С каждым днём Бомгю всё больше привыкал к новому ритму жизни — странному, непривычному, такому, что он не мог описать словами. Каждое утро он просыпался задолго до рассвета. Пробирался по тихим коридорам, чувствуя, как прохладные деревянные полы холодят босые ступни, а мягкое гудение дворца было единственным звуком, сопровождавшим его. Когда он достигал покоев принца, в животе уже привычно завязывался тугой узел, а напряжение в воздухе становилось всё более ощутимым с каждым его шагом. Каждое утро начиналось одинаково. Бомгю входил в комнату, всегда останавливаясь в нескольких шагах позади принца, с опущенными глазами и напряжённой, но готовой служить осанкой. Ёнджун сидел за своим столом, а шатен безмолвно, почти рефлекторно, начинал наводить порядок в разбросанных бумагах, раскладывать свитки, зажигать лампы, наполняя комнату мягким утренним светом. Когда принц сказал, что всё изменится, что Бомгю больше не о чем беспокоиться, он не воспринял эти слова всерьёз. Но он совершенно не был готов к тому, какой именно динамикой это обернётся. Чаще всего дни проходили в тишине, нарушаемой лишь редкими распоряжениями Ёнджуна. Иногда он бросал в сторону Бомгю мимолётный взгляд, заводил беседу, но это никогда не было чем-то важным. Этот распорядок совершенно отличался от того, что у него был с королевой. С ней они могли часами беседовать, смеяться, обсуждать наряды, Бомгю помогал ей готовиться к дням, слушал, когда ей нужно было выговориться, давал советы, если она о них просила. Но Ёнджун… будущий король… был полной противоположностью. Прежде всего, он всегда был уже одет и собран к моменту прихода Бомгю. Он не нуждался в помощи, не нуждался в советах. Как только наступало время, когда его обязанности на день завершались, он просто отсылал Бомгю прочь. Он не смотрел на него, не смеялся, не улыбался в его присутствии, не пытался наладить контакт. Это было холодно. Холоднее всего, к чему Бомгю был готов. Он не ожидал этого. Нет, он ожидал привычных насмешек, презрительных замечаний, того самого осуждающего взгляда, который сопровождал его всегда. Но ничего подобного не последовало. Вместо этого он получил… пустоту. Не то чтобы он ждал большего. Он понимал, что вряд ли сможет сблизиться с принцем, который столь отстранён, столь закрыт. Так что, в какой-то степени, эта новая динамика дала ему возможность. Разговоры с королевой были его главным инструментом, но здесь… здесь он использовал не слова, наблюдение. Вместо того чтобы говорить, он слушал. Вместо того чтобы выражать свои мысли, он замечал детали. Наблюдал за человеком, которого никогда не понимал. За человеком, которого, возможно, ему так и не суждено разгадать. То, что Ёнджун повсюду брал его с собой, помогало. Он сажал Бомгю рядом на заседаниях совета, за ужинами, во время поздних встреч, ранних утренних сборов, на тренировочном поле — везде. И хотя принц почти не разговаривал с ним, младший использовал это время, чтобы наблюдать. Смотреть, смотреть и смотреть. Он выучил привычки Ёнджуна, едва заметные изменения в настроении, лёгкие перемены в тоне, означавшие приказ. Это был тонкий танец наблюдения, в котором каждое движение, каждое слово, каждый жест имели значение. Иногда поручения казались незначительными — подать утренний чай, следя за правильной температурой и вкусом, — но для Ёнджуна важны были детали, а значит, Бомгю не мог позволить себе ошибаться. Постепенно он начал замечать даже мельчайшие вещи. Как принц рассеянно проводит пальцами по волосам, когда задумался. Как прикусывает щёку от скуки. Как нервно крутит кисть в пальцах, когда обдумывает решение. Как предпочитает глубокие оттенки — бордовый, тёмно-синий, цвет лесной зелени — пастельным. Бомгю начал замечать всё. Когда Ёнджун раздражался из-за какой-то задачи или принятого решения, он ловил себя на том, что пристально смотрит, пытаясь понять, что именно вызвало это чувство. Он знал своё место — всего лишь слуга, но понимал и другое: теперь его роль выходила за рамки обычных поручений. Если когда-нибудь принцу потребуется его совет или взгляд со стороны, он должен быть готов дать его. Ему нужно было доказать, что он достоин доверия, которое ему оказали Ёнджун и королева, каким бы хрупким оно ни было. Но вот что Бомгю понял точно: принц был предан своему делу, в отличие от большинства знатных альф, которых он знал. Это была сторона Ёнджуна, которой он не ожидал увидеть. Конечно, тот по-прежнему проводил вечера в компании друзей, устраивал светские приёмы, пил, наслаждался своей молодостью. Именно таким Бомгю всегда его представлял — беспечным, безрассудным, привыкшим к свободе делать всё, что пожелает. Но большую часть времени принц проводил, запертый в своих покоях, разбираясь с документами, посещая бесконечные собрания, поддерживая свой статус, выстраивая политические связи, укрепляя дипломатию. Он знал, что это часть обязанностей наследника, но не осознавал, сколько усилий это требует. Бомгю понемногу начал уважать его за это — за преданность титулу. И в каком-то смысле холод, который установился между ними, был даже утешителен. По мере того как они становились ближе, Ёнджун словно становился ещё дальше. Они не разговаривали, а значит, не спорили. Это было молчаливое, негласное соглашение. Бомгю предугадывал желания принца ещё до того, как тот их озвучивал; он служил без вопросов, без жалоб. Но каждая их встреча оставляла после себя ощущение, будто он становится призраком. Зато больше не было скрытой злости, не было язвительных слов или колючих взглядов. Ёнджун замкнулся в себе, и, несмотря на собственное раздражение, Бомгю не мог не ценить ту тишину, что пришла на смену прежнему напряжению. Но этот покой оказался обоюдоострым клинком, и вскоре Бомгю понял, что у него есть тёмная сторона. Дни шли, и он всё глубже втягивался в мир Ёнджуна, но одновременно отдалялся от всего остального. Чем больше времени он проводил рядом с принцем, тем реже виделся с кем-то ещё. Он почти не встречал других слуг, едва ли видел госпожу Чанми или Накён. Его мир сузился до узкого круга, очерченного лишь присутствием Ёнджуна. И среди всего этого что-то в нём начинало меняться.

***

Раннее утреннее солнце пробивалось сквозь высокие окна покоев Ёнджуна. Принц уже был одет: его одежды, глубокого синего и золотого цвета, подчеркивали его статус, а изящная вышивка обрамляла края рукавов. Он готовился к сегодняшнему заседанию совета, и Бомгю, как и полагалось, помогал ему разбирать бумаги. — Забери письма с письменного стола. Мне нужно, чтобы они были рассортированы к полудню, — голос принца прозвучал строго. Он даже не взглянул в его сторону. Бомгю кивнул, игнорируя, как неприятно сжалось горло. Сделав шаг вперед, он подошел к массивному дубовому столу, провел пальцами по пергаменту, на мгновение замер, прежде чем взять первое письмо. — Поторопись, — добавил Ёнджун из другого конца комнаты, так и не обернувшись. Холодность в его голосе обрушилась на Бомгю, словно ледяная волна. Это его долг, напомнил он себе. Он не имеет права чувствовать что-либо, кроме благодарности за возможность служить, за доверенные ему обязанности. Но когда он разбирал письма, его пальцы едва заметно дрожали, а в груди поселилась тупая, глухая боль. Теперь такова его жизнь. Он уже не помнит, когда в последний раз вел с кем-то искренний разговор. Его затянуло в водоворот, из которого не выбраться. Ледяной, безжизненный океан. И в этом океане он был один. Ёнджун не обернулся, погруженный в свои королевские дела. Между ними воцарилась тишина — их единственный неизменный спутник. В такие моменты Бомгю иногда ловил себя на желании заговорить. Но не мог. О чем он мог говорить? Что вообще можно было сказать? Разница в положении между ними была слишком разительной, укоренившейся так глубоко, что даже воздух казался непреодолимой преградой. Когда Бомгю наконец закончил, он замер, молча ожидая, пока принц обратит на него внимание. Ёнджун лишь скользнул по нему равнодушным, почти бесстрастным взглядом через плечо. — Оставь письма на столе и уходи, — безразлично произнес он. — Вернешься перед вечером. Мне понадобится твое присутствие на заседании. Бомгю сжал зубы, сдерживая болезненное ощущение в груди, опустил взгляд и, не говоря ни слова, вышел. Дверь закрылась с тихим стуком. Он выдохнул дрожащий, застрявший в легких воздух — будто все это время не мог дышать. Что он здесь делает? Неужели так пройдет вся его жизнь? Он никогда не чувствовал себя таким незаметным, таким никому не нужным. Позже, вечером, омега стоял в тени комнаты, наблюдая за Ёнджуном. Тот сидел во главе стола, его осанка была такой же величественной, как всегда, взгляд – острым, а слова – точными и расчетливыми. Бомгю не мог не заметить, как принц контролировал все вокруг, даже молча. Советники говорили с уважением. Бомгю видел, как они тщательно подбирали слова, как менялась их интонация. Интересно было наблюдать за тем, как знатные люди управляют страной. В какой-то момент альфа поднял голову, его взгляд скользнул к Бомгю. Их глаза встретились. И в этот короткий миг в глазах принца мелькнуло что-то другое – не то безразличие, к которому омега привык. Но прежде чем он успел понять, что это было, момент прошел. Ёнджун снова переключился на советников, полностью сосредоточившись на них. Остаток вечера пролетел в шуме голосов и пустых формальностей. Бомгю стоял у двери, погруженный в свои мысли, а к концу собрания чувствовал, как на него давит усталость и горечь. Ёнджун встал из-за стола и коротко кивнул советникам. — Бомгю, подойди. Его голос был спокойным, но прозвучал, как приказ. Омега шагнул вперед, сердце забилось быстрее. Принц перелистывал бумаги, нахмурившись. — Ты понял, о чем говорили на собрании? — вдруг спросил он. Голос оставался ровным, но в нем чувствовалось что-то… будто любопытство. Бомгю моргнул, не ожидая такого вопроса. Его никогда не спрашивали о мнении, он не участвовал в делах принца. — Я… да, — неуверенно ответил он, не зная, к чему идет этот разговор. — Совет переживает за урожай, за распределение припасов… — он осекся, не уверенный, имеет ли это хоть какое-то значение. Ёнджун посмотрел на него внимательно, будто пытался разобраться в чем-то для себя. — Хорошо, — сказал он. — Ты внимательно слушаешь, мне это нравится. Я уже говорил, почему слуги так важны для меня, и хочу, чтобы ты понимал, насколько серьезны эти решения. Сердце Бомгю пропустило удар от неожиданной искренности в словах Ёнджуна. Он приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, хоть что-то, но не смог. Будто стены, которые он выстроил вокруг своих чувств, вдруг стали хрупкими. — Можешь идти, — выдохнул принц, поднимаясь со своими документами. Бомгю непроизвольно отступил назад — альфа теперь стоял слишком близко. — Ах да, не забудь, завтра я устраиваю встречу для министров с запада. Вместо того чтобы сопровождать меня, ты поможешь с подготовкой блюд. Бомгю удивленно приподнял бровь. — Подготовкой блюд? Я не буду рядом с вами, как обычно? — Нет. Мне придется больше общаться с министрами. Но леди Чанми сказала, что у тебя есть друг на кухне, так что, думаю, тебе там будет комфортно. А потом просто будешь подавать напитки и прочее во время встречи. Накён? — подумал он, сердце чуть ускорило ритм при мысли о том, что он увидит кого-то, кому доверяет. Но почему-то сама мысль о том, что он будет… вдали от принца, казалась странной. И прежде чем он успел осознать, уже задал вопрос. — Я… хоть ненадолго увижу вас до начала встречи? Ёнджун замер. Его взгляд, до этого сосредоточенный на бумагах, медленно поднялся и встретился с глазами Бомгю. Омега ощутил, как громко застучало сердце. Вопрос звучал невинно, но легкая дрожь в его голосе не ускользнула от внимания принца. — Я… — Ёнджун начал, и в его голосе вдруг появилось что-то неуверенное. Обычная холодность и властность слегка дрогнули, уступая чему-то мягкому. — Ты увидишь меня, когда все начнется. Будет… суета, у меня вряд ли будет время, но ты знаешь, где меня найти. Его слова прозвучали спокойно, но в воздухе повисло что-то еще, что-то, чего сам принц, кажется, не озвучил. Бомгю никогда не искал встреч с Ёнджуном, особенно после всего, что между ними было. Но сейчас, осознавая, что придется провести время вдали от принца, он чувствовал странное беспокойство. Эта мысль пугала его до глубины души, заставляя сердце биться быстрее. Он склонил голову. — Тогда я ухожу. Прежде чем кто-то успел что-то сказать, он поспешно вышел, игнорируя странное чувство, расползающееся в груди. Бомгю понимал, что ничего не знает о жизни, в которой оказался. И что хуже всего — он боялся разобраться в ней. Он не был уверен, что когда-нибудь сможет. На следующее утро, вместо того чтобы, как обычно, направиться в покои принца, он пошел на кухню. Там пахло свежеиспеченным хлебом и горячими супами. И на мгновение показалось, что ничего не изменилось. Это место было ему знакомо. Здесь он мог найти стабильность, порядок, хоть что-то, что казалось реальным и подвластным ему. Его взгляд быстро пробежался по комнате в поисках Накён. Когда он наконец увидел ее — стоящую спиной, аккуратно нарезающую овощи, — в уголках его губ мелькнула слабая, почти неуловимая улыбка. Видеть ее было… успокаивающе. — Накён, — мягко позвал он, подходя ближе. Она обернулась, и ее лицо тут же озарилось радостной улыбкой. — Бомгю! Давно не виделись, да? Он кивнул, внезапно осознавая, как сильно его жизнь изменилась. — Да… — он замялся, не зная, как объяснить. — Я помогаю с подготовкой блюд к завтрашней встрече. — Ты? Принц сам тебя попросил? Бомгю чуть дернул уголком губ, но не смог скрыть легкой неуверенности в голосе. — Это не совсем то, чем я занимался последнее время… но теперь это моя задача. Накён смягчилась, отложила нож и подошла ближе. — Ну, с едой ты всегда хорошо справлялся. Но, наверное, странно быть вдали от него, да? Ее слова ударили сильнее, чем он ожидал. Желудок сжался. В памяти тут же всплыл взгляд Ёнджуна прошлым вечером. Непонятная тревога снова накрыла его, лишая слов. Он прочистил горло и постарался звучать спокойно. — Это всего несколько часов. Я вернусь, не успею и заметить. Но даже когда слова сорвались с губ, он почувствовал в груди странную, пустую тяжесть. Накён заметила его замешательство, внимательно посмотрела на него, а потом мягко улыбнулась. — Я уверена, у принца есть свои причины поручить тебе это. Но ты всегда был частью этого места, еще до всего этого. Бомгю встретился с ней взглядом, ощущая, как ее слова оседают где-то глубоко внутри. — Знаю, знаю. Но, честно говоря… — пробормотал он, но ощущение пустоты не исчезло. — Честно говоря, я просто… Я уже ничего не понимаю. Прежде чем Накён успела ответить, воздух прорезал чужой голос. — Ты, омега. Бомгю застыл. По спине пробежал неприятный холодок, а волосы на затылке встали дыбом. Он узнал этот голос сразу — резкий, неприятный, принадлежащий бете, еще одному слуге. Дэян стоял в дверях, его губы скривились в презрительной усмешке, а взгляд с отвращением пробежался по комнате. — Ты здесь, чтобы помогать с готовкой, а не болтать, — его голос сочился высокомерием. У Бомгю сжался живот, пульс резко ускорился. Дэян всегда находил способ усложнить ему жизнь, не упуская случая напомнить о его месте. Он видел в нем только то, что хотел видеть, как и многие, кто придерживался таких взглядов. — Я… Я помогаю, — выдавил он, голос предательски дрогнул. Он бросил быстрый взгляд на Накён в поисках поддержки, но та лишь молча наблюдала. Это был его бой, и она знала, что вмешиваться не стоит. — Накён просто объясняла мне, какие у меня обязанности. Дэян фыркнул, закатив глаза. Его взгляд скользнул между ними, а затем задержался на Бомгю, слишком пристально, слишком долго. — Никогда не понимал, зачем в мою кухню пускают таких, как ты, — процедил он, голос был полон презрения. — Тебе бы лучше прислуживать министрам так, как положено твоему телу, а? Слова ударили, как пощечина. Они разрезали воздух, вонзаясь прямо в грудь. Щеки Бомгю вспыхнули от злости, горькая смесь унижения и гнева клокотала внутри. Он никогда не мог избавиться от этих взглядов, от ощущения, что для таких, как Дэян, он был всего лишь телом, инструментом, чьим-то удобством. Ему хотелось закричать, но он подавил этот порыв. — Я прекрасно знаю свои обязанности, — ответил он, голос был резким, полным упрямства, хотя в нем все же слышалась дрожь. Он чувствовал, как к лицу приливает жар, и ненавидел себя за это. — Я здесь, чтобы работать, как и все остальные. — Думаешь, ты такой же, как все? — Дэян усмехнулся и сделал шаг вперед, словно разглядывая Бомгю, изучая его до самых костей. — Ты — ничтожный омега. Как бы ты ни пытался это скрыть, твое место всегда будет одним и тем же. И не думай, что принц спасет тебя от твоей настоящей природы. Пальцы Бомгю сжались в кулаки, челюсть напряглась. Каждое слово Дэяна вонзалось в него, оставляя после себя болезненные порезы. Но что жгло сильнее всего, так это то, что часть его все еще боялась, что эти слова — правда. — Я достаточно долго этим занимаюсь, чтобы знать свое место, — спокойно ответил Бомгю. — И я не позволю тебе унижать меня только потому, что ты возомнил себя лучше. — Лучше? — Дэян усмехнулся. — Это не я притворяюсь кем-то, кем не являюсь. Ты даже не достоин находиться со мной в одном помещении, не говоря уже о том, чтобы работать в моей кухне. А ты тут стоишь, будто имеешь на это право. Жалкое зрелище. Бомгю на мгновение перехватило дыхание. Он чувствовал, как по телу разливается горячий стыд, как унижение подступает к горлу. Но он не позволит себе прогнуться. Не сейчас, когда слова беты резали, словно лезвие по открытому порезу. Он не даст ему увидеть свою слабость. — Я не твой слуга, — его голос прозвучал ровнее, чем он ожидал, хотя сердце бешено колотилось в груди. — Я здесь потому, что так захотел наследный принц. И я сделаю свою работу, нравится тебе это или нет. Глаза Дэяна сузились. — Наследный принц? — передразнил он. — Ты и правда думаешь, что ему не плевать? Ты для него всего лишь инструмент, Бомгю. Чем быстрее ты это поймёшь, тем легче тебе станет. Слова ударили больно, но омега не дал им сломить себя. В голове промелькнул образ Ёнджуна — холодного, серьёзного, отстранённого. Ему было сложно понять, что творится у него в душе. Иногда Бомгю сомневался, действительно ли он так сильно отличался от Дэяна… но где-то глубоко внутри он знал: это не так. — Не смей говорить о наследном принце в таком тоне, — процедил Бомгю, его голос звенел сдержанной яростью. Дэян рассмеялся — сухо, резко. — Я-то как раз прекрасно понимаю, о чём говорю. А вот ты слишком ослеплён его вниманием, чтобы разглядеть правду. Но ничего, однажды сам поймёшь. Повисла напряжённая тишина. Бомгю тяжело дышал, сжимая кулаки. Он устал. Устал от людей, подобных Дэяну, от их вечных попыток определить его место. Устал от того, что его постоянно недооценивали, что его голос заглушали, будто он ничего не значил. Но больше всего он устал сомневаться в себе. Он бросил на Дэяна последний взгляд, полный презрения, затем отвернулся и спокойно направился к рабочему столу. Он чувствовал на себе колючий взгляд, но больше не собирался его признавать. — Я приступаю к работе, — холодно сказал он, будто этот разговор не значил для него ничего, даже если сердце продолжало громко стучать. — А у тебя ведь есть двое детей, о которых нужно заботиться, не так ли, Дэян? — неожиданно подала голос Накён, сузив глаза. Бета заметно напрягся, его кадык дёрнулся, когда он сглотнул. — В отличие от некоторых, Бомгю хотя бы выполняет свою работу, — добавила она и цокнула языком. Дэян пробормотал что-то себе под нос, недовольно фыркнул и, развернувшись, вышел из кухни, оставив их в покое. Накён положила руку ему на плечо: — Не позволяй ему тебя задеть. Он всего лишь такой же слуга, как и мы, — мягко сказала она. — Но я рада, что ты за себя постоял. — Я тоже, — с лёгкой улыбкой ответил Бомгю, игнорируя, как в груди снова поднимается тревога. — Просто помни, ты не один. У тебя есть я, и у тебя есть место здесь. Её слова были больше, чем просто поддержка. Они напоминали, что, несмотря ни на что, у Бомгю всё же есть что-то своё, нечто настоящее. Он глубоко вдохнул, позволяя себе немного расслабиться. Мир не перестал давить на плечи, но слова Накён согрели его, как крошечный, но надёжный источник света. Он кивнул и подарил ей благодарную улыбку. — Спасибо, Накён, — прошептал он, голос дрогнул от искренности, которую он редко позволял себе показывать. — Думаю, мне было нужно это услышать больше, чем я осознавал. Погрузившись в работу, Бомгю позволил своим рукам двигаться автоматически. Но мысли его снова и снова возвращались к словам Дэяна. Насмешливый голос, отравленные замечания, особенно то, как он говорил, что наследному принцу всё равно, что он просто инструмент в руках короны. Эти слова застряли в сознании, оставляя горькое послевкусие. Ты правда думаешь, что он заботится о тебе? Ты всего лишь инструмент, Бомгю. Сначала он отмахнулся от этого, списав на обычную жестокость беты. Но по мере того как проходили часы, сомнения начали пускать в нём корни. А вдруг в этом есть доля правды?  Заботился ли Ёнджун о нём? Видел ли он в нём что-то большее, чем просто слугу? Бомгю яростно потряс головой, прогоняя ненужные мысли. Он не мог позволить себе такие сомнения. Да, он делал многое для принца. Да, альфа оставался холодным и отстранённым. Но ведь… ведь он защищал его, разве нет? Он прогнал своих кузенов ради него. Он даже похвалил его — а ведь никто другой никогда этого не делал. Но что-то внутри, что-то тёмное и липкое, шептало, что Дэян не так уж ошибался. Бомгю сжал зубы, сильнее ухватившись за тарелку, но, как бы он ни старался сосредоточиться на работе, этот вопрос сжигал его изнутри.  Заботится ли Ёнджун? Он резко выдохнул, пытаясь успокоить дыхание. Перестань думать об этом. Это просто паранойя. Ничего больше. Но в глубине души голос снова прошептал, тише, но не менее настойчиво. А что, если он прав? И осознание этого пугало его больше всего.

***

Зал гудел — звон бокалов сливался с размеренными беседами, разбавленными редкими всплесками смеха знатных господ, одетых в расшитые камнями наряды. В воздухе витали густые ароматы дорогого вина, изысканных блюд и тонких духов, но для Бомгю всё это было лишь приглушённым эхом, отскакивающим от каменных стен его сознания. Он двигался осторожно, скользя среди толпы так, будто был невидимым. Его тёмная одежда сливалась с тенями, а каждый шаг был размеренным. Он ненавидел подобные собрания. Всегда ненавидел. В них не было ничего приятного, а тот факт, что он находился рядом с Ёнджуном, лишь означал, что ему приходилось посещать почти все эти чопорные мероприятия. В этом собрании было меньше, чем обычно, но куда важнее — в зале собрались западные министры, лорды, владеющие землями и влиянием. По сути, это был всего лишь вечер налаживания связей. Он ненавидел эти собрания. Ненавидел, потому что дворяне обращалась с ним хуже, чем со слугами, хуже, чем с простолюдинами. Они могли говорить с ним так, будто он был пустым местом, могли смотреть, как на грязь под ногтями, и он ничего не мог с этим поделать. Терпеть — его единственный выбор. Обычно всё это оставалось скрытым от чужих глаз, потому что он всегда находился рядом с Ёнджуном, но сегодня его там не было. И от этого всё казалось ещё хуже. Бомгю не мог избавиться от ощущения, что сегодня что-то будет иначе. Он заметил Ёнджуна сразу. Тот стоял среди высокопоставленных лордов, уверенный, величественный, излучающий холодное спокойствие, и что-то в этом зрелище сжало сердце Бомгю. Ему не нравилось это чувство. Оно было тревожным, глубоко внутри, но он не мог его ни понять, ни объяснить. Пальцы дрогнули, когда он ловко лавировал между гостями, выполняя привычные обязанности: разносил напитки, расставлял блюда, держался в тени. Он делал всё, что должен, но взгляд то и дело сам находил Ёнджуна. И в какой-то момент их глаза встретились. Это длилось всего секунду, но словно ударило током. Между ними будто что-то пронеслось — нечто невидимое, но ощутимое. Какой-то знак, какое-то молчаливое понимание. Но затем Ёнджун просто отвёл взгляд и продолжил разговор, а Бомгю остался стоять среди гостей, чувствуя, как сердце гулко стучит в груди. Было ли это чем-то важным? Или он просто вообразил? Он судорожно вдохнул и быстро отвернулся, направляясь в дальний угол зала, туда, где подавали еду. Нужно было занять себя, чем угодно, лишь бы выбросить это из головы. Но неважно, как быстро он двигался. Неважно, как сильно пытался сосредоточиться. Ощущение не исчезало. Чувство чьего-то взгляда. Чувство чужих шёпотов. Чувство, что в этом зале для него нет места. Цвета и звуки вокруг сливались воедино, но всё ощущалось слишком резким, слишком громким. Каждый взгляд, каждый жест, каждый голос — словно осколки, царапающие кожу. Но больше всего давило не это. Его сковывал холод, что пролёг между ним и Ёнджуном. Та пустота, что тянулась годами. И отчаянная, болезненная пустота внутри него самого. А потом это случилось. Как удар. Как пощёчина. Как нечто, врывающееся в гнетущую тишину его мыслей. — Его Величество последнее время выбирает весьма… интересную компанию. Не знал, что он так неравнодушен к омегам. Слова прозвучали как насмешка, расправляя крылья и разрезая воздух, пока не достигли его ушей. Бомгю замер. Его рука, уже потянувшаяся передать бокал вина одному из гостей, дрогнула. Пальцы крепче сжали тонкую ножку бокала, когда до него дошло, о чем сказал лорд Джэюн. Медленно, словно в вязком кошмаре, он повернулся, встречаясь взглядом с альфой, стоявшим среди группы таких же надменно ухмыляющихся мужчин. Выражение лица Джэюна было до боли знакомым. Застывшее презрение — тот же холодный блеск в глазах, те же кривые усмешки, что он видел у многих благородных господ. Сердце Бомгю болезненно сжалось, когда альфа сделал шаг вперед, намеренно повышая голос так, чтобы его услышали все вокруг. — Тебе нравится внимание Его Величества, маленький слуга? Или ты здесь просто для развлечения? — в голосе скользила насмешка, тягучая, как яд. Его слова вызвали у Бомгю приступ отвращения. Горечь поднялась из глубины груди, смешиваясь с унижением. Он заставил себя не поддаваться эмоциям, но пальцы невольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Запах альфы был резким, обжигающим — горелая сосна и уголь, резкий, неприятный, вызывающий лишь отвращение. — Я просто выполняю свои обязанности, — выдавил он. Голос был ровным, но даже он сам уловил едва заметную дрожь. Джэюн рассмеялся — коротко, резко, с наслаждением. — Обязанности? О, уверен, ты служишь ему очень старательно, — ухмылка стала шире. — В конце концов, кому еще ты можешь быть нужен? Альфа шагнул ближе. Слишком близко. Бомгю не успел отпрянуть, когда чужая рука скользнула к его лицу, пальцы небрежно коснулись его щеки. — Просто миленькое личико, да? — тихо, почти шепотом, но каждое слово врезалось в кожу, как лезвие. — Нежненький, послушный омега для Его Величества. Но что будет, когда ты ему надоешь? Когда он потеряет к тебе интерес? Исчезнешь, как все остальные? Каждое слово било точно в цель, ожогами оставаясь на сердце. Как все остальные…? Грудь сдавило, воздух стал тяжелым. Бомгю знал, что у принца никогда не было личных омег-слуг. Но это не значило, что он избегал связей с омегами вообще. Ему не нужно было слушать чужие сплетни, чтобы знать, как люди его видят. И вдруг слова Джэюна перестали быть просто насмешкой. Они стали весомым грузом, прижимающим его к полу, напоминанием о его положении в этом мире. И самое худшее — в них была доля правды. Все омеги, которые когда-либо попадали в постель Ёнджуна, в конечном итоге оставались без связи с ним. Они исчезали, словно их и не было. Но Бомгю… Он был личным слугой. Ничем больше. Голос альфы снова прорезал воздух, как острие ножа. — Когда он закончит с тобой, он выкинет тебя, как остальных. — голос Джэюна прорезал его мысли, как кинжал, безжалостно и точно. — Он забудет тебя. Ты для него никто. Бомгю замер, отчаянно оглядываясь вокруг, пытаясь за что-то зацепиться, найти хоть что-то, что могло бы его удержать. Но вокруг были только равнодушные лица. Наблюдающие. Ждущие, когда он сломается. Бомгю не был близок с Ёнджуном. Нет, это было невозможно. Они не друзья — между ними целые миры, которые никогда не пересекутся. Он лишь наблюдает за альфой со стороны, пытаясь понять, подстроиться, быть слугой, который не доставляет проблем и приносит только гордость. Это холодное, безжизненное существование. Но он продолжает надеяться. Глупая надежда, которая заставляет его думать, что, возможно, принц видел в нем больше. Он знал, что для Ёнджуна он не просто слуга. Он был частью его пути к трону, частью Дома Чхве, человеком, которого сам Ёнджун называл своим, тем, кто находился под его защитой.  Принц сам говорил ему об этом. Но сейчас, когда Ёнджун стоял в другой части зала, окруженный своими лордами, он просто смотрел. Когда их взгляды встретились, омега почувствовал, как в груди что-то сжалось. Но стоило ему уловить этот короткий, почти невидимый момент признания, как Ёнджун отвернулся, будто ничего не услышал. Будто ничего не видел. И в этот миг его безразличие стало чем-то осязаемым — словно лезвие, режущее прямо по его самооценке, по его вере в себя. Сделай что-нибудь, Ёнджун. Прошу тебя, сделай хоть что-нибудь. Как же это нелепо — осознавать, насколько сильно он жаждет защиты принца. Как сильно хочет потребовать, чтобы Ёнджун встал на его сторону, как делал это раньше. Но слова застряли в горле, оставляя его стоять в этом зале, дрожащего от унижения и непонимания. — О? А где же твой дорогой наследный принц? Что-то не торопится тебя спасать, — Джэюн усмехнулся, приближаясь, а его улыбка становилась все шире с каждой секундой. — Какая жалость. Надеюсь, он не выгонит меня! Смех, насмешки, шёпот вокруг — все это стало невыносимым. Бомгю стиснул зубы. В груди разрасталась тяжелая пустота. Это его жизнь. Его реальность. И та крошечная искра надежды, что теплилась в нем, угасала с каждой секундой. Значит, всё, что говорил Ёнджун, — ложь? Он хотел бы верить в обратное. Он отчаянно пытался убедить себя, что между ними есть хоть что-то настоящее. Но нет. Он — всего лишь слуга. Маленький, ничтожный, беспомощный. Это осознание было мучительным. Оно разломило его изнутри. Он больше не мог смотреть на принца так, как раньше. Не мог видеть в нем того, кем так хотел считать. Лжец. Он снова поднял глаза на Ёнджуна — и встретил лишь ледяное, пустое выражение его лица. Ты лжец. Больше не думая, Бомгю резко развернулся и выбежал из зала. Он чувствовал на себе взгляды, слышал окрики, но ему было плевать. Он не остановился, не оглянулся, не дал им насладиться своим падением. Гнетущий вес чужих взглядов давил на него, но он ничто по сравнению с тяжестью его разбитого сердца. Он несся по коридорам, его дыхание сбивалось, а удары шагов отдавались эхом в его разорванной душе. Холодный ночной воздух ударил в лицо, но не принес облегчения. Дэян был прав. Смех сорвался с его губ — горький, наполненный болью. Ёнджун никогда не заботился о нем. Он никогда не заботился. Лжец. Мысль резанула по сердцу острой болью, и Бомгю споткнулся, тяжело падая на колени в безмолвном дворе. Руки судорожно сжались, пальцы впились в траву. Сбитое дыхание, сдавленные всхлипы, слезы, которые он так долго держал внутри, наконец пролились. И с ними исчезли последние остатки веры.

***

Ночь плотно окутала дворец, единственным звуком был едва слышный шелест ветра о каменные стены. Бомгю стоял перед покоями принца, сердце гулко билось в груди, все громче с каждой секундой. Мысли метались хаотичным ураганом. Он провел последние несколько часов, пытаясь загнать вглубь жгучее унижение, которое пережил ранее. Но сцена в зале приемов застряла в его голове, проигрываясь вновь и вновь. Насмешки лорда, чужие взгляды, застывший в бездействии принц. Это ранило сильнее, чем он был готов признать. Он пришел сюда в надежде. Может быть, может быть, Ёнджун скажет что-то, что развеет сомнения. Может быть, он объяснит свое молчание. Но теперь это казалось наивной иллюзией. Бомгю замер перед дверью, прежде чем, наконец, собрал в себе смелость постучать. — Входи, — голос Ёнджуна был ровным, спокойным, словно ничто в этом мире не могло его потревожить. Бомгю толкнул дверь и шагнул внутрь. В комнате царил полумрак. В воздухе витал слабый запах горящего благовония, смешиваясь с ароматом полированного дерева. Единственный звук — потрескивание пламени в камине. Принц стоял у окна, спиной к нему. Лунный свет очерчивал его силуэт, придавая ему вид человека, который держит в руках всю свою судьбу. Который не боится ничего. Бомгю сглотнул, чувствуя, как злость скручивает горло, но голос его прозвучал ровно. — Мне нужно с вами поговорить, Ваше Величество. Ёнджун медленно обернулся, взгляд его оставался бесстрастным. — Что такое, Бомгю? Голос ровный, отстраненный. Слова, ранящие сильнее, чем он мог понять. Омега сжал кулаки. Гнев, разочарование, обида — все смешалось в одно целое, пульсируя в его груди, требуя выхода. — Почему… Почему вы ничего не сделали? — его голос был низким, но разрезал воздух между ними, будто лезвие. — Вы просто стояли и смотрели, как лорд Джэюн унижает меня. Вы не сказали ни слова. Ёнджун прищурился, выражение его лица стало жестче. Он сделал шаг вперед, возвышаясь над омегой. — И что ты хотел, чтобы я сделал? — голос его был сдержанным, но в нем звучало недоверие. — Я не нянька, Бомгю. Я не собираюсь оберегать тебя от каждого слова, которое может задеть твои чувства. У меня есть свои обязанности, у тебя — свои. Ты забываешь свое место. Фрустрация накрыла Бомгю с головой. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в кожу. — Вы… — он даже не заметил, как из его горла вырвался низкий, хриплый рык. — Вы просто невероятны. Как вы можете так говорить? Как можете смотреть на меня сейчас и говорить все это, когда раньше… раньше вы поддерживали меня?! Бомгю сделал шаг вперед, его взгляд метался по лицу принца, отчаянно ища хоть что-то, что могло бы дать ему ответ. — Я знаю, что вы говорили, будто все изменится. Но теперь… теперь вы смотрите на меня, говорите со мной, как будто я просто… предмет. Как будто я ничто. Челюсть Ёнджуна напряглась, в глазах мелькнул опасный огонь. Он сделал еще один шаг вперед, его аромат корицы накрыл Бомгю, тяжело оседая в воздухе, напоминая о власти, которую он держал в своих руках. — Ты переходишь границы. Ты забыл, кто перед тобой? — его голос был низким, почти угрожающим. — Следи за языком. Но Бомгю не собирался отступать. Не теперь. Даже если это означало поставить на кон все, он устал. Устал молчать, устал заглушать голос внутри себя. — Нет, — выдохнул он, голос дрожал от эмоций, но внутри бушевало пламя. — Это вы забыли свои же слова, Ваше Величество. Вы забыли, что я не просто слуга, что я тоже… — Что ты тоже что? — Ёнджун перебил его, голос обманчиво спокоен, но вызов в нем звучал слишком ясно. — Говори, Бомгю. Не останавливайся. Омега резко опустил взгляд в пол, пальцы болезненно сжались в кулаки. Каждое слово принца било по нему, как кинжалы. Он хотел что-то сказать, что-то значимое, но ожидание Ёнджуна давило на него, не оставляя воздуха. Он больше не доверял себе. Знал, что если сейчас скажет слишком много, дороги назад не будет. Шрамы на спине словно заново начали жечь, дыхание стало рваным, и он с силой сжал пальцы, пытаясь удержать себя в руках. Но вес всего, что он копил в себе неделями, месяцами, годами, оказался слишком тяжелым. Ёнджун презрительно хмыкнул, заполняя паузу между ними. — Конечно. Ты снова ведешь себя как трус. Разве я не говорил тебе, что честность — это мое главное правило? Ты делаешь вид, что хочешь говорить, но когда это действительно важно, ты молчишь. Что-то внутри Бомгю сломалось. Слова сорвались с губ раньше, чем он успел их осознать. Они вылились потоком — злым, ядовитым, прорывающим плотину долгого молчания. В комнате вспыхнул его аромат — резкий запах горького апельсина и тягучего, вроде плачущего, меда, вращающегося с пряным коричным шлейфом альфы. — Вы ничего обо мне не знаете, — он резко вскинул голову, встречаясь взглядом с Ёнджуном. Глаза его полыхали гневом. — Никогда не знали! Вы думаете, что знаете всё — обо мне, о моей жизни, но это ложь! Его голос был резким, колючим, пропитанным горечью. Слова, которые он так долго хоронил, теперь вырывались наружу, отравляя все вокруг. Он заметил, как Ёнджун на долю секунды будто пошатнулся, уловив его аромат, теперь густо наполняющий комнату. Но это не остановило Бомгю. Он больше не мог молчать. Тишина, нависшая над комнатой, казалась невыносимой. Лишь далекий стрекот цикад и потрескивание огня нарушали мрачную тишину между ними. Бомгю едва дышал, грудь болезненно сжималась от всего, что он наконец-то сказал. От всего, что он больше не мог держать в себе. — Ты знаешь, каково это — не иметь ничего? Никого? — его голос звучал глухо, словно каждое слово давалось ему с невероятным трудом. — Я думал… думал, что, может быть, ты защитишь меня, как обещал. Но я стоял там, среди той толпы, и ты смотрел, как они унижали меня. Его голос дрогнул, но он не отвел взгляда. Он смотрел прямо на принца, несмотря на туман в глазах, несмотря на болезненный ком в горле. — Все, что ты сделал — это ничего. Ты просто молчал, пока они обращались со мной, как с игрушкой. В отличие от прошлого раза, ты даже не пытался остановить. Ёнджун не двигался. Его лицо оставалось маской ледяного равнодушия, но теперь в его глазах таилась странная тень. Что-то, что Бомгю не мог разгадать. — Может, я действительно идиот, — тихо продолжил он, голос его теперь звучал ровно, но боль в нем не утихала. — Может, я был глупцом, раз поверил, что ты, из всех людей, не лгал мне. Что ты… Он резко замолчал, дыхание сбилось, а по щекам скатились слезы, которых он даже не заметил. Ёнджун смотрел на него. Просто смотрел. В глазах была растерянность — нечто, чего принц, казалось, не мог до конца понять. И от этого Бомгю чувствовал себя еще хуже. Потому что он понимал — он заперт в жизни, из которой ему не сбежать. Связан с человеком, которому нет до него дела. Человеком, который ничего о нем не знает. Он быстро вытер слезы, отступил назад, втянул обратно свой аромат, словно затягивая себя в панцирь. — Ты не имеешь ни малейшего понятия о том, какой жизнью я жил. О том одиночестве, которое я чувствую. Но тебе ведь это и неважно, верно? — его голос звучал ровно, но в нем чувствовалась окончательность. Как будто он наконец выпустил то, что так долго душил внутри. Ёнджун медленно вдохнул, и в его глазах что-то мелькнуло. — Ты правда так считаешь? — голос его был низким, опасным. Будто он сдерживал в себе шторм. — Ты правда думаешь, что… для меня ты ничего не значишь? Бомгю не знал, как ответить. Часть его хотела закричать, разорвать принца словами за каждую секунду, когда тот оставлял его в тени. Но он был лишь слугой, а Ёнджун — принцем. Между ними стояли стены, которые он уже слишком много раз переступал. — Конечно, — выдохнул он. — Почему бы мне так не думать? Ёнджун сделал шаг вперед. Воздух между ними сгустился, став вязким, тяжелым. Бомгю не отступил. Его пальцы сжались в кулаки, ногти вонзились в ладони, но он не сдвинулся ни на дюйм. Он чувствовал взгляд альфы, горячий, пронзительный, разрезающий его изнутри. Но он не дрогнул. Принц снова приблизился. Бомгю видел, как что-то меняется в его лице. Как внутри него идет борьба, о которой он сам, возможно, даже не догадывается. Инстинкты омеги подсказывали, что альфа был сильно встревожен. Ёнджун не понимал, что с ним происходит, но Бомгю видел, что он едва сдерживает себя. Что внутри него пульсирует что-то неконтролируемое, что-то, что заставляет его хотеть утешить омегу. — Я… ты тоже ничего обо мне не знаешь, — голос Ёнджуна был тише, но в нем еще слышались остатки гнева. — Но знай одно: я никогда не хотел тебя ранить. Бомгю покачал головой, горько улыбнувшись. — И все же тебе это всегда удается. Ёнджун не ответил сразу. Вместо этого он медленно протянул руку, кончики пальцев почти невесомо коснулись предплечья Бомгю. Омега замер. Но через мгновение отпрянул назад, словно от ожога. Он видел, как лицо принца исказилось. — Я твой принц, ты должен знать, что каждый чертов день моей жизни — это такая же битва, как и твоя. Но ты... — дыхание Ёнджуна сбилось, его раздражение было очевидным. — Ты ведешь себя так, будто один несешь весь груз мира, будто это я подвел тебя. И я не понимаю, чего, черт возьми, ты от меня хочешь. Бомгю не знал, как ответить. Он не был уверен, хочет ли чего-то от Ёнджуна вообще. Боль была слишком сильной. — Я тоже не знаю. Я даже не понимаю, зачем говорю тебе все это, — признался младший, не будучи уверенным, зачем все это. Но в нем было это непреодолимое желание наконец-то высказать все, что тяготило его душу, даже если это означало потерять последнее, что у него осталось. И, отпуская остатки своего сдерживания, он заговорил. — Но я просто… — его сердце забилось быстрее, грудь сжалась, а стены, которые он так тщательно возводил, рушились. — Я хочу, чтобы кто-то обо мне заботился. Он сказал это так тихо, словно это было его сокровенное признание. Как только слова сорвались с его губ, он увидел, как они отразились на лице Ёнджуна. Обычная сдержанность альфы дала трещину, в его глазах появилось что-то незнакомое, дыхание сбилось, будто уязвимость омеги ударила по нему сильнее, чем любой удар. Ёнджун сделал шаг вперед — медленно, осторожно, словно боялся, что любое резкое движение разрушит хрупкость этого момента. Когда он, наконец, заговорил, его голос был тише, но в нем звучало то, чего Бомгю раньше не слышал — отчаяние. — Как твой принц, у меня нет оправданий. — его голос стал жестче, в обычно уверенном альфе теперь чувствовалось напряжение. — Но лично… есть многое, что я хотел бы сказать, но я… не могу… Сердце омеги болезненно сжалось, беспомощность накрыла его с головой. Тогда скажи это. В его голосе смешались отчаяние и ярость, вибрируя в воздухе, заполняя собой всю комнату. Он потянулся вперед, хватая старшего за руку, не обращая внимания на жгучее ощущение от прикосновения и аромат корицы с кедром, проникающий в самое сердце. Ёнджун вырвал руку и покачал головой, и этот жест лишь усилил злость омеги. Он глубоко выдохнул, стиснул челюсти. — Ты — ладно, продолжайте в том же духе, Ваше Величество. Но знайте одно: я… слишком многое вынес за свою жизнь. И я не уверен, как долго еще смогу это терпеть. Это признание вновь наполнило его глаза слезами, а пустота внутри искушала сильнее, чем когда-либо. И он видел, как его слова заставили Ёнджуна замереть. — Так что поступайте, как хотите. Накажите меня, если вам так нужно, делайте со мной что угодно. — голос Бомгю дрожал, но в нем слышалась сталь. Он медленно отступил назад, направляясь к двери. — Но знайте: я приму любые последствия, любое наказание, что угодно — лишь бы не продолжать служить вам. Его грудь тяжело вздымалась, когда он закончил. Он ждал — слова, движения, чего угодно. Но принц просто стоял, на его лице застыло переплетение эмоций, а в воздухе повис его сдержанный, наполненный отрешенностью запах. Надежда — теперь младший знал, что не должен связывать ее с этим альфой. Но все равно ждал. Хоть чего-то. Хоть кивка. Но старший просто смотрел. И продолжал только смотреть. Бомгю лишь фыркнул и покачал головой, не говоря больше ни слова. Он развернулся и вышел за дверь, направляясь в свои покои. И впервые в жизни он чувствовал, что сделал что-то правильное. Что-то, о чем не пожалеет и из-за чего не будет переживать. А заботиться о том, как к этому отнесется принц, он больше не собирался. Все, чего он хотел сейчас — уйти как можно дальше от Ёнджуна. И лишь надеялся, что тот хотя бы это поймёт.