Memoir of a nuisance

Когда Бомгю было около девяти лет, скончался отец королевы Ынён, командующий Мёнсу из дома Кан. Он возглавлял один из самых легендарных морских батальонов Кореи, был правой рукой покойного короля Шинсока — человек чести, сильный и уважаемый многими. Его смерть была мирной: он ушел во сне, в тихую зимнюю ночь. Но Север скорбел. И вместе с ним — большая часть страны. Похороны состоялись вскоре после его кончины, и весь дом Чхве присутствовал на церемонии. Ту зиму, случившуюся одиннадцать лет назад, Бомгю помнит до сих пор. Это была его первая поездка за пределы Ханьяна, где он шел рядом с матерью, следуя за королевским эскортом. Он до сих пор ясно видит в памяти тот снег — белоснежный, глубокий, тянущийся на многие мили. Запах елей и сосен, окутывающих город, до сих пор будто витает в его ноздрях. Он впервые видел вместе представителей всех благородных домов, а его мать шептала ему, кто есть кто, почему каждый из них так важен. Говорила, как много добрых слов звучало в адрес Кан Мёнсу, как с любовью и нежностью отзывались о нём королева и её семья. Бомгю запомнил ту поездку целиком — потому что именно тогда впервые осознал кое-что о себе. Мысль, которая будет преследовать его еще долгие годы. И пришла она к нему той самой ночью, когда он стоял у края великого зала, наблюдая за собравшимися дворянами, что окружили портрет командующего. Зал был полон рассказов о его храбрости, доброте, преданности короне. Смех переплетался со слезами, когда они вспоминали моменты, в которых Кан Мёнсу предстал перед ними не только как великий воин, но и как человек, которого любили всем сердцем. Когда они скорбели великого командующего, когда знать и простой народ собирались вместе в гармонии и мире, чтобы почтить того, кого любили, — даже несмотря на пронизывающий холод, от которого немели пальцы, и снег, что каждую ночь ложился новым слоем, — девятилетний Бомгю, не зная страха, подумал. Кто будет говорить обо мне так же тепло, когда я умру? Он размышлял об этом, наблюдая за людьми, чьи сердца были полны скорби и ласковой ностальгии. Маленький, незамеченный, он просто стоял, кутаясь в плащ, тщетно пытаясь согреться в пронизывающем холоде. Он оглянулся и увидел свою мать. Она стояла рядом с королевой, как всегда собранная, преданная своему долгу, нуждам королевы и её семьи. Но её взгляд ни разу не искал его. Он стоял там часами, чувствуя, как от холода онемели пальцы рук и ног, пока наблюдал, как мать заботится о старшем сыне королевы, наследном принце Ёнджуне, и о его кузене, лорде Тэхёне, когда те вернулись в зал после игры в снегу. Он видел, как она поправила мальчику шарф, смахнула с его волос снежинки, говорила с ними тихо, мягко, с такой теплотой, о которой Бомгю даже не подозревал. Когда они всхлипывали от холода, она присела перед ними, глядя в глаза, и утешала их — с такой нежностью, что это причиняло ему боль. И тогда мысль вернулась, но немного изменённая, осторожная, едва слышная. … Может быть, она скажет обо мне что-то хорошее, когда я умру? А когда ночь подошла к концу, когда великий зал опустел и последние скорбящие покинули его, оставив королеву и её самых близких, Бомгю ощутил на себе тяжесть собственной незначительности. Его мать прошла мимо, не удостоив взглядом, руки её были заняты стопкой постельного белья, предназначенного для королевских покоев. Он смотрел, как король Хёнсок обнимал жену, утешающе гладя её по плечу, как их дети прижимались к её юбке, а она, улыбаясь, обнимала их, словно собирая всю семью в одно целое в эти скорбные часы. И тогда мысль изменилась окончательно. Она засела в нём, когда ледяной ветер пробрался в самую его суть, впитываясь в кожу и кости. Будет ли вообще кто-то говорить обо мне? Вопрос больше не был о том, кто вспомнит его добрым словом. Теперь он звучал иначе: вспомнит ли вообще кто-нибудь? Этот незримый мальчик, стоящий на самой грани жизни, наблюдающий, как она разворачивается вокруг, но никогда — для него. Будет ли кто-то горевать по нему? Или его существование, как и его присутствие сейчас, растворится, не оставив следа? Он не знал ответа. Эти осознания обрушились на него, холодные и беспощадные, как северный ветер. Он понял: мир его не видит. Даже женщина, давшая ему жизнь, берегла свою заботу, свою любовь для тех, кто, по её мнению, был достоин. А если его не замечала даже она, то кто вообще увидит? Той зимой, в тишине своего девятилетнего сердца, Бомгю понял, что значит быть одиноким. По-настоящему, невыносимо одиноким. Не тем одиночеством, что приходит, когда рядом никого нет, а тем, что разрастается среди людей, которые тебя не видят. Которым не важно видеть. Этот урок остался с ним навсегда, врезавшись в душу, как мороз, обжигающий обнажённую кожу.

***

С тихим вдохом Бомгю резко сел в постели, капли пота стекали по вискам. Стоило ему закрыть глаза, как перед ним снова встали картины того зимнего дня: ослепительно белый снег, пронизывающий холод, заставляющий тело неметь всего на мгновение. Почему я думаю об этом именно сейчас? — мелькнуло в голове, пока он медленно подносил руку к груди, ощущая, как сбивчиво бьётся сердце. Покачав головой, омега встал и направился к небольшому столу в своих покоях. Комната, где он жил, обычно предназначались для гостей низшего ранга, но так как оно находились близко к покоям принца, он теперь живёт в нем. Это, безусловно, было улучшением по сравнению с тонким матрасом, на котором он привык спать. Здесь полы были с подогревом, кровать — мягкой, набитой перьями, а в углу стояло настоящее зеркало, а не его старая, проржавевшая чаша, к которой он когда-то привязался. Сев за стол, Бомгю уставился в своё отражение. Сквозь бумажные ставни пробивался мягкий утренний свет, освещая комнату. Света было немного, но его хватало, чтобы разглядеть себя: чёткие линии подбородка, румяные щёки, пухлые губы… Каштановые волосы отросли, теперь они едва касались ушей. — Может, мне немного подстричься? — пробормотал он, касаясь кончиков прядей. Перед глазами всплыли отрывки из прошлого, где один конкретный альфа раз за разом требовал, чтобы он коротко остриг волосы. Губы Бомгю тут же искривились в раздражённой гримасе. Нет, не буду стричь, — подумал он упрямо. Прошло пять дней с тех пор, как он в последний раз видел наследного принца, и октябрь встретил страну во всей ее красоте. Деревья во дворце уже окрасились в багряные, жёлтые и оранжевые оттенки, листья кружились в воздухе, уносимые ветром, и осень по-настоящему наступает. И все эти дни Бомгю чувствовал себя так, будто просто ждёт своего наказания. Если бы на его месте был кто-то другой, обычный слуга, он бы униженно молил о прощении, ссылаясь на слабое здоровье, лишь бы избежать гнева королевской семьи. Но Бомгю… Впервые в жизни он так отчётливо чувствовал правоту своих слов, что не собирался вымолвить даже простого «простите». Потому что он сказал правду: он скорее умрёт, чем снова станет слугой наследного принца. Он понимал, насколько радикальной была эта мысль. Если бы он рассказал о своих чувствах Накён или леди Чанми, они бы его не поняли. Они — преданные слуги, знающие своё место, не строящие лишних ожиданий. Но они не жили той жизнью, которую прожил он. Они не познали столь жёсткое отторжение от мира и его людей. Бомгю осознавал своё положение в этом мире с самого раннего детства. Он научился принимать его, мириться с ним, терпеть его жестокость. И, каким бы извращённым это ни казалось, сам факт того, что у него были определённые рамки, определённые ожидания, хоть как-то удерживал его на плаву. В его жизни не оставалось места ни для чего другого. Ни для любви. Ни для свободы. Ни для надежды. Но Ёнджун… Ёнджун изменил всё. На один короткий миг он позволил себе поверить, что кому-то не всё равно. Что его защитят. Ёнджун показал ему вес герба на своей форме, символ дома Чхве, дал крохотное пространство для надежды. А надежда — это опасная штука. Когда её дают тому, кто никогда не был к ней допущен, это может привести лишь к разочарованию. Бомгю всё ещё не мог этого осознать. Последние несколько дней он думал только об этом. Стоило ему закрыть глаза, как перед ним всплывал образ разъярённого альфы, сдерживающего столько слов, столько эмоций. Он знал, что у Ёнджуна были свои причины вести себя так, менять своё отношение, лгать так, как он это делал. Но он также знал, что принц никогда не объяснит этих причин, даже если он будет умолять его на коленях. И было унизительно думать об этом, потому что, если смотреть правде в глаза, принц ничего ему не должен. Поэтому за последние несколько дней Бомгю выбрал бездействие. Вместо того чтобы искать ответы, он просто… ничего не делал. Если бы он пошёл к принцу, это выглядело бы жалко и отчаянно, а показывать свою слабость он не собирался. Так что он избегал его, словно чумы, бросив все обязанности. Бомгю окончательно потерял надежду и устал. До боли устал. От своей жизни, от того, как с ним обращаются, от одиночества, которое не оставляет его. Смерть была бы добрее ко мне, чем когда-либо была жизнь, — эта мысль преследовала его, вплетаясь в каждое движение. И именно об этом он думает, вглядываясь в своё отражение. Красивое лицо, — сказал лорд Джэюн. Да и многие другие говорили то же самое. Может быть, это правда. Хотя он и не знал наверняка. Всё, что он видел в зеркале, — человека, которого не узнаёт. Человека, которым не хочет быть. Лицо, смотрящее на него, было пустым. Лишённым тепла, лишённым света. Он наклонился ближе, словно пытаясь найти хоть что-то, что помогло бы ему разглядеть того, кем он хотел бы стать. Того, кто, несмотря ни на что, всё ещё верит, что его могут любить. Но там не было ничего. Бомгю опустил голову и закрыл глаза ладонями, а грудь сжималось. Это чувство душило его, медленно пожирая изнутри. Он снова посмотрел на своё отражение и, склонив голову, как будто насмешливо спросил себя: Красивое лицо… и какую пользу оно мне принесло? Ёнджун заставил его поверить, пусть всего на мгновение, что кто-то мог бы о нём заботиться. Что он сам мог бы заботиться. Но даже это ускользнуло. И, как бы ему ни хотелось ненавидеть за это принца, большая часть его ненавидела самого себя. За то, что надеялся. За то, что хотел того, чего с самого начала не мог получить. И, продолжая смотреть в зеркало, он чувствовал что-то ещё, не менее болезненное. Не к Ёнджуну. Не к миру. А к самому себе. За то, что часть его всё ещё цепляется за надежду. Всё ещё мечтает о доброте. Всё ещё жаждет любви. Надежда — жестокая, безжалостная вещь. Она отказывается исчезнуть, как бы он этого ни хотел. Резко отстранившись от зеркала, Бомгю почувствовал, как сердце гулко ударилось о рёбра. Его кулаки сжались. Я устал. Потому что в самой сути всего, в корне корня, Бомгю просто хотел, чтобы кто-то заботился о нём. И он ненавидел себя за это. Так же, как ненавидел Ёнджуна за то, что он позволил этой глупой надежде зародиться. И за то, что он же позволил ей умереть.

***

Утренняя заря висела низко в небе, осенний холод всё ещё цеплялся за воздух, пока Бомгю брёл через двор. Руки онемели, несмотря на тонкую ткань, покрывавшую их, и он поправил край своего поношенного чогори, пытаясь хоть немного защититься от ветра. Дни сливались воедино, и хотя обязанности слуги занимали его время, пустота внутри продолжала грызть его, так же как и тогда, когда он был личным слугой принца. Он избегал не только принца — он избегал всех. Бомгю проводил дни за любой работой, которая не требовала его присутствия рядом с Ёнджуном: помогал в садах, выполнял поручения на королевских землях — занимался чем угодно, лишь бы не сталкиваться с ним. Сегодня он решил очистить склад — помещение, спрятанное на самом дальнем краю дворца наследного принца. С каждым шагом в воздухе поднималась пыль, а сквозь трещины в деревянных стенах пробивался слабый солнечный свет. Он работал часами: пальцы стерлись до красноты от грубых досок, спина горела от боли, плечи ныли. Но даже это было лучше, чем находиться в удушающей тяжести дворца. Бомгю думал, что находится здесь один, пока не услышал приглушённые шаги за спиной. Обернувшись, он застыл. Леди Чанми стояла в дверном проёме, её силуэт выделялся на фоне мягкого солнечного света, пробивающегося сквозь щели. Её лицо оставалось непроницаемым, как и всегда, но в тёмных глазах читалось нечто, что заставило Бомгю напрячься. — Бомгю, — её голос заполнил маленькое пространство, — ты правда думал, что сможешь меня вечно избегать? Он поспешно отложил тряпку в сторону. — Простите, моя госпожа, — тихо произнёс он, склоняя голову в поклоне. Когда он выпрямился, то не осмелился взглянуть ей в глаза. Он ждал этого разговора. Боялся его. Избегал не только всех, но особенно её. Потому что в её присутствии чувствовал стыд. Леди Чанми была умной женщиной. Ей не нужно было расспрашивать или делать догадки — она уже всё знала. Она всегда понимала этот мир глубже, чем кто-либо. И Бомгю знал, что она пришла напомнить ему о последствиях. О его дерзости. И от этого становилось только больнее, потому что он действительно уважал её. И разочаровать её было почти так же мучительно, как разочароваться в самом себе. Он услышал, как она тяжело вздохнула. — Я не стану ходить вокруг да около. Ты знаешь, зачем я здесь. Ты понимаешь, что с тобой будет? — её голос не звучал осуждающе, но слова всё равно пронзили его. — Ты понимаешь, что за свою халатность перед наследным принцем и домом Чхве… Бомгю сжал челюсть. — Да, понимаю, — коротко ответил он. — Тогда ты также понимаешь, что будешь казнён. — она сделала шаг вперёд, не сводя с него глаз. — Ты умрёшь, Бомгю. И всё же продолжаешь работать, не делая ничего, чтобы изменить свою судьбу. Губы Бомгю приоткрылись, но ни один звук не сорвался с них. Что он мог сказать? Что приветствует это? Что он устал, до невыносимости устал, настолько, что мысль о смерти его уже не пугала? Он отвёл взгляд, стиснув руки в кулаки. — Я знаю, — наконец выдавил он, голос его дрогнул. — Я понимаю последствия своих поступков и готов принять их. Чанми долго молчала, глядя на него, и воздух между ними густел от напряжения. Часть его хотела верить, что за последние недели она успела к нему привязаться, но теперь он в этом сомневался. Как она могла его любить? Как она могла, когда он провалил свои обязанности, отверг всё, чему она его учила? Но неожиданно её выражение смягчилось, хоть и голос остался твёрдым. — Знаешь, почему я испугалась, когда услышала, что тебя назначили личным слугой принца? — Потому что… я омега? — Бомгю осторожно произнёс слова, вспоминая их первый разговор, когда он только ступил на эту землю. Она покачала головой. — Нет, дело никогда не было в этом, — призналась она. — И не в том, что ты незаконнорождённый, или в том, что говорят о тебе и твоём происхождении. — Тогда… почему вы боялись, моя госпожа? — его голос прозвучал почти слишком тихо. Он заметил, как леди Чанми на мгновение замешкалась. И почему-то это его огорчило. Он устал видеть, как люди прикусывают язык, прячут от него правду. Но затем она произнесла слова, которые он никогда не ожидал услышать. — Я боялась из-за твоей матери. Его голова резко поднялась, сердце болезненно сжалось в груди. — Моей… матери? — эхом повторил он, едва шевеля губами. Леди Чанми сделала ещё один шаг вперёд, не отводя от него взгляда. — Да, твоей матери и моей бывшей коллеги, Чхве Хеджон. Бомгю проигнорировал тугой узел в груди от звука её имени. От фамилии, которую королева даровала ей, но не ему. — Я всю жизнь наблюдаю за теми, кто живёт в этих дворцах, — продолжила Чанми. — Это мой долг как королевской воспитательницы — знать людей и их натуру. И твоя мать… Она замолчала, будто эта тема тревожила её, будто она тщательно взвешивала слова. — Не думай ни на секунду, что я не замечала, как она относилась к тебе, своему единственному ребёнку. Мир под ногами Бомгю пошатнулся. Никто и никогда не говорил о его матери так открыто. Её пренебрежение было раной, которую он нёс всю жизнь, бременем, о котором он даже не смел думать, и теперь, когда оно было названо вслух, боль разлилась по телу, пронзительная и невыносимая. — Я всю жизнь заботилась о детях, и я слишком хорошо знаю, что никто не может вынести подобное обращение и остаться невредимым, — продолжила она. — И, как бы грубо это ни звучало, зная твоё прошлое с принцем, я боялась, что ты не сможешь достойно служить ему. Бомгю отчаянно пытался подобрать слова, но мысли путались. — Я… — его голос застрял в горле. — Я не знаю, что сказать, моя госпожа. Потому что что можно сказать человеку, который изначально не верил в тебя? Которого ты уже разочаровал? Её слова впились в него, каждый слог оседал тяжестью в груди. Он смотрел на неё, сдавленный ком застрял в горле, сердце ломило от слишком многих эмоций, которые он не мог разобрать. Леди Чанми смягчилась ещё больше, заметив его внутренний конфликт. — Не пойми меня неправильно, — сказала она, — я знаю, что ты пережил больше, чем многие. И, даже если ты не веришь в это, я видела, какой силой нужно обладать, чтобы нести такое бремя. Бомгю быстро заморгал, отчаянно пытаясь прогнать размывающийся от влаги взгляд. Ему хотелось сбежать. От этой темы. От этого разговора. Никто и никогда не говорил с ним так прямо, никто никогда не признавал его боль. — И несмотря на мои прошлые заблуждения, мои предубеждения против твоей матери… — она ненадолго замолчала, и голос её смягчился до такой степени, что Бомгю не знал, как на это реагировать. — …Я поняла, что ты не просто выдающийся слуга, но и то, что я беспокоюсь за тебя. Её слова обрушились на него, словно морская волна, выбивая почву из-под ног. Дыхание сбилось, грудь сжалась от боли, к которой он уже привык. Как отвечать на доброту, если она кажется более чуждой, чем жестокость? — Вы… беспокоитесь за меня? — эхом повторил он, будто боялся, что, сказав это слишком громко, разрушит хрупкую истину её слов. Он поднял взгляд и посмотрел в лицо леди Чанми, пытаясь найти в её глазах хоть намёк на неискренность, но не нашёл ничего, кроме тёплой, тихой заботы. — Как я могу не беспокоиться? Он с трудом сглотнул, горло жгло. — Я… — голос его дрогнул, и он отвёл взгляд, стыдясь влаги, набежавшей на глаза. — Я не знаю, что сказать. Леди Чанми внимательно наблюдала за ним. — Тогда ничего не говори, — её голос стал почти материнским. — Но послушай меня, Бомгю. Есть кое-что, что ты должен сделать. Он настороженно поднял голову, тело инстинктивно напряглось в ожидании её просьбы. — Ты должен пойти к наследному принцу, — в её голосе появилась настойчивость. — Ты должен извиниться, Бомгю. Ради себя, если не ради него. Проглоти свою гордость, прими последствия и попробуй загладить вину. Это единственный выход. Сердце Бомгю болезненно сжалось, и он тут же покачал головой. — Нет, — прошептал он твёрдо. — Я не могу. — Ты должен, — её голос стал твёрже, властнее, чем когда-либо. — Ты разве не понимаешь, что твоя жизнь сейчас висит на волоске? — Я всё прекрасно понимаю, но уже слишком поздно. Какой смысл в извинениях сейчас? Они ничего не изменят. Леди Чанми плотно сжала губы, во взгляде мелькнуло раздражение. — Ты говоришь так, будто не можешь быть прощён. Ты действительно веришь, что принц настолько упрям, что неспособен на прощение? Или же… ты просто боишься встретиться с ним лицом к лицу? Бомгю вздрогнул от её слов. — Я его не боюсь, — возразил он, но голос его стал тише, мягче. — Вы же знаете, как я устал, моя госпожа… Если смерть — моя участь, пусть так и будет. По крайней мере, это будет конец всему. Вновь повисло молчание. Он рад, что она — бета. Будь она альфой или омегой, она бы почувствовала его запах, пропитанный болью, усталостью, разочарованием. И он заметил, как её плечи опустились, будто его слова осели на ней такой же тяжестью, с какой они давили на него самого. — Бомгю, — тихо сказала она, почти умоляюще. — Я не могу притворяться, будто знаю всю глубину твоих страданий. Но я знаю одно: несмотря ни на что, ты всё ещё стоишь. И это не признак трусости. Это признак того, что у тебя есть шанс. Даже если ты сам этого не видишь. — У меня нет шанса, — выдохнул он, игнорируя, как её слова задели что-то глубоко внутри. — Если я пойду к нему сейчас, это только докажет, насколько я жалок. Леди Чанми долго молча смотрела на него, прежде чем наконец заговорить. — Если ты сейчас сдашься, ты сам обрекаешь себя на судьбу, которой больше всего боишься. Быть забытым. Её слова отозвались в нём гулким эхом, и на мгновение у него появилось желание поверить ей. Надежда. Но тяжесть сомнений и отчаяния раздавила её почти мгновенно. Он опустил голову. — Я ценю ваши слова, моя госпожа. Вы слишком добры ко мне. — он поднял взгляд, встречаясь с её глазами. — Но я не могу сделать того, о чём вы просите. Я уже сделал свой выбор. Леди Чанми вздохнула, звук её дыхания был тяжёлым, наполненным отчаянием и смирением. — Как пожелаешь, — сказала она тихо. В её голосе не было ни гнева, ни разочарования. Только печаль. Она отвернулась и вышла из хранилища, оставив Бомгю одного, стоять в пустом, пыльном помещении, глядя на место, где она только что была. Её слова всё ещё звучали у него в голове. Его спина ныла, пальцы горели, холодный ветер пронизывал насквозь, но он не обращал внимания. Нет, не после такого разговора. Кажется, в последнее время у него были только разговоры, терзающие его разум. Её голос всё ещё звучал в его голове: «В следующий раз, когда я увижу тебя, надеюсь, это не будет на твоей казни». Слишком яркий образ всплыл перед глазами — он стоит перед дворцом с опущенной головой, а вокруг, подобно стервятникам, кружат шёпоты придворных. Он сглотнул, чувствуя, как металлический привкус смерти подкрадывается к его языку. Перевёл взгляд на крошечное окно в другом конце комнаты, где солнце медленно скрывалось за горизонтом. Закат был красивым, почти издевательским напоминанием о том, что мир продолжает двигаться вперёд, даже если он сам застрял в своей боли. «Что лучше для тебя», — сказала она. Как она может знать? Как кто-то вообще может знать, что для него лучше, если он сам этого не знает? Её доброта, её редкая, почти болезненная теплота, её уверенность в том, что у него ещё есть шанс… всё это казалось жестокой насмешкой. Забота всегда приходила не вовремя. Где она была, когда он был ребёнком, отчаянно жаждущим ласкового взгляда матери? Где она была, когда его поставили на службу принцу, который его ненавидел? Бомгю зажмурился и выдохнул прерывисто. Глубоко внутри, под всей этой горечью, жила предательская мысль: А что, если она права? Если в словах леди Чанми была хотя бы доля истины… то, возможно, он сдался слишком рано. Возможно, у него действительно был шанс вернуть свою жизнь, но эта мысль пугала его куда больше, чем обречённость. Он горько усмехнулся. — Шанс, — пробормотал он, ощущая, насколько чуждо и нелепо звучит это слово. Нет. Он не колебался в своих мыслях. Шанса нет, пока его принцем остаётся Ёнджун. Минуты тянулись, воздух в комнате становился холоднее, а солнце окончательно скрылось за горизонтом. А вскоре он снова занялся тем, что у него получалось лучше всего — просто существовал. Следующие несколько дней прошли в таком же тумане. Каждый момент сливался с другим, а мысли не оставляли его в покое. Он выполнял свои обязанности, хотя руки дрожали всё чаще. По вечерам Бомгю сидел в комнатах для слуг, уставившись в потёртый деревянный стол перед собой. Остальные слуги держались от него подальше, замолкали, стоило ему приблизиться. Но теперь это уже не причиняло ему боль. Теперь это было неизбежно. Даже леди Чанми и Накён больше не искали его. Но больше всего его мысли возвращались к королеве Ынён, женщине, которую он считал своей второй матерью. Стоило ему закрыть глаза, как перед ним вставала её мягкая улыбка, лёгкий наклон головы, когда она слушала. Она всегда слушала, по-настоящему. Она была единственным утешением в мире, который редко проявлял к нему доброту. Она не видела в нём просто слугу. Не видела в нём просто омегу. Что она сделает, когда узнает? Будет ли защищать его? Позволят ли ей вообще? Бомгю слишком хорошо знал, как устроена политика дворца; даже влияние королевы имело пределы, особенно в делах о государственной измене. Но мысль о том, что он разочарует её, пронзала его, больнее любого приговора. А потом была его мать. Он думал о ней тоже. Порой, по утрам, у него возникало желание пойти в лазарет, увидеть её, поговорить, но он так и не решался. В глубине души он знал, что ей всё равно. Она не станет оплакивать его. Нет, она просто посчитает его смерть позором. Ночами, лёжа на матрасе, набитом перьями, Бомгю не мог найти покоя. Тишина дворца давила, усиливая хаос в голове. Каждый шаг казался шагом к смерти, петля на шее затягивалась с каждым днём. С того вечера прошло несколько дней, и мысль о собственной гибели становилась лишь отчетливее. Это была не паника, а глухое смирение. Он снова и снова прокручивал слова леди Чанми, разбирая их на части. За это тебя казнят, — сказала она так же спокойно, как если бы говорила о погоде. И он знал, что это правда. Тот, кто ослушается королевской воли или откажется от своих обязанностей, совершает измену. Его смерть — не вопрос вероятности, а лишь вопрос времени. На восьмой день звуки вокруг стали невыносимо громкими: шорох метлы по полу, звон посуды на кухне, приглушённые разговоры в коридорах. Жизнь шла своим чередом, а он не знал, где и когда закончится его. Зимой, одиннадцать лет назад, он задал себе вопрос: Кто скажет обо мне добрые слова, когда я умру? Теперь он знал ответ. Он пришёл не сразу, а медленно, годами, пока не осел камнем в груди, тяжёлым и неизменным. Никто не будет скорбеть о нём. Никто не вспомнит его жизнь, борьбу, которую он вёл в мире, желавшем сломить его. Не будет ни пышных похорон, ни голосов, произносящих его имя с уважением. Его смерть станет просто очередным днём. И Бомгю жил дальше, зная это. Каждый вечер, лёжа на матрасе, он смотрел в потолок и вспоминал ту зиму. Он помнил заснеженные поля, свет фонарей, голоса, вспоминавшие человека, прожившего достойную жизнь. И себя, стоящего в стороне — маленького мальчика с широко раскрытыми глазами и глухой тоской, которую он ещё не понимал. Теперь он понимал. И это жгло. Но вопрос изменился: Скажет ли обо мне хоть кто-то? Теперь он знал ответ.  Нет. И это, как он понял, было уместно.

***

На двенадцатый день с момента, когда всё рухнуло, случилось неожиданное. На календаре было указано 8 октября, и день начался, как любой другой. Утренний воздух был свеж после ночного дождя, осень оставляла свой прохладный след в лёгких порывах ветра. Бомгю поднялся вместе с солнцем, чтобы приступить к своим обязанностям. Он избегал определённых частей дворца — залы, ведущие в покои принца, теперь были запретной территорией. Официального приказа не было, но Бомгю знал, что не стоит испытывать судьбу. Часы текли, солнечный свет медленно скользил по королевским дворам, и к позднему полудню, закончив последние поручения, он направился в свою комнату. Внутри воздух был затхлым, наполненным запахом сырого дерева, мёда и лёгкими нотами апельсина. Бомгю толкнул дверь, шагнул внутрь и начал снимать верхний слой чогори, готовясь к быстрой ванне. Его мысли были сосредоточены на тёплой воде, которую предстояло принести из кухни, но вдруг по позвоночнику пробежал ледяной озноб, а инстинкты напряглись — словно за ним наблюдали. В следующее мгновение его ноздри уловили знакомый запах корицы, смешанной с кедром, жгучий и проникающий внутрь. А затем он увидел его. Ёнджуна. Тот сидел на краю единственного стула у небольшого, потёртого временем стола, опираясь локтем на поверхность и внимательно глядя на Бомгю. Сквозь узкие проёмы окон пробивался тёплый свет заходящего солнца, и лицо Ёнджуна напоминало ожившую картину: чёткие линии подбородка, напряжённые плечи, вихрь эмоций в тёмных глазах. Бомгю замер в дверях, его чогори беспомощно повисло в ослабевших пальцах. Ни один из них не проронил ни слова. Тишина натянулась между ними, как струна, готовая лопнуть. Альфа заговорил первым. Его голос был низким, ровным, но с едва заметной остротой, от которой у Бомгю сжался живот. — Я давно хотел с тобой поговорить, Бомгю. То, как он произнёс его имя, пронзило Бомгю, словно лезвие. Ткань выскользнула из его рук и бесшумно упала на пол. Он не смог ответить. Только смотрел на Ёнджуна, на его неумолимый, тяжёлый взгляд, пронзающий насквозь. Бомгю чувствовал себя так, словно стоял на краю пропасти, а земля под ногами медленно осыпалась. А Ёнджун был тем, кто держал верёвку.

***

Бомгю не всегда ненавидел Ёнджуна. Нет, был очень короткий момент, когда принц был с ним добр. Это произошло в тот самый день, когда они впервые встретились. Весенним днём, когда воздух был наполнен ароматом цветущей сакуры, а лепестки неспешно кружились по дворцовым дворам. Бомгю было семь лет. Его маленькие руки с трудом удерживали слишком большую для него метлу — его отправили подметать двор, где часто играли дети королевы. Он никогда раньше не видел принца вблизи, и это не имело для него значение. Они были недосягаемы. Неприкосновенны. Ёнджун, старше него всего на два года, был окружён слоями этикета и невидимыми границами, что отделяли королевскую кровь от слуг. Но в тот день Ёнджун вышел из павильона, словно сошёл со страниц старых историй, что рассказывали служанки. Чёрные волосы, уже тогда слишком длинные для такого юного лица, обрамляли его необычайно выразительные черты. Вышитые золотыми драконами одежды переливались на солнце. Бомгю замер, метла зависла в воздухе. Их взгляды встретились, и он помнит этот момент до мельчайшей детали — как молодой принц смотрел на него, пронзительно, будто видел его насквозь. В тот день Бомгю впервые понял, что у Ёнджуна был дар — делать каждое мгновение напряжённым. — Ты пропустил, — сказал Ёнджун с уверенностью человека, который никогда не ошибался. Маленький омега вспыхнул, кончики ушей запылали. Он пробормотал извинение и с удвоенной яростью принялся подметать то самое пятно, на которое указал принц. Но потом Ёнджун рассмеялся. Это был чистый, беззаботный смех, словно мелодия, и Бомгю оказался застигнут врасплох теплотой его голоса. Когда он вновь поднял взгляд, принц уже сидел рядом, на корточках, с лукавой улыбкой, играя пальцами с упавшим лепестком сакуры. — Не нужно так стараться, — сказал он с лёгким весельем. — Завтра они всё равно упадут снова. Младший моргнул, не зная, что ответить. С ним никогда не говорили так. Все вокруг были строгими, сосредоточенными на работе, но Ёнджун… он будто жил в другом мире. В мире, где правила, управляющие жизнью Бомгю, просто не существовали. — Как твоё имя? — спросил старший. Ему было всего девять лет, но в его голосе уже звучало нечто величественное, чего Бомгю никогда прежде не слышал. — Б-Бомгю, мой принц, — запинаясь, выдавил он, кланяясь так низко, что едва не потерял равновесие. Ёнджун слегка склонил голову, его глаза чуть сузились. — Ты… сын леди Хеджон, верно? — Да, мой принц, — кивнул он, чувствуя, как его щёки запылали от взгляда, что задержался на нём дольше, чем следовало. Мир замер. Всего на мгновение, но замер. А потом Ёнджун подошёл к дереву, протянул руку и сорвал с ветки один-единственный цветок. Лепестки казались мягкими, почти светящимися на его кончиках пальцев. Он повернулся к Бомгю, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на застенчивость. — Это тебе, Бомгю, — тихо произнёс он, протягивая цветок. Бомгю остолбенел. Он аккуратно взял его, маленькими пальцами обхватив хрупкий стебелёк, но не знал, что делать дальше — поблагодарить или просто сбежать. Он не понимал, что всё это значит. Такое неожиданное проявление теплоты со стороны принца казалось ему чуждым, неправильным, не вписывающимся в ту картину, к которой он привык. Ёнджун лишь снова улыбнулся, его звонкий смех разлетелся по двору, и, не сказав больше ни слова, он повернулся и ушёл. Но Бомгю никогда не забыл этот момент — мгновение, когда принц посмотрел на него с чем-то, похожим на доброту. Это было чем-то невозможным в мире, где всё остальное было холодным и жестоким. Но что произошло потом — вот чего Бомгю никак не мог понять. Ёнджун, тот самый мальчик, что протянул ему цветок и смеялся так искренне, стал совсем другим. Со временем его доброта угасла, уступив место язвительным замечаниям, злым насмешкам и режущему, ледяному острию того, кто научился пользоваться своей властью. Годы шли, особенно после того, как они прошли презентацию, и принц становился всё беспощаднее.  Бомгю не понимал, почему Ёнджун — или кто-либо — мог вести себя так. Но за последние дни он начал замечать закономерность. Это было иронично. Мальчик, который когда-то дарил ему цветок, исчез, а вместе с ним ушло и то тепло, что он дарил. Точно так же, как сорванные цветы быстро вянут. Ёнджун всегда показывал проблески нежности в тихие моменты, только для того, чтобы тут же обрушить на него холод, когда это имело значение. И Бомгю не мог этого понять. Но ведь это и был Ёнджун, не так ли? И теперь, стоя с ним в одной комнате, Бомгю знал одно: как бы ни сложились обстоятельства, старший никогда не изменится. Он не изменялся прежде — и не изменится сейчас.

***

Тишина между ними была удушающей, и Бомгю казалось, что он едва может дышать. Ёнджун оставался сидеть, не отводя взгляда, устойчивый и давящий, словно мог прижать Бомгю к полу одним лишь взглядом. Бомгю отвернулся. Он не мог выдержать этого, не смел встретиться с глазами альфы — не с той обнажённой, неприкрытой интенсивностью, что исходила от него, не с тем ароматом кедра и корицы, который витал в воздухе, словно дым. — Я думал о твоих словах, — заговорил Ёнджун, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Думал об этом уже несколько дней. Бомгю сглотнул, его горло пересохло, будто он глотнул песка. Он не ответил, не осмелился ни пошевелиться, ни поднять глаза. Эти короткие, простые слова вызвали в нём непроизвольную дрожь, потому что он не знал, чего ждать от этого разговора. — Ты был прав, — спустя мгновение произнёс старший. — Я тебя не понимаю… На самом деле, я почти ничего о тебе не знаю. И ты не знаешь меня. Чем больше я думаю об этом, тем больше понимаю, что именно в этом и заключается наша проблема. Бомгю напряг плечи, стараясь держать дистанцию. Но он не ожидал этого. Признания. Он осознал это давным-давно — что их различия, их незнание друг друга изначально обрекли их. Но услышать эти слова из уст принца было… странно. Почти неправдоподобно. Несмотря на это, он всё равно не посмотрел на него. Его взгляд упрямо оставался прикован к выцветшему дереву на полу. — Я — наследный принц, — продолжил Ёнджун, и в его голосе слышалась безоговорочная убеждённость. — Моя обязанность — соблюдать законы этого королевства, наказывать тех, кто преступает границы дозволенного. А ты, как никто другой, дал мне достаточно причин заставить тебя наказать. У Бомгю перехватило дыхание, сердце болезненно сжалось в груди. Вот оно. Подтверждение всему, что он и так ожидал. Смерть, что звала его к себе, напевала ему свою сладкую песню, приближаясь с каждым днём, — вот она, наконец, наступила. Ёнджун готовился вынести ему приговор. Приговор, который он, возможно, давно заслужил. Он знал, что это случится. Но не мог отрицать укол страха, пронзивший его при осознании, что это теперь реальность. — Но я… — принц запнулся, будто слова застряли у него в горле. Затем резко выдохнул. — Я не могу заставить себя это сделать. Бомгю резко поднял голову, его тёмные глаза расширились от шока. На мгновение комната стала невыносимо маленькой, тесной, будто воздух в ней исчез, и прежде чем он успел сдержаться, из его губ вырвались слова, полные смятения. — Тогда зачем вы здесь, Ваше Величество? — его голос был тихим, но в словах сквозила едва скрытая горечь. — Чего вы от меня хотите? Я думал, я уже дал вам понять… — Я хочу стать лучше. Ёнджун перебил его так твёрдо, что младший тут же замолчал. Четыре слова. Четыре слова, которые он никогда бы не подумал услышать от принца. И в этот момент альфа поднялся, сократив расстояние между ними двумя шагами. Его голос был сдержанным, почти напряжённым, словно он никогда раньше не выкладывал свои чувства так открыто. — Я хочу… понять тебя и изменить то, что между нами. Бомгю вздрогнул, его маска непоколебимости на мгновение дала трещину, но он тут же отвёл взгляд. Он знал, что убежать ему некуда, поэтому просто отвернулся. — Вы зря теряете время, — ответил он жёстко. — Мне не нужна ни ваша жалость, ни ваше чувство вины, Ваше Величество. И вдруг он почувствовал тепло, исходящее от альфы, ощутил, как запах корицы и кедра накрыл его с головой, опьяняющий, удушающий. Тишина между ними стала оглушающей. Бомгю поклялся бы, что слышит, как гулко стучит его собственное сердце. Он не поднимал глаз, не позволял себе смотреть на принца, который нарушил его личное пространство, его границы, который стоял перед ним так, словно ждал от него подчинения. — Посмотри на меня, — голос Ёнджуна был мягким, но в нём звучала непререкаемая властность. Бомгю почувствовал, как по его телу пробежала дрожь. Его сердце колотилось так сильно, что отдавалось эхом в ушах. Он едва заметно покачал головой, плечи его напряглись, будто он пытался защитить себя. Его толстый, тёплый чогори всё ещё лежал на полу, а на нём самом осталась лишь тонкая рубашка, спадающая вниз и открывающая горло. И теперь, чувствуя присутствие альфы такого калибра так близко к своей обнажённой коже, ощущая жар, исходящий от него, Бомгю не мог не заметить, как его омега инстинктивно сдался. И он изо всех сил пытался не замечать, как его собственный запах сладко наполнил воздух. — Бомгю. — принц снова произнёс его имя, на этот раз почти шёпотом, будто чувствовал, как изменилась его сладковатая, утончённая аура. — Посмотри на меня. И от этого Бомгю скрутило изнутри. Его имя редко звучало с такой мягкостью, и всё же сейчас оно сорвалось с губ принца, как мольба. Медленно, неуверенно, Бомгю повернул голову, его тёмные глаза встретились с глазами Ёнджуна. В них всегда была эта невыносимая, неугасимая интенсивность, от которой перехватывало дыхание, но в этот раз Бомгю чувствовал себя полностью обнажённым. Все его защиты, все стены, которые он возводил годами, рушились в один миг. Ёнджун сделал ещё шаг ближе, его взгляд опустился к ключице омеги, и Бомгю заметил, как альфа сглотнул. Пространство между ними сократилось до почти ничтожного, и Бомгю знал, что его собственный запах — мёд и цветущие апельсиновые деревья — теперь полностью окружил принца, окутал его, наполнив воздух насыщенной сладостью. И тогда он увидел, как Ёнджун медленно отступил назад. — Как твой принц, позволь мне… стать лучше для тебя, — его голос был сдержанным, но слегка дрогнул, почти неразличимо. — Это меньшее, чего ты заслуживаешь. И почему-то эти слова вызвали во Бомгю ярость. Всё в нём завращалось, сжалось от злости, скрытой под тонким слоем самообладания. Почему он не понимает намёков? Почему просто не оставит его в покое? Было что-то до боли раздражающее в том, как он обращался с ним — как с чем-то ценным, с чем-то, выходящим за рамки нормы. Почему он вообще так себя ведёт? — Как мой принц, вы должны знать свои обязанности, — резко выплюнул Бомгю. — Так почему бы вам не поступить так, как положено? Накажите меня, казните, если хотите. Я предпочёл бы это, чем продолжать служить вам. Выражение лица Ёнджуна потемнело, челюсть его напряглась. — Ты для меня не просто слуга, — сказал он твёрдо, отказываясь сдаться. Его рука указала на серебряную булавку, поблескивавшую на тёмной ткани чогори, всё ещё лежавшего на полу. — Этот знак, который ты носишь каждый день, доказывает, что ты больше, чем просто это. Глаза Бомгю метнулись к булавке, и что-то в нём сломалось. Резко шагнув вперёд, он выхватил её из ткани, пальцы сжались вокруг холодного металла. И теперь он держал её между ними, как свидетельство чего-то, что он больше не хотел принимать. — Тогда заберите её. — голос Бомгю дрожал от ярости — и чего-то ещё, чего он отказывался называть. — Заберите. Глаза принца сузились, его самообладание дало трещину, когда он уставился на булавку в протянутой руке омеги. Тишина, казалось, сгустилась, став осязаемой, прерываемая лишь гулом ветра за окнами. Бомгю тяжело дышал, его грудь вздымалась, когда он осознал, что только что сделал. Этот жест… Он означал, что он отказывается от своей принадлежности к дому Чхве. Протяжённая пауза ощущалась невыносимой. Неужели он зашёл слишком далеко? Неужели именно в этот момент он пересёк ту черту, за которой не будет точки возврата? Но затем Ёнджун протянул руку и с неожиданной мягкостью сомкнул пальцы на булавке. Он посмотрел на неё, его выражение оставалось непроницаемым. — Я не знал, что делать с тобой, — наконец заговорил он, его голос звучал странно, Бомгю не мог определить, что в нём изменилось. — Я потратил так много времени, ненавидя одно лишь твое присутствие, но твои слова преследовали меня каждую ночь. Его хватка на булавке усилилась, костяшки пальцев побелели. — И я не знаю, почему. — он тяжело выдохнул. — Я чувствую, будто вообще ничего не понимаю, но... — Ёнджун замолчал, сдержанность отразилась в напряжении его шеи, в срывающемся тоне его голоса. — Но что-то подсказывает мне, что я не могу потерять тебя, Бомгю. Не так. Бомгю задержал дыхание, его стены, выстроенные годами, задрожали. Принц медленно опустил руку, сжимая в кулаке булавку. — Я сделаю всё, что потребуется, чтобы исправить это. — его голос звучал твёрдо, но в то же время… по-новому. — Даже если ты не сможешь меня простить, пусть так, мне это не нужно. Просто знай — я не отступлю. Бомгю тяжело дышал, его гнев, вспыхнувший ранее, рассыпался в пыль, уступая место чему-то другому. Смятению. Боли, которую он не мог назвать. — Ты так ведёшь себя с детства, говоришь одно, делаешь другое. А теперь требуешь этого от меня? — он прошептал, но в его голосе слышался надлом. — И всё же ты по-прежнему не объясняешь своего поведения. Как я могу тебе доверять? Ёнджун поднял взгляд, и то, что отразилось в его глазах, заставило у Бомгю скрутиться живот. — Я объясню. Однажды я дам тебе ответы на все вопросы. Но сейчас я прошу лишь об одном — о твоём доверии. Бомгю смотрел на него, его грудь неровно вздымалась, слова принца повисли в воздухе, но сомнения цеплялись за него, как вторая кожа. Доверие? После всего? — А что я получу взамен, если решу довериться вам, Ваше Величество? — спросил он, цепляясь за любой повод поверить. Ёнджун колебался, его губы сжались в тонкую линию. На мгновение казалось, что он вот-вот отступит, но затем он выпрямил плечи и ответил. — Я освобожу тебя. — Бомгю замер. — Когда я стану королём, я сам позабочусь об этом. Ты больше не будешь связан с этим дворцом. Или с этой жизнью. У Бомгю всё внутри оборвалось. Слова принца потрясли его, но он не выдал ни капли эмоций, хотя внутри всё бурлило. Свобода. То, о чём он мечтал всю свою жизнь. — И это должно меня убедить? — усомнился Бомгю, его голос звучал глухо. — Почему я должен верить, что ты не говоришь это просто, чтобы склонить меня на свою сторону? Ёнджун глубоко вдохнул, будто тщательно взвешивая каждое слово. — Потому что я возмещу тебе всё. — его голос был спокоен, но в нём звучала непоколебимая уверенность. — Ты получишь всё, что тебе причитается. Свободу, богатство, землю, если пожелаешь. Ты не покинешь это место с пустыми руками, Бомгю. Бомгю молчал, чувствуя, как сердце гулко стучит в груди. Свобода. Это слово резануло слух, отозвалось глухим эхом где-то внутри. Оно звучало так… нереально. Почти сказочно. Много лет его жизнь была подчинена служению, он никогда не принадлежал самому себе. А теперь принц говорил так, будто всё могло измениться. Но в глубине души что-то яростно шипело: Не верь. — И что ты хочешь от меня взамен? — наконец спросил он. Ёнджун медленно наклонился вперёд, его взгляд оставался неотрывным, пронзительным. — Я хочу, чтобы ты остался.  Омега вздрогнул, его дыхание сбилось, а грудь сдавило странное чувство, которое он не хотел называть.  — Я хочу, чтобы ты служил мне, но не так, как прежде, а как человек, которому я могу доверять. Просто будь рядом, Бомгю. Младший почувствовал, как его защита начала рушиться. Может ли он довериться Ёнджуну? Принцу, который уже причинял ему боль? Стоит ли рисковать всем ради обещания, которое в любой момент может быть забыто? — А что, если ты передумаешь? — выдохнул он. — Что, если, став королём, ты забудешь об этом обещании? Ёнджун напрягся, его взгляд вспыхнул чем-то неукротимым. В следующее мгновение он поднял руку и, осторожно, но твёрдо, взял Бомгю за подбородок, вынуждая того посмотреть ему в глаза. — Я клянусь тебе, что не нарушу своё слово. Клянусь на своей крови. От прикосновения альфы по телу омеги пробежала дрожь. Он судорожно сглотнул, ощущая, как этот жест — такой тёплый, такой близкий — пробуждает в нём что-то запретное. Чем дольше Ёнджун держал его так, ожидая ответа, тем сильнее накатывала тревога. — Тогда… — прошептал Бомгю, едва слышно. — Я доверюсь вам, Ваше Величество. Надеюсь, что не пожалею об этом. — Ты не пожалеешь. — Ёнджун тут же разжал пальцы, словно осознавая, насколько близко он был. Отступил на шаг, давая пространство. — Я уйду на сегодня, Бомгю. Увидимся утром. С этими словами он развернулся и вышел. А Бомгю остался стоять посреди комнаты, пытаясь осознать, что, чёрт возьми, сейчас произошло. И почему, несмотря на всю осторожность, в глубине души он чувствовал, что это был не просто разговор. Это было начало чего-то другого. Чего-то опасного. Чего-то, от чего он, возможно, уже не сможет сбежать.

***

Следующим утром осенний воздух застыл в тишине, свойственной лишь самым ранним часам дня. Бомгю почти не спал всю ночь. Его тревожило не только предстоящая встреча, но и сам запах принца — тяжёлый, густой, проникающий в каждую щель его комнаты. Он даже открыл маленькое окно, надеясь проветрить помещение, но это, похоже, лишь усугубило ситуацию. В итоге он проснулся намного раньше обычного и просто сидел в своей комнате, чувствуя себя бомбой с запущенным таймером. Это привело его туда, где он был сейчас: перед дверью покоев Ёнджуна. Его рука замерла в воздухе, не решаясь коснуться тяжёлого деревянного полотна. Лёгкий аромат кедра всё ещё цеплялся за него, а слова, сказанные прошлой ночью, вновь и вновь прокручивались в голове. Свобода, — сказал принц. Свобода. Как же жестоко осознавать, что единственный человек, способный даровать ему то, чего он жаждал всю жизнь, — это тот, кого он ненавидит больше всех. Но жизнь устроена именно так. Глубоко вдохнув, Бомгю выпрямился и слегка постучал. — Входи, — раздался голос Ёнджуна. Он осторожно толкнул дверь и вошёл внутрь, тут же задержав взгляд на фигуре принца, лежащего в постели. Комната была залита мягким утренним светом. Воздушные занавеси, спадающие с массивного ложа, создавали размытые силуэты, а ткани, окутывающие кровать, придавали комнате почти нереальную атмосферу. Ёнджун был одет лишь в нижнюю рубашку, которую обычно носили под ханбок. Свободная белая ткань ниспадала с его плеч, завязки были ослаблены, обнажая резкие линии ключиц и очерченный контур груди. Тёмные волосы растрепались, несколько прядей падали на лоб, смягчая его обычно жёсткие черты. Бомгю почувствовал, как дыхание на секунду сбилось. Никогда прежде он не видел альфу в таком виде — таким уязвимым, таким… мягким. Он быстро отвёл взгляд и низко склонился в поклоне. — Ваше Величество. Ёнджун повернулся, его взгляд тут же нашёл Бомгю. На мгновение принц просто изучал его. Без злобы. Без насмешки. Только этот обжигающий, пронизывающий до самого нутра взгляд, от которого младший чувствовал себя будто раскрытым до последней косточки. — Ты рано, — заметил Ёнджун, даже не двинувшись с постели. — Я подумал, что будет лучше не заставлять вас ждать, — ровным тоном ответил Бомгю, хотя его пальцы нервно сжимались у боков. — Каковы будут мои обязанности? Вам нужно отправить письма или разобрать документы? Всё время, что он служил принцу, он скорее был его мальчиком на побегушках, чем полноценным слугой. С Ёнджуном он никогда не выполнял тех же обязанностей, что с королевой Ынён. В какой-то мере это даже нравилось ему, но в то же время это делало его ещё более одиноким. Воспоминания о тех днях оставляли неприятный осадок — время, когда он чувствовал себя никому не нужным, отрезанным от всех. Ёнджун усмехнулся, уголки его губ чуть приподнялись. — Нет, Бомгю, не беспокойся о подобных делах. — он лениво потянулся и добавил. — Ты поможешь мне подготовиться к дню. Бомгю моргнул, застигнутый врасплох. — Подготовить вас? Принц кивнул, поднимаясь с постели и направляясь к сложенному ханбоку, аккуратно разложенному на низком столике. — Раньше этим занимались другие слуги, но теперь я хочу, чтобы помогал ты. Запрос казался простым, но его скрытый смысл словно повис в воздухе, наполняя комнату тяжестью. Это ведь то, что он умеет лучше всего — ухаживать за другими. Удовлетворять их потребности. Одевать их. Купать их. Баловать их. Делать всё, что им требуется. Но мысль о том, чтобы делать это для Ёнджуна, вызывал в нём страх. Если бы он попросил его об этом с самого начала, Бомгю бы не придал этому значения. Но слишком многое произошло между ними, и теперь эта обязанность казалась чем-то большим, чем просто долг. Но он прожил всю жизнь, преодолевая трудности. Он сделает то, что требует принц. Ради своего будущего. Ради свободы. Сделав глубокий вдох, Бомгю шагнул вперёд. Он поднял изящные слои ткани — королевские одежды всегда были богато вышиты и на ощупь походили на жидкий шелк. Подойдя ближе, он увидел, как Ёнджун повернулся к нему спиной. Его плечи были шире, чем у кого-либо, кого он когда-либо видел. Бомгю принялся за работу, привычными движениями закрепляя внутренние слои ханбока. Его пальцы случайно коснулись кожи принца, когда он поправлял ворот, и этот мимолётный контакт заставил его вздрогнуть. Близость между ними вновь напомнила о вчерашнем вечере. Запах кедра и корицы заполнил его чувства, смешиваясь с едва уловимым ароматом собственного тела. Ёнджун оставался неподвижен, но Бомгю не мог не заметить, как напряглись его плечи, как его дыхание стало чуть глубже при каждом новом прикосновении.  Когда он потянулся за внешним халатом, его пальцы слегка дрожали. Он осторожно накинул тяжёлую ткань на плечи принца, шагнув ближе, чтобы завязать пояс. Движение привело их лицом к лицу, и на короткий миг их взгляды встретились. Тот же самый, чертовски пронизывающий взгляд. Ёнджун смотрел так, будто пытался раскопать все его мысли, все эмоции, которые Бомгю так старательно прятал глубоко внутри. — Тебе некомфортно? — внезапно спросил альфа, и Бомгю ощутил его дыхание на своей коже. Он сглотнул, пальцами крепче сжав ткань пояса. — Мне не положено говорить об этом, Ваше Величество. Ёнджун чуть наклонил голову, его голос стал тише. — Теперь положено. Бомгю застыл, сердце бешено колотилось. — Я… не привык к такой близости с вами, Ваше Величество, — признался он, голос едва слышно дрогнул. — Дело не в дискомфорте, просто… Он замолчал, не решаясь произнести то, что вертелось на языке. Это казалось неправильным, почти запретным — признаться, что его омега слишком остро реагирует на присутствие принца. Первые недели во дворце были сущим кошмаром. Он никак не мог привыкнуть к постоянному воздействию альфа-феромонов. Феромоны альфа-женщин тоже были сильными, но запах королевы Ынён всегда приносил спокойствие, в нём было что-то почти материнское. А вот аромат принца… он не успокаивал. Он пускал жар по его венам и разжигал внутри огонь. — Просто что? — Ёнджун слегка склонил голову набок, изучая его взглядом. Они были примерно одного роста, но почему-то Бомгю всё равно казалось, что принц возвышается над ним. Он сжал ткань ещё крепче. — Я уже говорил вам, — пробормотал он, вспоминая тот дождливый день, когда столкнулся с Ёнджуном в его покоях. — Я не привык находиться так близко к… альфам-мужчинам. Бровь принца чуть приподнялась. — И правда так велика разница? — спросил он с лёгким любопытством. — Как омега чувствует себя рядом с альфой-женщиной и альфой-мужчиной? Бомгю задумался. Его никогда не спрашивали об этом. Да он и сам толком не анализировал. Его пальцы ослабили хватку на ткани, взгляд скользнул в сторону, избегая изучающего взгляда Ёнджуна. — В чём-то ощущения схожи, — медленно заговорил он. — Но есть причина, по которой омег традиционно позволяют служить только альфам-женщинам. Дело не только в традиции… это ещё и психологический момент. — Психологический? — в голосе принца послышалась лёгкая нотка скептицизма. — Объясни. Бомгю сглотнул. Ёнджун не сводил с него глаз. — Феромоны альф сами по себе могут выбить из равновесия любого омегу, но присутствие альфы-мужчины, к которому мы не привыкли… оно может быть ещё более… подавляющим. — он на мгновение замолчал, чувствуя, как жар заливает его щеки. — И помимо этого есть ещё… чувство подчин — Он осёкся, осознав, что слишком увлёкся объяснением. Говорить об этом стоило осторожнее. Ёнджун сделал шаг вперёд, его движения были нарочито неторопливыми, но не устрашающими. Запах кедра и корицы усилился, заполняя пространство между ними. — И ты чувствовал это? Со мной? Бомгю напрягся, пульс участился. В памяти всплыли первые недели во дворце — как его запах буквально пропитывал воздух, как он цеплялся к его коже, не давая покоя, пробуждая в теле неясное беспокойство, природу которого он тогда ещё не понимал. — Да, — признался он, голос чуть дрогнул. Он постарался не обращать внимания на то, как уши начали гореть от смущения. — Конечно, чувствовал. На лице Ёнджуна промелькнуло что-то неразборчивое — сожаление? Любопытство? Насмешка? Бомгю не мог сказать наверняка. — А сейчас? — спросил принц, с неподдельным интересом изучая его взглядом. Бомгю поднял глаза, встретился с его взглядом лишь на мгновение, прежде чем снова отвернуться. — Сейчас я привык к этому, но… в любом случае, если бы любой другой омега оказался так близко к вам, ему было бы тяжело, Ваше Величество. Губы принца тронула лёгкая усмешка. — Ну, думаю, я и сам это замечал. Эти слова заставили Бомгю вздрогнуть — намёк был очевиден. Принц и в самом деле славился своими похождениями. А затем Ёнджун задал вопрос, который прозвучал почти неуверенно. — А ты когда-нибудь был так близко с другим альфой-мужчиной, Бомгю? Тишина, последовавшая за этим вопросом, казалась давящей. Бомгю почувствовал, как грудь сжалась, а пальцы снова сжали ткань халата. Он понимал, к чему клонит принц. Ёнджун уже спрашивал его нечто подобное. Тогда, в ночь после королевского совета, его слова были куда грубее. Скажи мне, Бомгю, ты вообще знаешь, каково это — чувствовать прикосновение мужчины? Ты хоть раз знал, что значит быть трахнутым? Воспоминание об этих словах заставило его щеки вспыхнуть. Нет. Он никогда не знал. И, возможно, никогда и не узнает. Но он не был ханжой. Он знал, что такое течки. Знал, что значит жаждать прикосновений, желать тепла, искать утешения в чужих руках. Он слышал рассказы слуг и служанок о первых ночах, о встречах с мужчинами и женщинами разных рангов. Он знал, что всё это собой представляет. Но ему двадцать лет. И за все эти годы он ни разу не испытал этого сам. Бомгю медленно покачал головой, завязывая последний узел на поясе и разглаживая ткань ханбока, чтобы убедиться, что всё сидит идеально. — Нет, Ваше Величество. Вы — первый. Тишина, что воцарилась между ними, не была пустой. Она звенела, будто напряжённая струна, готовая лопнуть. Воздух в комнате, казалось, стал гуще, горячее. Бомгю глубоко вдохнул, отступая назад, чтобы взять головной убор, который должен носить наследный принц. Ёнджун наконец заговорил, голос его был странно задумчивым. — Вот как? Бомгю кивнул, потянувшись к голове принца, чтобы поправить головной убор. Затем, отступив ещё немного, он невольно позволил себе рассмотреть его. Красота принца была почти жестокой, вызывающей, но оттого ещё более притягательной. Он унаследовал лицо королевы — благородное, утончённое, — но телосложение и осанку своего отца. Гены, которыми он был поистине одарён. И затем Ёнджун шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними. Бомгю почувствовал, как сердце грохочет в груди, в ушах раздавался только этот ритм — оглушительный, всепоглощающий. — Тогда мне стоит быть осторожнее, чтобы не перегружать тебя, — тихо произнёс Ёнджун, голос его был мягким, но с едва заметной хрипотцой. — Хотя боюсь, это может оказаться невозможным. Бомгю сглотнул, чувствуя, как в животе скручивается тугой узел. Что принц имел в виду? В такие моменты ему сложно ненавидеть Ёнджуна. Нет, он ощущает что-то другое — что-то, что не поддаётся объяснению. Что-то похожее на ненависть, но с примесью желания, которое его омега не может игнорировать. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Что он мог бы сказать? Но принц поднял руку, легко, но уверенно останавливая его прежде, чем он заговорил. — Не стоит говорить ничего, — голос его прозвучал так, словно он читал мысли Бомгю. Напряжение в воздухе немного спало, но не исчезло вовсе. Ёнджун направился к двери, распахнул её, даже не обернувшись. — Пойдём. У нас впереди много дел.

***

Солнце уже стояло высоко, когда Бомгю последовал за Ёнджуном через дворцовые ворота, их шаги гулко отдавались в каменном дворе. Слуги и стражники поспешно расступались, низко кланяясь принцу, но тот, казалось, даже не замечал их, устремив взгляд вперёд. Он шёл так, словно весь мир подчинялся его воле. Впрочем, так оно и было. Но видеть это так близко всё равно было странно. Это лишь напомнило Бомгю, насколько далеко от него стоит принц. Они из разных миров, их пути никогда не пересекутся. — Держись рядом и не отставай, — твёрдо сказал Ёнджун. — Мы отправляемся в деревню. — В деревню? — переспросил он, будто ослышался. — Да, в Ханьян. Я не настолько оторван от жизни, чтобы не знать, как живут люди за стенами дворца, — слабо усмехнулся принц. — У меня есть дела, и ты пойдёшь со мной. Бомгю молча кивнул, послушно следуя за ним, но не мог отделаться от мысли, что в поведении Ёнджуна было что-то необычное. Улицы Ханьяна в утренние часы всегда были наполнены жизнью. Торговцы наперебой зазывали покупателей, их голоса смешивались с грохотом повозок по булыжникам и редким лаем бродячих собак. И всё же Ёнджун двигался сквозь этот хаос с поразительной лёгкостью. Он вежливо кивал лавочникам, иногда задерживаясь у прилавков, даже перебрасывался парой слов с кем-то, словно был здесь не в первый раз. — Ваше Величество, — неуверенно окликнул его Бомгю, наблюдая, как тот поднял с одного из лотков маленькую деревянную фигурку медведя. Отшлифованные края говорили о мастерстве резчика. — Почему мы здесь? Разве ваши слуги или даже я не могли бы принести всё, что вам нужно? Ёнджун перевернул фигурку в руках, задумчиво разглядывая. — Иногда дело не в том, чтобы получить, а в том, чтобы увидеть. Как я могу править народом, если никогда с ними не встречаюсь? Бомгю замер, поражённый искренностью его слов. Он никогда не ожидал услышать нечто подобное от того, кого привык считать высокомерным и недосягаемым. Чем дальше они углублялись в рыночные улицы, тем больше Бомгю замечал странности в поведении принца. Когда в Ёнджуна случайно врезалась маленькая девочка, отшатнувшись в страхе, осознав, с кем столкнулась, он не оттолкнул её и не осудил, как ожидалось бы от человека его положения. Вместо этого он просто опустился на одно колено и аккуратно стряхнул пыль с её рукавов, мягко улыбнувшись. Бомгю смотрел на него в замешательстве. Это был не тот Ёнджун, которого он знал. Не холодная, властная фигура, чей взгляд был тяжелым, как первый осенний мороз. Перед ним был совсем другой человек. Он всегда догадывался, что эта сторона Ёнджуна существует, но видеть её так близко — совсем другое. И чем больше он наблюдал, тем яснее понимал, что совершенно не знает принца. Он хотел узнать больше. Найти ответы. До сих пор он не понимал, почему тогда Ёнджун его оставил, почему порой был добрым, а порой жестоким, почему говорил загадками. Но он помнил его обещание всё объяснить со временем. Поэтому не стал настаивать. Хоть и хотел. Ближе к полудню, они остановились отдохнуть в чайном доме. Внутри было тепло, воздух был пропитан густым ароматом заваренных в глиняных чайниках листьев. Тихий гул разговоров смешивался с лёгким звоном фарфоровых чашек. Бомгю последовал за Ёнджуном в скромное, но ухоженное заведение, половицы поскрипывали под их шагами, пока они двигались дальше вглубь чайного дома. Хозяйка, женщина средних лет с проницательным взглядом и строгим выражением лица, подняла глаза от стойки, когда они вошли. Она улыбнулась вежливо, но сдержанно, и её взгляд задержался на Бомгю чуть дольше, чем следовало — словно она оценивающе изучала его, подмечая, как ткань ханбока облегает его фигуру, как его волосы выглядят чуть взъерошенными, будто он не принадлежал этому месту. Это не было явным осуждением, но в её взгляде сквозило что-то неприятное, едва уловимое, но горькое. — Наследный принц Ёнджун, — приветствовала она сдержанно-сладким голосом. — Какая редкая честь. Прошу, выбирайте любое место по душе. Сегодня у нас свежезаваренный чай. Предпочтёте жасмин или улун? Ёнджун, совершенно не замечая напряжённости в воздухе, тепло улыбнулся. — Двух жасминовых чашек будет вполне достаточно. Благодарю. Они устроились в небольшом уединённом зале на верхнем этаже. Бомгю сел напротив принца, ощущая, как напряжённо выпрямляется его спина. Он никогда не сидел за одним столом с королевской особой, не пил с ними чай. Но вот он здесь. В комнате царила странная атмосфера — возможно, из-за жара напитка, подумал он. — Ты сегодня молчалив, — заметил Ёнджун, когда на стол подали чай. — Не похоже на тебя. Бомгю поспешно выпрямился, чувствуя, как жар подступает к щекам. — Я… Мне не положено говорить, пока ко мне не обратятся, Ваше Величество. Ёнджун тихо рассмеялся. — И всё же это никогда не останавливало тебя, когда речь заходила о чём-то важном. Бомгю слегка напрягся, но не смог удержаться от лёгкой улыбки, услышав в голосе принца едва заметные нотки поддразнивания. Он ничего не ответил, лишь наблюдал, как тонкие струйки пара поднимаются от чашки. — В этом чайном доме подают лучший жасминовый чай, лучше, чем даже в дворце, — заметил принц, не отрывая взгляда от омеги, неторопливо размешивая ложечкой горячий напиток. — Вы часто сюда приходите? — спросил Бомгю, любуясь нежным голубым узором на фарфоровой чашке. — Каждый раз, когда бываю в Ханьяне, непременно заглядываю сюда, — кивнул Ёнджун, убирая ложечку и делая первый глоток. Бомгю последовал его примеру, поднеся чашку к губам. Вкус жасмина оказался нежным, но насыщенным, даже слаще, чем он ожидал. Он редко позволял себе такие удовольствия, поэтому наслаждался каждым глотком. — Мама на днях снова ворчала из-за моего расписания, — вдруг произнёс Ёнджун, ставя чашку на стол. — И из-за тебя. Интересовалась, как у нас всё проходит. Бомгю удивлённо поднял брови. — Несколько недель назад она говорила со мной о том же. Похоже, ни один из нас не может избежать её расспросов. — Определённо, — усмехнулся принц, уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. — Она не отступит. Хотя, думаю, мне стоит быть благодарным. Вряд ли найдётся кто-то, кто заботится так же сильно, как она. Бомгю невольно улыбнулся, вспомнив королеву. Он скучал по её бесконечным нравоучениям, по её тщательно продуманным распоряжениям, по той материнской заботе, что она проявляла к нему в равной мере. Он скучал по тому, как её голос смягчался даже во время упрёков, по её присутствию, которое служило успокоением в мире, полном боли. — Она прекрасная мать для вас и ваших братьев и сестёр, Ваше Величество, — тихо заметил он, снова делая глоток. Между ними повисло молчание, наполненное негласным пониманием. Возможно, именно королева была причиной того, что они пытались понять друг друга. Она никогда не скрывала, как сильно заботится о Бомгю, как привязана к нему, и то же самое касалось её старшего сына. Именно поэтому Ёнджун вырвал его из рук министра. Именно поэтому Бомгю вставал до рассвета, чтобы служить принцу. Если бы королева узнала об их разногласиях, она, несомненно, расстроилась бы. Но Бомгю никогда бы не осмелился рассказать ей о своей одиночестве и разочаровании. И он не знал, признается ли Ёнджун хоть когда-нибудь в том, что сделал. — Знаешь, — нарушил тишину Ёнджун, — я давно не видел твою мать. Как она? Вопрос застал Бомгю врасплох. Сердце пропустило удар, а прежде чем он успел себя остановить, внезапный поток эмоций сжал грудь. Он поёрзал на месте, сжимая чайную чашку чуть сильнее, чем следовало. Улыбка, которую он изобразил, напоминала скорее маску. — Она… она в порядке, — ответил Бомгю уклончиво, его голос дрогнул ровно настолько, чтобы Ёнджун заметил это. — Я давно не видел её, но, думаю, она такая же, как всегда. Это не совсем ложь, но и не вся правда. Он не видел свою мать уже несколько недель — с той самой ночи, когда она сказала, что он позор для семьи, что ей стыдно быть его матерью. Долгое время Бомгю думал, что никто не знает, как она с ним обращается. Королева точно не знала, как и вся её семья. Никто из них не догадывался, насколько она была жестока. Когда леди Чанми заговорила об этом, это был первый случай, когда кто-то открыто признал её поведение и тем самым подтвердил его чувства. Но даже сейчас ему сложно говорить об этом вслух. — Думаю, мы могли бы найти время, чтобы навестить её. Лазарет не так уж далеко от моего дворца… — начал Ёнджун, но его тут же прервали. — Нет, — Бомгю сказал это слишком резко, а потом поспешно добавил. — Я имею в виду, она не любит гостей, особенно если не была предупреждена заранее. Ёнджун поднял бровь, явно заинтригованный. — Но наверняка она хотела бы увидеть своего единственного сына, — заметил он так, словно не мог представить, что кто-то не мог не хотеть увидеть собственного ребёнка. Грудь Бомгю сжалась ещё сильнее. Он отвёл взгляд и прикусил внутреннюю сторону щеки. — Вы бы удивились, Ваше Величество, — пробормотал он, снова уклоняясь от ответа. Брови принца чуть нахмурились в лёгком замешательстве. — Но, Бомгю… — Я правда не думаю, что это хорошая идея, — твёрже сказал Бомгю, перебивая его. Он прочистил горло, изо всех сил стараясь сменить тему. — Я не хочу её беспокоить. Ёнджун промолчал, уголки его губ чуть заметно опустились в недовольной гримасе. Однако прежде чем он успел сказать что-то ещё, дверь чайного дома со скрипом открылась, и к их столику подошла хозяйка. — Ещё чаю, Ваше Величество? — спросила она, внимательно оглядывая их обоих. Бомгю уловил в её взгляде что-то… снисходительное. Это не было откровенным презрением, но в её манере общения, в том, как её взгляд чуть дольше задержался на нём, было что-то, что ясно давало понять: она знает, кто он, даже если это не тот, кого она ожидала увидеть с принцем. Жизнь омеги никогда не была лёгкой. Это был не первый раз, когда он сталкивался с подобными взглядами, с осуждающими взглядами и шёпотом за спиной, но от этого не становилось менее больно. — Да, пожалуйста, — небрежно ответил Ёнджун, даже не взглянув на женщину. Всё его внимание было приковано к Бомгю, в уголках его глаз залегла тонкая тень обеспокоенности. Хозяйка кивнула, и перед тем как уйти, снова взглянула на них. Когда она скрылась в глубине чайного дома, Ёнджун задумчиво заметил. — Думаю, она просто не привыкла видеть мужчину-омегу с кем-то вроде меня. — Вы тоже это заметили? Бомгю был уверен, что Ёнджун полностью проигнорировал её пренебрежение, но, видимо, ошибался. — Разумеется. Но не позволяй ей задеть тебя. Ты более чем достоин быть рядом со мной. Слова повисли в воздухе. Бомгю не смог найти, что ответить. Он почувствовал, как жар подкрался к его щекам — то ли от лёгкого смущения, то ли от раздражения. В манере Ёнджуна говорить это было что-то небрежное, словно это было само собой разумеющимся. Но прежде чем Бомгю успел что-то сказать, принц откинулся назад и сменил тему. — В любом случае, я рад, что мы здесь. Приятно хоть ненадолго выбраться из дворца. — Ханьян — красивый город. Думаю, люди рады, что однажды ты станешь королём. Ёнджун на мгновение замолчал, внимательно изучая его. — Ты так считаешь? Когда Бомгю в последний раз видел королеву, она говорила ему, что Ёнджун испытывает тяжесть своей судьбы, что его будущая корона слишком тяжела. Он часто задавался вопросом, действительно ли принц заботится о мнении народа или это просто долг, навязанный ему. Он всегда казался таким отстранённым, полностью погружённым в свои обязанности. И сколько бы Бомгю ни хотел его ненавидеть, он не мог отрицать, что сегодня, гуляя по деревне и сидя в тихом уюте чайного дома, он впервые увидел, что Ёнджун заботится о своём народе и своём будущем больше, чем кто-либо другой. — Да, — честно ответил он. — Они относятся к вам с уважением. Я видел это в их словах, в их взглядах, когда ты проходил по деревне, Ваше Величество. Альфа не ответил сразу, задумчиво играя с ручкой своей чайной чашки. Впервые принц выглядел менее уверенным в себе, в его осанке читалась неуверенность. — Ты говоришь так, будто я уже король, — усмехнулся Ёнджун, пытаясь разрядить атмосферу, но затем выпрямился. — Но мне ещё многое предстоит доказать, мне ещё предстоит стать тем, кем я должен быть. Бомгю невольно проследил, как его пальцы крепче сжали фарфор, побелевшие костяшки выдавали напряжение. — Я думаю, когда придёт время, вы это докажете, — сказал он, не задумываясь. Принц взглянул на него, и в этом взгляде было что-то необъяснимо открытое, почти отчаянное, отчего у Бомгю участилось сердцебиение. Он не знал, в чём дело — в их разговоре или в том, как присутствие Ёнджуна будто заполнило собой пространство между ними, но воздух вдруг стал гуще. — Ты действительно так считаешь? — спросил Ёнджун, и в его голосе прозвучала искренняя заинтересованность. Бомгю прочистил горло, пытаясь избавиться от нарастающего напряжения. — Да, — твёрже подтвердил он. — Вы способны на это, Ваше Величество. Я видел это в вас. Ёнджун молчал, просто смотрел на него, и Бомгю вдруг стало трудно отвести взгляд. Будто глаза принца втягивали его в себя. — Мне интересно… — начал Ёнджун медленно. — Если ты действительно веришь в меня, почему же ты так неохотно мне доверял? Вопрос ударил по Бомгю, словно физический удар, оставив его на мгновение безмолвным. Сердце болезненно сжалось, и он инстинктивно отвёл взгляд на чайник перед ними. — Ну, наверное, потому, что я… я ведь не знаю вас, правда? — наконец выдавил он. — Как можно доверять тому, кто ещё ничего не объяснил? Ёнджун продолжал смотреть на него, но в его осанке всё ещё чувствовалась непоколебимая решимость. — Я же сказал тебе, Бомгю, — заговорил он с той же сдержанной серьёзностью. — Я объясню всё, когда придёт время. В этих словах скрывался некий подтекст, обещание чего-то большего. Бомгю сделал ещё один глоток жасминового чая и, поставив чашку обратно, спокойно произнёс. — И я подожду, Ваше Величество. — Это всё, о чём я прошу, — мягко ответил он. И пока чайный домик продолжал наполняться приглушёнными голосами и звуками жизни, Бомгю не мог избавиться от ощущения, что, к лучшему это или к худшему, но его мир вот-вот изменится навсегда. Оставшаяся часть недели прошла в той же рутине — незнакомой, но, что странно, в какой-то степени притягательной. Прохладные ветра середины октября кружили над дворцовыми садами, наполняя воздух запахом опавшей листвы, а Бомгю чувствовал, будто движется сквозь свои дни в тумане противоречивых эмоций. Каждое утро начиналось одинаково: ранний свет рассвета просачивался в покои Ёнджуна, а Бомгю нерешительно входил внутрь, осторожно ступая, подбирая слова. Он помогал принцу с утренними приготовлениями — иногда причесывал его, выбирал одежду, поддерживал лёгкую беседу. Его руки двигались ловко, но мысли оставались тревожными. Присутствие Ёнджуна заполняло каждое пространство, и Бомгю становился чересчур осознанным — каждый случайный касательный жест, каждый задержавшийся взгляд будто врезались в его сознание. Принц же оставался загадкой. Его тон всегда был твёрдым, но не резким, его просьбы — разумными, но с примесью мягкости, которую Бомгю никогда не связывал с ним раньше. Казалось, Ёнджун действительно старался наладить их взаимоотношения — как слуги и правителя. Но вместе с этим принц проявлял странный интерес к его благополучию, и Бомгю, как мог, уклонялся от ответов, предпочитая расплывчатые формулировки. Он надеялся, что этого будет достаточно, чтобы удовлетворить любопытство Ёнджуна, не раскрывая слишком многого. Но принц был неумолим в своём молчаливом настойчивом внимании. Он ловил Бомгю врасплох своими замечаниями — вскользь брошенным комментарием о выражении его лица, одежде или неожиданной проницательной фразой о его сомнениях. И это оставляло Бомгю с неприятным чувством — будто его разоблачили. Несмотря на это, он не мог позволить себе полностью расслабиться. Он выполнял свои обязанности — следил, чтобы принц вовремя принимал пищу, чтобы его одежды были подготовлены, а ежедневные планы чётко соблюдались. Но он сохранял дистанцию. Выстроенную между ними стену он не собирался рушить. В редкие моменты покоя Бомгю снова и снова ловил себя на мысли, которые не мог до конца сформулировать. Как мог Ёнджун — человек, который когда-то был для него лишь источником раздражения и негодования — теперь вызывать внутри что-то куда более сложное? С каждым днём границы между долгом и чем-то ещё размывались всё сильнее — чем-то, о чём он не смел задумываться в прошлом и что никогда не позволит себе назвать теперь. Он вспоминал слова принца — обещание, что однажды он объяснит всё. Эти слова одновременно успокаивали и мучили его, оставляя Бомгю в подвешенном состоянии между надеждой и сомнением. Но была и другая мысль, греющая его — мысль о свободе. Когда Ёнджун взойдёт на трон, Бомгю больше не будет привязан к суровым стенам дворца и миру, что окружает его. Ради этого он мог вынести что угодно. И всё же к концу недели Бомгю не приблизился к пониманию ни Ёнджуна, ни самого себя. Но он не мог отрицать — что-то начало меняться. Если всё будет продолжаться в том же духе, принц перестанет быть для него просто долгом. Он станет чем-то большим. И эта мысль пугала его больше всего.

***

Однажды вечером неожиданно прибыло приглашение. Это был тщательно сложенный свиток, который принесли в покои Ёнджуна королевские слуги. Бомгю, стоявший молча на своём обычном месте, наблюдал, как принц с предельной точностью разворачивает письмо. Его брови слегка нахмурились, пока он читал его содержимое. — Король и королева приглашают меня на ужин завтра вечером, — спокойно произнёс Ёнджун, затем взглянул на Бомгю. — Ты пойдёшь со мной. Бомгю моргнул от неожиданности. — Я, Ваше Величество? — осторожно переспросил он. — Да. Хотя сомневаюсь, что тебе позволят сесть за стол, — добавил принц. — Но, видимо, они хотят тебя видеть. Давно не виделись. Омега тихо хмыкнул, ощущая внутри себя тёплое волнение при мысли о встрече с королевой Ынён. Король Хёнсок тоже всегда был добр к нему. Он не раз защищал его невольно, позволил ему расти во дворце, а ещё был близким другом его матери. Оба они — люди, которых Бомгю глубоко уважает и к которым привязан, поэтому он поймал себя на том, что с нетерпением ждёт этой встречи. На следующий день время пролетело незаметно, и вот уже солнце клонилось к горизонту, а ночь окутывала дворцовые земли. Ёнджун и Бомгю направились в королевский обеденный зал. Принц шёл впереди, его осанка была величественной, походка уверенной, а Бомгю следовал за ним, стараясь держаться не слишком далеко. Это время года было особенно прекрасным — когда листья меняли цвета, а в воздухе витал насыщенный аромат хризантем. Всё напоминало о неумолимом приближении зимы. Ёнджун был облачён в глубокие тёмно-синие церемониальные одежды, подолы которых были расшиты золотыми журавлями в полёте. Его тёмные волосы были аккуратно зачёсаны под шляпу. В отличие от него, одежда Бомгю была куда более скромной — простой чогори приглушённых оттенков зелёного и коричневого. Опустив взгляд, он невольно задумался о том, что стоило бы обзавестись чем-то получше. Денег у него было немного, но, возможно, он мог бы договориться о хорошей цене за более приличную одежду, нежели эта уже порядком изношенная. Наконец, они подошли к частному обеденному залу короля и королевы — месту, менее пышному, чем роскошные банкетные залы, но всё же изысканному. Разрисованные ширмы с изображениями цветущих сливовых деревьев и птиц обрамляли комнату, а низкие лакированные столы были украшены скромными, но изящными деталями: фарфоровой вазой со свежими цветами, бронзовой курильницей, выпускающей тонкие спирали ароматного сандалового дыма. Когда они приблизились к покоям, два слуги раздвинули двери, и перед ними предстали король и королева, уже устроившиеся на шёлковых подушках. Комната была освещена лампами, мягкий свет которых подчёркивал величественный облик короля в золотых одеждах с красной отделкой. Его тронувшиеся сединой волосы были аккуратно завязаны, а в проницательных глазах появилось тепло, стоило ему увидеть сына. Королева, облачённая в нефритовое шёлковое платье с золотыми узорами, с аккуратно заплетёнными волосами, украшенными нефритовыми заколками, также приветствовала их тёплой улыбкой. — Мой сын, Ёнджун, — поприветствовал король, его глубокий голос отразился от стен уютного зала. — Подходи, сядь с нами. Принц глубоко поклонился. Несмотря на то что перед ним его отец, он прежде всего король, и это требовало наивысшего уважения. — Отец, Мать, для меня честь быть здесь. — Ёнджун-а, — мягко позвала королева Ынён, указывая ему на место напротив себя. Затем её цепкий взгляд скользнул к Бомгю, став чуть мягче. — И Бомгю-я, слишком много времени прошло с нашей последней встречи. Бомгю поклонился так же глубоко. — Это честь для меня, Ваше Величество. Он устроился немного поодаль, опустившись на колени на подушку, преднамеренно размещённую вне центра беседы, но достаточно близко, чтобы быть под рукой, если понадобится помощь. Королева изящным движением наполнила чашу чаем, протягивая её принцу. — Я только что говорила мужу, что скучаю по твоему обществу, Бомгю. Как непривычно не видеть тебя в покоях! Не то чтобы Минджон плохо справляется, но ведь никто не заменит ни твою мать, ни тебя. Бомгю проигнорировал лёгкую боль, сжавшую сердце при упоминании матери, и вместо этого позволил себе сдержанную улыбку. — Для меня было честью служить вам, Ваше Величество. Королева тихо рассмеялась, её смех напоминал звон далёких колокольчиков. — Ты всегда был таким вежливым. Она повернулась к Ёнджуну, её голос приобрёл игривые нотки. — Может, твои манеры передадутся и тебе, мой сын? Только на днях ты осмелился отказаться от чая, который я тебе заварила! Ёнджун покачал головой. — Он был слишком горьким. Ты знаешь, что я предпочитаю мягкий вкус, а не… что бы это ни было. — Горький чай закаляет характер, — добавил король Хёнсок, заслужив взгляд Ёнджуна и новый всплеск смеха королевы. Когда подали еду, беседа плавно перетекла в лёгкие темы. Королева рассказывала о дворцовых садах и о том, как лично проследила за посадкой хризантем в этом сезоне, будучи уверенной, что они цветут даже красивее зимой. — Они так прекрасны в это время года, — заметила она, — Хотя сомневаюсь, что твой отец вообще обращает на них внимание. Король тихо усмехнулся. — У меня есть дела поважнее, Ынён, хотя признаю, что под твоей заботой сады действительно выглядят великолепно. Бомгю всегда любил наблюдать за их взаимодействием. Эти двое — самые могущественные люди Востока, и всё же их связь казалась ещё сильнее их власти. Они были воплощением любви и того, что она приносит. Любви, которая может быть такой прекрасной. Они оба альфы, происходящие из древних знатных родов, правивших землёй веками. И теперь они правят своим королевством вместе, строя семью и сражаясь с врагами, с политикой, с трудностями. Бомгю глубоко уважал их за это. Он восхищался ими. А иногда… иногда мечтал испытать нечто подобное. Не власть или правление, нет. А ту любовь, что цветёт так ярко, что, несмотря на холодные ожидания этого мира, она всегда побеждает — если у тебя есть тот, кто будет любить тебя так же сильно в ответ. Затем королева обратила внимание на Ёнджуна. — А ты, мой сын, разве твои обязанности настолько забрали твоё время, что ты не можешь оценить красоту вокруг себя? — Его обязанности занимают его, — вставил король, — Как и должно. Принцу не следует отвлекаться. Ёнджун на мгновение замолчал, будто пытаясь проигнорировать слова отца. Наконец, он признался. — Я всегда занят, мама. Но скоро найду время, чтобы посетить сады. Король Хёнсок заметил, что его сын не прокомментировал его слова, и решил сменить тему. — Кстати, — начал он, его тон стал более официальным, — министр Дэхо прислал письмо сегодня утром. Он предлагает провести церемонию спаривания в июне, а не в июле. Эти слова повисли в воздухе, как внезапный холод, и Бомгю почувствовал, как его грудь сжалась. Королева, однако, немедленно отреагировала. — Июнь? Это слишком рано, — воскликнула она, положив палочки для еды с деликатным звоном. — Подготовка будет торопливой, такая важная церемония требует должного времени и внимания. Какие у него были причины? Глотка Бомгю сжалась от чувства вины, когда он услышал слова короля о церемонии. Это было удушающее бремя, от которого он не мог избавиться. Осознание того, что эта церемония, великое публичное событие, которое должно связать наследного принца с его предназначенной парой, было необходимо только из-за него, сжимало его горло. Если бы не он, если бы не то, что он был, этого бремени не было бы. — Его причина, — объяснил король, — это стремление согласовать церемонию с летним солнцестоянием. Он считает, что это благоприятно. Королева фыркнула, явно не впечатлённая. — Суеверия. Этот министр — посмешище, честно говоря. Разве он думает, что из-за того, что он контролирует торговые пути, может угрожать моему сыну… — продолжила она, но её слова прервал сам Ёнджун. — Это моя обязанность, мама. Если церемония должна быть в июне, значит, так и будет. Бомгю почувствовал, как его руки сжались в кулаки на коленях. Раздражённые замечания королевы о сроках церемонии, спокойное одобрение короля и принятие Ёнджуном всей ситуации с принятием — всё это сливалось в фоновый шум. Всё, что он мог чувствовать, это тупая боль в груди и острая осознанность того, что он оказался в центре чего-то гораздо большего, чем он сам, чего-то, что невозможно будет отменить. Король кивнул с удовлетворением, гордость читалась на его лице. — Хорошо сказано, сын мой. Это и есть знак истинного лидера. Знаешь, брак — это не бремя, Ёнджун, это ответственность. Мы с твоей матерью были обручены, и наша связь принесла и стабильность, и любовь. Лицо королевы смягчилось, когда она положила руку на руку мужа. — Это правда, — согласилась она, — Мне стоит быть более оптимистичной. Возможно, этот союз принесёт такие же благословения. Кого бы ты ни выбрал, Ёнджун, уверен, что это будет прекрасная пара. Её голос стал более живым, когда она начала представлять будущее торжество. — Представь себе этот союз! Цветы, музыка, сама церемония — это будет самое грандиозное событие, которое королевство видело за многие годы! — она внезапно повернулась к Бомгю. — Может быть, твоя мать почувствует себя достаточно хорошо, чтобы прийти. Разве это не будет прекрасно, Бомгю? Бомгю ощутил, как его тело напряглось, как будто комнату поглотил ледяной холод. На мгновение он забыл, как дышать. Упоминание о его матери не делало ничего, кроме как обнажало его ещё не зажившие раны. Он заставил себя улыбнуться вежливо, слегка поклонился. — Я надеюсь на это, Ваше Величество. Ёнджун сдвинулся рядом с ним, и на мгновение Бомгю почувствовал взгляд принца на себе. Это не было требовательным или проницательным взглядом, а скорее мягким, любопытным. Бомгю не осмелился ответить взглядом, опасаясь того, что он может увидеть, или что может раскрыться. Затем последовали слова королевы, беззаботное замечание, которое прозвучало как гром среди ясного неба. — И говоря о браке и о тебе, Бомгю, — сказала она с лёгким подтекстом, — Может, пора подумать о том, чтобы устроить свою личную жизнь? Хороший альфа, правильная церемония. Ты заслуживаешь этого, не так ли? Тишина, последовавшая за её словами, была оглушительной. Бомгю заметил, как король замер, тяжело проглотив, и Ёнджун замер с ним. Его дыхание перехватило, а руки сжались настолько сильно, что костяшки побелели. Смысл её слов был горьким, его невозможно было проглотить, но и невозможно было выплюнуть. Это было невозможно. Мысль о браке, о том, чтобы устроить свою жизнь с кем-то, жить так, как от него этого ожидают — это была жестокая фантазия, в которой у него не было права участвовать. Тем не менее, он заставил себя слегка улыбнуться, склонив голову. — Это будет честью, Ваше Величество. Я тоже надеюсь на такой день. Его голос звучал спокойно, но внутри он ощущал пустоту. Потому что это было правдой — он действительно надеялся на такой день. День, когда он мог бы жениться, найти кого-то, кого любить, провести свадьбу и быть свободным. Но проблема в том, что даже если бы он был свободен, его титул незаконнорожденного не позволяет ему иметь законного ребёнка и вступить в брак. И на данный момент невозможно избавиться от этого титула, по крайней мере, для него это невозможно. А король Хёнсок, во всей своей доброте и великодушии, не сможет и никогда не сможет сделать этого для него. Он понимал, что королева Ынён, вероятно, имела в виду хорошее, скорее всего, она просто забыла, что Бомгю — незаконнорожденный, поскольку она так высоко его оценивает и никогда не относилась к нему как к таковому. Однако, краем глаза, он заметил реакцию Ёнджуна, как тот переваривал её слова. Его рука дёрнулась на столе, и взгляд сначала скользнул к королеве, а потом к Бомгю. Его выражение оставалось нейтральным, но что-то кипело под поверхностью — возможно, неудобство или неодобрение. Бомгю не мог понять, и не осмеливался смотреть слишком пристально. Но его молчание говорило многое. Королева лишь улыбнулась, довольная собой, и продолжила пить чай, а затем король очистил горло, прерывая момент. — Ну что ж, перейдём к другим вопросам. Бомгю тихо выдохнул, ощущая облегчение от смены темы, но не в силах избавиться от чувства дискомфорта, которое всё равно осталось. И, взглянув на Ёнджуна, он не мог не задаться вопросом, почувствовал ли принц то же самое.

***

Тишина окутывала их, пока они шли обратно к покоям принца.  Единственные звуки — это мягкий хруст гравия под ногами и отдалённое жужжание сверчков. Он не мог избавиться от мыслей о ужине, который оставил его тревожным, как нож, который поворачивается в груди, обнажая его чувства, оставляя их уязвимыми. Когда они подошли к покоям принца, шаги Ёнджуна замедлились. Младший поспешил сократить расстояние, сложив руки и ожидая, когда его отпустят. — Думаю, мне пора… уйти, Ваше Величество, — сказал он. Но вместо того, чтобы кивнуть, Ёнджун повернулся к нему с непроницаемым выражением лица. — Приготовь мне ванну, — сказал он спокойно. Бомгю моргнул, будучи уверенным, что ослышался. — Простите, Ваше Величество? Губы Ёнджуна слегка дрогнули в ухмылке, но его тон остался непринуждённым. — Ванну, Бомгю. Ты же делал это раньше? Лицо Бомгю покраснело, тепло поднялся по его шее. — О-о, конечно, — заикаясь, пробормотал он, быстро наклонив голову, чтобы скрыть смущение. — Я немедленно позабочусь об этом. Его мысли путались, когда он открыл дверь в соседнюю ванную. Помещение было величественным, как и полагается наследному принцу. Фонари освещали полированное дерево и мраморную ванну в центре, которая была достаточно большой, чтобы вместить несколько человек. Пар поднимался в воздух, когда он начал наполнять ванну, его руки слегка дрожали, когда он проверял температуру воды. — Ты слишком много думаешь, — сказал он себе, но сердце отказывалось успокаиваться. Он много раз готовил ванны для других, ведь это было частью его роли слуги. Но мысль о том, чтобы готовить ванну для Ёнджуна, вызывала тревогу. Он никогда не готовил ванну для старшего раньше, и теперь это казалось почти… интимным. Его роль как слуги стала чёткой за последние несколько дней, но это было что-то новое и неожиданное. Когда он настроил температуру, дверь открылась за его спиной, и воздух наполнился запахом корицы и кедра. Бомгю резко обернулся, и его дыхание перехватило, когда он увидел Ёнджуна в шелковом халате, который свободно висел на его теле. Волосы были слегка растрёпаны, а мягкая ткань ловила свет от фонарей, подчёркивая стройные линии его тела и обнажённую грудь. — Ванна готова, — быстро сказал Бомгю, глубоко наклоняя голову. Он продолжал смотреть в пол, не желая поднимать взгляд на альфу. Он никогда не видел голых мужчин-альф и был уверен, что сегодня точно не тот день, когда он этого хочет. Ёнджун шагнул вперёд, двигаясь неторопливо. — Хорошо, — сказал он, его тон был равнодушным, когда он потянулся за шнурком халата, который медленно соскользнул с его плеч. И тут омега в панике воскликнул. — Я… я забыл принадлежности для ванны, — выпалил он, его голос прозвучал слишком громко в тишине комнаты. Не дождавшись ответа, он метнулся мимо темноволосого и влетел в склад, его сердце громко колотилось в груди. Он ругал себя за то, что так переживает, когда собирал мыло и масла. Почему он так смущается? Это всего лишь ванна, не больше, не меньше. Это его обязанность,напомнил он себе. Но несмотря на все усилия, он не мог избавиться от образа Ёнджуна, стоящего там, всего в одном слое ткани от полного обнажения, в то время как тот был настолько непринуждён и спокойным, а Бомгю чувствовал, как его весь мир перевернулся. Когда он вернулся, к счастью, принц уже сидел в ванне, вода мягко покачивалась вокруг его плеч. Бомгю поставил принадлежности и замедлился, не зная, как действовать дальше. — Ну что? — поинтересовался альфа, приподняв бровь. Бомгю тяжело сглотнул и присел рядом с ванной, осторожно погружая тряпку в воду. Его руки слегка дрожали, когда он тянулся, касаясь кожи Ёнджуна впервые. Контакт пробежал по его телу, казавшийся горячим на ощупь, несмотря на то, что ткань была барьером, и он заставил себя сосредоточиться, игнорируя то, как его омега кричала ему быть осторожным. Комната была наполнена такой напряжённостью, что каждое дыхание становилось тяжёлым. Младший избегал взгляда Ёнджуна, сосредоточив внимание на своей работе. — Мне нужно извиниться, — неожиданно сказал принц, посмотрев на омегу, который аккуратно тер руки. — За что, Ваше Величество? — За то, что сказала моя мать на ужине, — продолжил Ёнджун, его лицо стало необычно серьёзным. — О твоей свадьбе. Это… было неприятно говорить в твоём присутствии. Руки Бомгю на мгновение зависли, ткань пропиталась водой и капала на пол, пока он обдумывал слова старшего. Он извиняется за это? Эта мысль была такой чуждой, что понадобилось время, чтобы она улеглась в голове. Его грудь сжалась, и внутри разлилась неожиданная теплота. Это было тревожно, почти сбивающе с толку, каждый раз, когда принц искренне сочувствовал ему.  — Нет нужды извиняться, Ваше Величество, — тихо сказал Бомгю, он снова опустил взгляд, и отжимая тряпку, будто этот жест поможет ему обрести уверенность. — Уверен, она не имела в виду ничего плохого. Челюсти Ёнджуна затвердели. — Это не оправдывает её невежества, — сказал он, его голос был полон тихого раздражения. На мгновение Бомгю задумался, действительно ли Ёнджун это имел в виду, или же просто говорил то, что, как он думал, омега вроде него хочет услышать. Но искренность в его выражении была несомненной, и впервые за всё время их новой роли Бомгю не сомневался, что принц был искренен. Чтобы развеять напряжение, которое вдруг возникло между ними, Бомгю слабо улыбнулся и игриво сказал. — Кто бы говорил, Ваше Величество, — прошептал он. Ёнджун моргнул, а затем тихо рассмеялся. — Справедливо, — сказал он с легким оттенком веселья. — Полагаю, мне тоже есть чему научиться. Краткий момент облегчения прошёл, и каштановолосый омега вернулся к своей задаче, мягкие волны воды по мраморной ванне наполнили тишину. Но его мысли не прекращались, они уводили его в сторону, в которую он не был уверен, что хочет идти. — Ваше Величество, — начал Бомгю с колебанием, его голос едва слышен. Ёнджун наклонил голову, слегка улыбнувшись. — Да? — Я… Я также хотел извиниться. За беспорядок с церемонией спаривания. — его голос немного дрожал, но он продолжил, — Если бы я что-то сделал, или попытался остановить министра, возможно, вам не пришлось бы спариваться так скоро. Выражение лица принца изменилось, и на мгновение Бомгю показалось, что он заметил что-то почти нежное в его чертах. Затем Ёнджун покачал головой, уголки его губ едва заметно изогнулись в лёгкую улыбку. — Это бы случилось так или иначе, — сказал принц, — Неважно, был ли ты вовлечён или нет, исход был бы тот же. Здесь нечего извиняться. Бомгю застыл, его губы слегка приоткрылись от удивления. Он ожидал раздражения, а может, даже упрёка за то, что переступил черту, как это случалось ранее. Вместо этого Ёнджун так легко и непринуждённо отклонил его извинения, что Бомгю на мгновение потерял дар речи. — Но… — начал он возражать, но был прерван альфой. — Не имеет значения, — сказал Ёнджун твёрдо, его тон не оставлял места для споров. — Правда. Бомгю медленно кивнул, хотя часть его всё ещё чувствовала тяжесть ответственности, как груз на груди. Он вернулся к своей задаче, его движения были осторожными и размеренными. — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы жениться? — вдруг спросил принц. Рука Бомгю дрогнула. Если бы ты знал, думал он, если бы ты знал, как часто я думаю о браке и любви. Но он не осмелился бы признаться или рассказать Ёнджуну о своих скрытых желаниях. Это не тот уровень близости между ними, и он боится, что, открыв свои мечты, только усложнит себе жизнь. Вместо этого он посмотрел вверх и ответил. — Кто не думал? Хотя, думаю, вы думаете об этом чаще, учитывая... всё. — Брак для королевских особ, однако, отличается от обычного. Это не то, о чём мечтаешь, — сказал он, — Это обязанность, не более того. — Наверное, так. Но король и королева были правы, может быть, ты найдёшь… любовь через эту церемонию. — заметил омега, снова отжимая ткань. Принц просто рассмеялся, оглядываясь через плечо и встречая его взгляд. — Ты весьма наивен, не так ли, Бомгю? Бомгю покраснел, не в силах ответить. Он мотнул головой. — Совсем нет, Ваше Величество. Почему вы так говорите? — Пожалуйста, ты даже не мог смотреть, как я снимаю свой халат, — ухмыльнулся альфа, — И все же ты меня моешь. Эти слова словно вонзились в его сердце. Ёнджун не переставал смотреть на него с тем же, проклятым взглядом, и Бомгю открыл рот, чтобы ответить, но не мог — смущение накрыло его целиком. Он заставил себя отвернуться, а принц снова рассмеялся. — Ты забавнее, чем я думал, Бомгю. Бомгю только тяжело сглотнул, не в силах сказать ни слова. Почему его так задевают эти слова? Почему его сердце начинает болеть, непонятно чем? Покачав головой, он продолжил выполнять свои обязанности. Он осторожно лил воду на плечо Ёнджуна, наблюдая, как она течёт по линии его ключицы и собирается у основания горла. Интимность этого действия становилась удушающей. Ёнджун молчал, его голова наклонена в сторону, будто он был поглощён собственными мыслями. Свет от лампы ложился на его лицо, освещая его мягким золотом и тенями, заставляя его выглядеть почти неземным. Бомгю украдкой взглянул на него, и как только их взгляды встретились, он ощутил тяжесть взгляда принца, как если бы тот уже давно наблюдал за ним. — Может, твоя мать могла бы прийти, — вдруг сказал Ёнджун, добавив, — Если она достаточно здорова. Эти слова нарушили равномерный ритм движений Бомгю, его рука сжала намоченную ткань, а мышцы спины напряглись. Всё его тело выдало напряжение, которое пронзило его. — Моя мать, — тихо повторил он, грудь сжалась, как будто одно только упоминание её имени было достаточно, чтобы невидимые цепи обвили его рёбра. — Я… — он запнулся, пытаясь найти слова. — Маловероятно, — наконец сказал он, его голос стал тише, — Она не улучшилась за… пять лет. Ёнджун немного повернулся, его взгляд искал лицо Бомгю, наблюдая за ним несколько секунд. — Ты всегда так реагируешь, когда её упоминают. Бомгю сглотнул и был слишком ошарашен, чтобы ответить. Он заметил? Это осознание оставило его уязвимым, как будто Ёнджун снял с него слой его прошлого. — Я не понимаю, о чём ты, — попытался он отрицать, но едва заметная дрожь в голосе выдала его. — Не обязательно рассказывать, — сказал Ёнджун, его голос стал намного мягче, когда он забрал у него ткань и положил её в сторону, повернувшись к омеге лицом. — Но… мне бы хотелось понять. Если ты позволишь. Бомгю замер, его инстинкты кричали, что нужно отвернуть взгляд, похоронить правду так глубоко, как только возможно. Но что-то в тоне Ёнджуна — искреннем и непривычно мягком — заставило его остановиться. Упоминание о матери вызвало в нём бурю воспоминаний, каждое из которых было всё острее и болезненнее, чем предыдущее. Он всё ещё видел её суровое лицо, губы сжаты в тонкую линию, когда она стояла над ним. Омега? Как я могла родить такое разочарование? Эти слова эхом звучали в его голове, прорезая его так же болезненно, как в первый раз. Он помнил, как её взгляд становился холодным каждый раз, когда он входил в комнату, как будто его присутствие было оскорблением для неё. Она никогда не поднимала руку на него, но её слова резали глубже любого удара. Множество ночей, проведённых в одиночестве в покоях слуг, когда он пытался понять её презрение, до сих пор преследовали его. Он так старался заслужить её одобрение: учился читать и писать, оттачивал манеры, даже превосходил в заданиях, которые обычно не возлагались на омег. Но ничего не было достаточно. Может, если бы я вообще не родился… — эта мысль возникла без предупреждения, и Бомгю мотнул головой, как будто пытаясь выкинуть её из головы. Он глубоко вдохнул, и что-то в нём побудило сказать хотя бы несколько слов. — Моя мама и я… — начал Бомгю, взгляд опустился к воде, его отражение искажалось волнами. — Мы никогда не ладили. Она… не была той, кто мог бы дать заботу. Воспоминания снова нахлынули, и на этот раз он позволил им войти. Он снова увидел её осуждающий взгляд, почувствовал боль от тоски по доброте, которая так никогда и не пришла. — Может, если бы я родился альфой, — сказал он с горечью, губы изгибаясь в язвительной улыбке, — или, может, если бы меня вообще не было, мы бы ладили лучше. Слова были сырыми и без фильтров, и на мгновение между ними повисла тишина. Сердце Бомгю бешено колотилось, и он рискнул взглянуть на Ёнджуна, ожидая увидеть жалость или презрение. Но вместо этого выражение лица принца оставалось невозмутимым, челюсть сжата, а глаза темнее обычного. — Не говори так, — его голос был тихим, но твёрдым. Бомгю замер, его губы слегка раскрылись в шоке. Он не ожидал, что принц выскажет такую горькую правду, которая даже сама мысль о ней заставляла его желудок скручиваться. Но он не мог признать это, нет, не сейчас. — Не поймите меня неправильно, Ваше Величество. Она всегда заботилась о вашей семье и о вас… — Но не о тебе? — перебил Ёнджун, произнеся те слова, которые он сам думал. Эти слова были как нож, тихие, но точные. Бомгю застыл, его губы расступились в немом шоке. Он не ожидал, что принц озвучит такую горькую правду, от которой даже мысли становились невыносимыми. — Это не имеет значения, Ваше Величество. Она всегда была верна вашей семье, и это главное. Ёнджун нахмурился, брови сдвинулись, как будто ответ не устроил его. — Это не то, о чём я спрашивал. Бомгю не знал, как ответить, но затем принц просто встал из ванны, вода едва достигала его бёдер. — Тебе не нужно носить это в одиночку, понимаешь? — его голос едва был слышен, тон был почти заглушен шумом воды, — Что бы это ни было, тебе не нужно. Глотка Бомгю сжалась, боль, которую он не мог подавить, накатила на него, но он только склонил голову в знак вежливого, но решительного отказа. — Я ценю вашу заботу, Ваше Величество, — он тихо пробормотал, — Но со мной всё в порядке. Ёнджун тяжело вздохнул, но не стал настаивать. — Если ты так говоришь. — его слова звучали с оттенком разочарования. — Ты можешь идти в свои покои. Я сам закончу здесь. — Вы уверены, Ваше Величество? Я могу принести вам новую одежду или… — Нет, — отмахнулся Ёнджун, — Была долгая ночь, Бомгю, я уверен, ты устал. Увидимся утром. Бомгю глубоко поклонился, его тело коснулось земли, затем он выпрямился, стараясь игнорировать, как физически ощущает взгляд принца, как будто тот пытается найти что-то необъяснимое. — Спокойной ночи, Ваше Величество, — он встал прямо, игнорируя взгляд, который не покидал его до самой двери. — Увидимся утром.

***

Путь обратно в его покои казался длиннее обычного, каждый шаг тяжелее предыдущего, пока Бомгю не переставал прокручивать разговор в своей голове. Тяжесть этих слов, того взгляда, оставалась в его груди, неотступное давление. Зайдя в свою комнату, он сел на край кровати, прижав руки к голове, как если бы пытался сдержать бурю внутри себя. Тишина в комнате была удушающей, а тяжесть всего происходящего сжимала его грудь, мешая дышать. С годами Бомгю научился выживать, пряча свои чувства, скрываясь за обязанностями и протоколом. Так было проще — безопаснее. Но Ёнджун… Ёнджун умел вытаскивать эти скрытые эмоции на поверхность, снимая слои контроля, которые он так долго поддерживал. Это оставляло его уязвимым, обнаженным и перепуганным. Он знал, что связь, которая начинала формироваться между ними, была опасной. Она была хрупкой, балансируя на грани чего-то большего — чего-то, чего он не мог позволить себе. Но она была там, неоспоримая и неумолимая, пробираясь в те места, которые он старался закрыть. Он выдохнул, шатаясь, и закрыл глаза, пытаясь отпихнуть все это, пытаясь напомнить себе о своем месте. У него есть роль, которую он должен играть, линия, которую никогда нельзя пересечь. Но, лежа там и глядя в деревянный потолок, его мысли не могли успокоиться. Слова Ёнджуна всё ещё звенели в тишине. Ты не должен нести это в одиночку. Эти слова оставались в его голове, мягкие, но настойчивые, не исчезая, пока усталость постепенно не овладела им. Он перевернулся на бок, но даже когда его тело сдалось ко сну, эти слова не оставляли его, обвив его сердце как невысказанное обещание.