Memoir of a nuisance

Бомгю не знакомо слово "мир" и само это чувство. С самого рождения, появившись на свет в окружении красного, жгучей крови и грехов своей матери, было предопределено, что он никогда не испытает покоя. Особенно сын, который пахнет самыми плодами, произрастающими из почвы, плодами, свидетельствующими о жизни и материнстве. Поэтому Бомгю всегда искал мир. И каким-то образом, будь то благодаря удачному моменту или его личной борьбе за свободу, он иногда находит мир, ожидающий его. Однако он находит его в незначительных моментах. Плетение корзин из ивы и соломы в комнатах для слуг, слушая, как вода льется в теплую ванну для королевы Ынён и слегка погружая пальцы в воду, чтобы проверить температуру, лежа на своей тонкой перьевой матрасе ночью и слушая звук своего дыхания, смешанного с стрекотом цикад. Возможно, он чувствует себя наиболее спокойно, когда он один. Один и вдали от пристальных взглядов или приглушенных шепотов, от нарастающего давления окружающего мира. Иногда он находит утешение в том, что многие другие также ощущают это давление, независимо от их ранга. У каждого есть ожидания, которые они должны оправдать, некоторые тяжелее других, но все же тяжелые. Большинство ожиданий от мужчин, незаконнорожденных омег, были бы на грани жестокости во всех возможных аспектах. Вот почему Бомгю воспринимается окружающим как аномалия, он «счастливчик». Живя на королевской территории в качестве простого слуги, нося золотой герб дома, в котором он не родился, защищенный королевой и, по-видимому, теперь защищенный наследным принцем.  Действительно, весьма удачлив. Поэтому Бомгю напоминает себе найти покой. Найти покой, приняв свою роль и то, что от него ожидается, независимо от того, насколько трудно это может быть. Смотря на ржавчину металлической чаши, он глубоко вздыхает, держа грубое лезвие у концов своих волос. Резким движением он наблюдает, как его коричневые локоны, которые едва касались основания его шеи, укорачиваются до уровня ушей. Нет необходимости, чтобы его стрижка была аккуратной, но он прилагает усилия, чтобы сделать ее таковой. Длинные волосы являются признаком нежности, женственности. Роскошь возможности отращивать волосы означает, что у вас есть возможность избегать работы и голода. Короткие волосы гораздо более мужественны, более воинственны и являются символом силы. Он считает, что именно поэтому наследный принц часто говорит ему подстричься, чтобы омега не впал в иллюзию, что у него есть какие-либо привилегии. И поэтому он выполняет свой долг и стрижется. Поздняя ночь перед ранним утром, тьма неба постепенно растворяется в глубоком оттенке светло-синего. Неделю назад в этот час омега уже был бы на ногах, готовясь к очередному дню служения королеве и надзору за подготовкой к празднику. Но сегодня он не пойдёт по привычному пути к дворцу королевы. Нет, сегодня ему предстоит ступить на неизведанную тропу — в сторону дворца наследного принца. И эта мысль вызывает у него неприятное, тягостное ощущение в животе. После разговора в покоях принца Бомгю не мог уснуть всю ночь. Он пришёл за ответами, но ушёл с ещё большим количеством вопросов. Честно говоря, он совсем не понимает Ёнджуна. Никогда не понимал. Он всегда считал, что наследный принц действует исключительно в своих интересах, заботится лишь о том, что имеет для него определённую ценность в его маленьком чёрном сердце. Но Бомгю не может выбросить из головы, как тот рассердился, как вступился за него ради спокойствия матери, как не хотел быть честным. Хотя омега никогда не стремился понять членов королевской семьи или высокопоставленных людей, сейчас он испытывает слабую потребность сделать это — по отношению к Ёнджуну. Слуга должен проникать в мысли тех, кому он посвящает себя, и наоборот, чтобы выстроить связь преданности и доверия. Так он поступил с королевой, и она в свою очередь позволила ему увидеть её настоящую. Бомгю доверяет её суждениям, поэтому он не возразил, когда она передала его в служение своему сыну. Но он сомневается, что наследный принц позволит ему хоть на миг заглянуть в свою душу, и сам омега крайне не хочет позволять Ёнджуну сделать то же самое с ним. — У меня не самое лучшее предчувствие, — пробормотал Бомгю, собирая с пола срезанные пряди волос. — Но, думаю, особого выбора у меня нет. Первый проблеск рассвета, мягкий свет, проникающий сквозь бумажные окна, напоминал ему о том, что сегодняшний день реален и неизбежен. Он больше не слуга королевы Ынён, теперь он слуга наследного принца Ёнджуна. Отражение, что смотрело на него, было ему почти незнакомо. Взглянув на себя, он увидел чужака в знакомой коже. Бомгю глубоко вдохнул, стараясь усмирить бурю эмоций внутри. Неуверенность, страх, обида — всё смешалось воедино. Но под всем этим теплилось странное чувство решимости. У него появилась новая роль, и он выполнит её как следует. А свет за окном был знаком, что пора начинать. Владения наследного принца были величественными и скрытыми от посторонних глаз, спрятанные среди гор, вдали от главного дворца. Королевское поместье раскинулось на многие мили и вмещало сотни людей, а место их жительства зависело от ранга. Королева и король имели собственные дворцы, как и наследный принц. Только эти трое владели личными территориями, и их дворцы были самыми большими во всём поместье. Дочери короля жили в одном дворце, а его сыновья — в другом. Слуги, служанки, повара, дворцовые управляющие — все они жили в небольших домах в пределах дворцовых земель, подчиняясь тем, кому служили, а также следуя строгим правилам, зависящим от их статуса и биологии. Бомгю жил с другими омегами, в основном с теми, кто служил королеве. Их жилище было суровым, пустым и изношенным годами службы. Там, где спал он, десятилетия назад спали такие же, как он. Но, как бы то ни было, у него есть крыша над головой — а это уже больше, чем он мог бы получить где-либо ещё. Стоя у ворот дворца наследного принца, Бомгю чувствовал, будто земля под ним готова разверзнуться и поглотить его целиком. Он уже изучил почти каждый уголок королевского поместья, но это место оставалось для него неизведанной территорией. Впервые перед ним построилась будущее, которое он не мог предугадать, не мог просчитать. И в этот момент ему больше хотелось исчезнуть, чем сделать шаг вперёд. Ворота отворились, открывая перед ним великолепный дворец: изящные коридоры и внутренние дворы, величественные колонны, изысканно расписанные деревянные конструкции — проявление роскоши и власти, соперничающее с главным дворцом. Вчера ночью он не мог рассмотреть это место, погружённый в свои мысли. Но теперь, взглянув на него при дневном свете, он понял, что оно поистине великолепно. У входа в главный зал наследного принца стояла пожилая женщина, облачённая в бело-голубой ханбок, с знакомым гербом, сияющим на левой стороне её чогори. Бомгю узнал её. Лицо, запечатлённое в его воспоминаниях о далёком детстве, вызвало в нём лёгкое удивление. Он должен был ожидать её присутствия, но напрочь забыл, что у наследного принца есть и другие прислуживающие ему люди. Женщина смотрела на него взглядом, который он слишком хорошо знал — взглядом настороженности. Тем не менее, он подошёл ближе, понимая, что она ждала его. — Госпожа Чанми, — мягко поприветствовал он, склонив голову. — Рад вас видеть. Старшая женщина не ответила сразу. Вместо этого она внимательно рассматривала юношу перед собой. Бомгю почувствовал себя неловко под её оценивающим взглядом. Неужели он ужасно подстригся? Или его одежда слишком потрёпана на её вкус? Он обращал внимание на такие вещи, потому что стоявшая перед ним женщина была личной наставницей и опекуном старших сыновей королевского дома Чхве. Уже четыре десятилетия она заботилась, воспитывала и опекала не только нынешнего наследного принца, но и его отца, и его деда. Династия, в которой судьбы старших сыновей предопределены с рождения — обречены нести тяжесть золотой короны. И все эти годы госпожа Чанми была рядом с этими мужчинами. Она глубоко вдохнула и, наконец, заговорила. — Наследный принц ждал тебя. — её голос был ровным, но в нём сквозила жёсткость. — И позволь мне предупредить тебя: наследный принц не любит ждать. Как, впрочем, и я. Бомгю напрягся и тут же склонился ниже в почтительном поклоне. — Прошу прощения, госпожа. Ему стало стыдно. Он поднялся до рассвета, прибыл к этому времени… Он и подумать не мог, что опоздал. Первый день — и он уже произвёл плохое впечатление. Тяжесть тревоги в его груди усилилась в десятикратном размере. — Прощаю, так как это твой первый день, но не дай этому повториться, — предупредила госпожа Чанми, прежде чем продолжить. — Следуй за мной и слушай внимательно. Не говори, пока я не попрошу. Бомгю кивнул и пошёл за ней, когда она спустилась по ступеням и направилась в коридоры, окружающие дворец. Само место было великолепно, и, похоже, госпожа Чанми решила провести его по главным территориям. Она указывала на различные помещения, показывая, где находится кухня, тренировочные площадки, вход в сад. Только после этого они вошли внутрь дворца, углубляясь в один из коридоров, который находился далеко от покоев принца. — Учитывая, что прошлой ночью ты ворвался сюда по собственной воле, я ожидаю, что ты найдёшь время получше изучить это место самостоятельно, — бросила она с лёгкой ноткой яда в голосе. Бомгю почувствовал, как к нему подкрадывается смущение. Он и не думал, что она об этом знает, но, похоже, от её взгляда ничто не ускользает. — Наследный принц уже отправился по своим делам, так что сегодня ты будешь со мной. Я научу тебя к образу жизни в этом дворце и тому чего наследный принц ожидает от своих подчинённых, — сказала госпожа Чанми, открывая двери в более уединённую часть дворца. — Разве я не должен быть личным слугой наследного принца? — Бомгю не сдержался, но сразу же пожалел об этом. Госпожа Чанми обернулась и посмотрела на него пристально — в её взгляде снова мелькнуло прежнее недоверие, но теперь к нему добавилась тень неодобрения. — Да, — горько усмехнулась она. Это был неприятный звук, резанувший ему слух. — Но ты — особенный. А значит, тебе придётся научиться жить так, как этого требует наследный принц. Ты должен привыкнуть к тому, как он идёт по этой земле, и быть готовым служить ему с такой преданностью, какую только позволят боги. А это, в свою очередь, является вызовом, ведь ты не обычный слуга. Что-то в её голосе, в его резкости и серьёзности, лишь усилило беспокойство внутри. Не потому, что он боялся служить наследному принцу — нет, скорее потому, что эти слова звучали пугающе знакомо. Посвяти себя им. Служи им. Ты — особенный, ты — другой… Ты — омега. Иногда Бомгю задумывается: что было бы, если бы он не родился таким, какой он есть? Если бы он был бетой, лишённым аромата, способного дарить жизнь, возможно, тогда его бы не унижали так часто? Омеги способны на многое — с этим никто не спорит, но вот мужские омеги таковыми не считаются, и этот факт используется против него всеми, независимо от их положения. — Теперь ты не служишь королеве, которая обладает теми же частями тела, что и ты, — резко заявила госпожа Чанми. — Поэтому я должна научить тебя, как правильно служить ему. А это значит, что тебе придётся отказаться от собственной гордости и своей личности. Её пронзительный взгляд впивался в него, словно пытаясь вытянуть из него хоть какую-то реакцию. Но Бомгю уже давно привык к такому обращению, к такому осуждению. Теперь уже он усмехнулся с той же горечью. — Думаю, вы слишком высокого мнения обо мне, госпожа Чанми. Она слегка приподняла бровь, удивлённая его хладнокровием. Её метод запугивания, похоже, не возымел на него никакого эффекта. — И что же ты имеешь в виду, Бомгю? — спросила она, скрестив руки. — Я не могу отказаться от того, чего у меня нет и чего у меня никогда не было. Госпожа Чанми пристально посмотрела на него, молча переваривая его слова. Подобное признание никто бы не сделал — обычные люди дорожат своей индивидуальностью вторичного пола. Но Бомгю не был обычным человеком и воспитывался не так, как другие. И этот вывод заставил её одобрительно кивнуть. — Значит, всё будет проще, чем я думала.

***

Прошло две недели, и август подошёл к концу. Ливни, обрушившиеся на землю, стали признаком того, что удушающая жара скоро пройдет. Но за эти две недели Бомгю так и не увидел наследного принца. Вместо этого он находился под постоянным присмотром госпожи Чанми. С того самого дня, как он вступил в новую должность, она не позволяла им потратить ни одной минуты впустую, следуя почти изнурительному расписанию. Впрочем, этот ритм не был для него чем-то новым. Все обязанности, которые он выполнял ежедневно, соответствовали стандарту, по которому обучают слуг: собирать и стирать бельё, убирать в покоях, полировать личные вещи хозяина, выполнять его поручения, помогать другим слугам при необходимости, исполнять личные просьбы и тому подобное. Всё это ему знакомо, и он справляется с этим хорошо. Но мысль о том, что он не просто слуга, а личный слуга наследного принца, до сих пор не даёт ему покоя. — Ты хорошо складываешь, Бомгю, — похвалила госпожа Чанми, аккуратно укладывая большие белые простыни в корзину. Они едва успели спасти постельное бельё, развешанное у реки, от надвигающегося дождя и теперь находились в покоях для слуг, складывая то, что удалось уберечь. — Ох, нет, госпожа. Это самый обычный способ, так меня учили, — смущённо ответил Бомгю, хотя его щёки запылали от похвалы. — Значит, учили тебя хорошо, — продолжила она. — Не буду врать, ты превзошёл мои ожидания за эти дни. Слуга из тебя вышел лучше, чем я думала. Бомгю покачал головой, не зная, как реагировать на внезапные комплименты. — Я просто обычный слуга, госпожа Чанми. — И самый скромный, — поддразнила она, отжимая мокрую ткань. — Я нечасто раздаю похвалы, так что, вместо того чтобы скромничать, просто скажи «спасибо». Бомгю не смог удержаться от лёгкого смешка. — Спасибо, госпожа Чанми. Мне действительно приятно слышать ваши добрые слова. Он почувствовал внутри лёгкое тепло — неожиданное, но приятное. В его воспоминаниях госпожа Чанми была грозной фигурой, неотступно следящей за каждым аспектом жизни Ёнджуна. Тенью, следовавшей за ним, исправлявшей его манеры и речь, приводившей в порядок его внешний вид, формировавшей из молодого альфы будущего короля. Она была старше большинства нянек и провела в служении всю свою жизнь, чего не могли сказать о себе многие другие. Её присутствие ощущалось даже в комнате, полной мужчин и альф. Дети, жившие во дворце, часто говорили, что госпожа Чанми страшна, что стоит слишком долго смотреть ей в глаза — и ты превратишься в камень. И она хорошо сделала, что заверила всех остальных детей, что с ней шутки плохи. Его мать тоже всегда плохо отзывалась о госпоже Чанми. Он помнил, как она велела ему держаться подальше от других слуг, но особенно – от таких, как она. Тогда он не понимал почему, но теперь, повзрослев, начал догадываться. Несмотря на возраст и то, что она бета, госпожа Чанми не была обычной нянькой. Её одежды были из ткани лучшего качества, она не жила в покоях служанок и занимала прочное место в королевском доме Чхве. Она принадлежала к другому уровню, была одной из немногих, кто, родившись в бедности, сумела подняться до положения, обеспечивающего не только достойную жизнь, но и, что самое важное, уважение. Госпожу Чанми уважали. А значит, она была тем, кого его мать велела сторониться. И он слушался. Но за прошедшие две недели Бомгю узнал о ней много нового и понял, что она скорее защитница Ёнджуна, чем грозная фигура, какой её привыкли считать. Почти как мать. И хотя она всегда относилась к нему настороженно, между ними всё же возникла некоторая связь. — Когда придёт время, Бомгю, — начала госпожа Чанми, её голос стал чуть напряжённым и тихим, — тебе придётся заботиться о наследном принце не только в плане обычных обязанностей. Ты понимаешь это, верно? — Понимаю, — ответил он столь же сухо. Эта мысль тенью нависала над ним с той ночи, когда он был назначен на свою должность, и это пугало его больше всего. Не сама работа — если нужно будет купать принца, он сделает это; если нужно будет переодеть его, он сделает это без колебаний. Не в обязанностях дело. Дело в том, что Бомгю боялся самого Ёнджуна. — Тогда ты знаешь, что должен хорошо выполнять свою работу. Меня беспокоит, что ваше общее прошлое и различия могут помешать установлению нормальных отношений между принцем и его личным слугой. Но я доверяю богам в этом вопросе. Омега сжал губы, на мгновение замерев. За всё время их знакомства между ним и Ёнджуном не было ни секунды нейтральности. Их общее прошлое — это череда унизительных насмешек и издевательств со стороны Ёнджуна, начавшихся ещё в детстве и продолжающихся до сих пор. И когда Бомгю наконец решился дать отпор, ему хватило всего одного инцидента, в котором он сопротивлялся слишком сильно, и ему вынесли наказание, которое останется с ним на всю жизнь — наказание, которое не смогла отменить даже королева. Шрамы на боках служили вечным напоминанием о том, какое место он занимает в этом мире. С тех пор многое изменилось, но тяжесть их различий и безжалостная ненависть, тянущаяся из прошлого, никуда не исчезли. — Не беспокойтесь, госпожа. Я готов посвятить себя наследному принцу, ведь это мой долг. Даже если для этого мне придётся закрыть глаза на наши разногласия, — заверил её Бомгю, скрывая собственные страхи. — И я верю, что наследный принц поступит так же. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь раскатами грома и тяжёлыми каплями дождя, барабанящими по крыше дворца. — Не стоит говорить, что ты веришь в нечто, если сам в этом не уверен, Бомгю, — с тяжёлым вздохом произнесла госпожа Чанми, заканчивая складывать бельё. — Если ты не доверяешь наследному принцу, то это проблема, которую тебе придётся решать самостоятельно. Она на мгновение замолчала, пристально глядя ему в глаза. В них таились тревога и сомнение. Но в её собственном взгляде, напротив, читалось спокойствие, от которого внутри становилось чуть теплее. — Но поверь мне, этот поворот судьбы, каким бы неприятным он ни казался, может обернуться для вас обоих во благо. Всё вокруг меняется, кто сказал, что вы не изменились тоже? Её слова эхом отдавались в ушах Бомгю, совпадая с гулкими ударами его измождённого сердца. Он открыл рот, чтобы ответить, но не смог вымолвить ни звука. Всё, что он слышал — это дождь, заглушающий молчание между ними. Госпожа Чанми, с её выцветшими, но проницательными глазами, не ждала от него ответа. — Я отнесу это и займусь другими делами, — наконец заговорила она, сменив тему. — Наследный принц скоро вернётся. Советую тебе прибраться в его покоях и приготовить для него чистую одежду — я забыла сделать это раньше. И с этими словами она развернулась и вышла из помещения, оставив Бомгю наедине с его гулко бьющимся сердцем и тяжёлыми мыслями.

***

Приспособляемость — ключ к выживанию, и Бомгю знает, что должен научиться адаптироваться, чтобы выжить. Жизнь во дворце наследного принца не слишком отличается от той, к которой он привык. На самом деле, всё почти такое же. Слуги здесь не столь многочисленны, как у королевы, и, по словам госпожи Чанми, это было личное распоряжение самого принца — он предпочитает держать свой круг узким. Те немногие слуги, которых Бомгю успел увидеть, не заговорили с ним и даже не удостоили его взглядом, что его, впрочем, вполне устраивает. Но есть одно, к чему он никак не может привыкнуть — это густой, насыщенный аромат кедра и корицы, буквально пропитавший каждый уголок дворца. Запах, который напоминает ему о пронзительном взгляде и язвительном тоне. Этот аромат поселился повсюду — в полу под его ногами, в деревянных панелях стен, в простынях, на которых он спит, даже цветы в саду, кажется, источают этот знакомый запах. И Бомгю не уверен, что сможет к этому привыкнуть. Запах слишком легко прожигает его ноздри, проникает в кровь и остаётся там. Он невыносимо приятный, настолько, что это сводит его с ума. Разум и тело спорят друг с другом: даже малейший след альфа-феромонов заставляет его тело предательски реагировать, а порой ему это даже нравится. Но когда эти феромоны принадлежат тому, кого он не может терпеть? Это уже нечто, с чем он не готов мириться, и всё же его тело реагирует помимо его воли. На прошлой неделе принц уже использовал свои феромоны, чтобы подавить его в порыве злости, и Бомгю прекрасно знает, какой эффект они могут на него оказать. Вот почему уборка в личных покоях принца становится задачей сложнее, чем кажется. Весь этот дворец напоминает лес, наполненный одними лишь кедровыми деревьями и коричной корой — аромат, который, кажется, готов сковать его движения и окрасить тело в тёплый румянец. Поднеся рукав зелёного чогори к лицу, Бомгю смог хоть немного облегчить себе задачу. Покои наследного принца, как и следовало ожидать, были огромны, возможно, даже больше, чем у самой королевы. Обстановка схожа — великолепные гобелены украшают стены, огромные картины, кровать, застланная шелковыми простынями. Две двери ведут в личную ванную, гардеробную и ещё одну комнату, предназначенную для отдыха и учёбы. В ту ночь он не мог как следует рассмотреть покои принца, но теперь у него была такая возможность. По правде говоря, здесь даже не было особого беспорядка. Но из-за повышенной чувствительности к запаху Бомгю уборка давалась тяжело. Он медленно выдохнул, пытаясь сохранить самообладание, закончил заправлять постель и направился к гардеробу, чтобы подготовить новую смену одежды. Этому он научился, наблюдая за госпожой Чанми. Она показала ему всё, что обещала: образ жизни наследного принца — что он носит, что ест, как любит, чтобы вещи были сложены, а дела сделаны. Его вынудили узнать о Ёнджуне то, чего он никогда не знал. Но теперь у него не осталось выбора. Медленно вдыхая и выдыхая, Бомгю вошёл в гардеробную, пропитанную его запахом. Здесь аромат был настолько плотным, что, казалось, оседал на его собственной одежде, проникая в кожу и полностью захватывая его тело. «Слишком… слишком сильно», — мысленно простонал Бомгю, ещё глубже уткнувшись носом в рукав, пока по его спине не пробежал непрошеный озноб. Схватив всё необходимое, он поспешно вышел обратно в спальню, положил одежду на стол и, наконец, опустил рукав. Сделав глубокий вдох, он понял, что дышит тяжелее, чем обычно. Его организм не привык к альфа-феромонам, тем более к такому их количеству. Как бы он ни ненавидел этот запах, его тело не могло его игнорировать. Один лишь вдох — и его сердце стучит быстрее, щеки заливает румянец, а руки предательски дрожат. Единственное, что хоть немного помогает, — толстая ткань рукава, приглушающая насыщенный аромат, и медленные, ровные вдохи. Но гардеробная, в которой хранятся вещи, наиболее пропитанные этим запахом, — это уже перебор. Ощущая лёгкое головокружение, Бомгю оперся на стол, позволив себе передохнуть хоть мгновение. Внутри всё горело, несмотря на проливной дождь за окном и прохладный ветер, скользящий по дворцу. Надеюсь, дождь смоет этот запах, — подумал он, опустив голову, не уверенный, что сможет к этому привыкнуть. — А если попробовать, может, я смогу смыть его с себя? — Какое зрелище, — раздался за спиной насмешливый голос, громкий, как раскат грома. — Тяжело, да, Бомгю-я? Не справляешься с моими требованиями? Бомгю резко распрямился и обернулся так быстро, что тело не поспело за движением — он едва не потерял равновесие. Этот голос он бы узнал из тысячи. Слишком громкий. Слишком резкий. Слишком болезненно врезающийся в память. Наследный принц стоял перед ним, насквозь промокший, в одежде для тренировок — вся в грязи и следах от ударов. Мокрые чёрные волосы слиплись прядями, капли воды стекали по его коже, а взгляд, узкий и пронзительный, был намертво прикован к нему. А его запах… Кедр, корица и лёгкие нотки дождя, смешанные с утренней росой. — Ваше Величество, я… мои извинения, — тихо заговорил Бомгю, глаза широко раскрыты, а в голосе — лёгкое замешательство.  Пытаясь взять себя в руки, он прочистил горло и с натянутой вежливостью добавил. — Рад вас видеть. Я убрался здесь и приготовил для вас новую смену одежды. Он кивнул в сторону комнаты и сложенной на столе одежды, а сам едва не скривился, осознав, насколько неестественно прозвучал его голос. Ответа не последовало. В тишине, сквозь гул дождя, Ёнджун просто уставился на омегу, окидывая его взглядом сверху вниз, слегка остановившись на коротко подстриженных волосах. — Ты… — Ёнджун стиснул челюсть, явно сдерживаясь. — Ты просто невыносим, Бомгю. Омега открыл рот, но тут же закрыл его, не зная, что ответить. Он не понимал, к чему тот клонит. Наследный принц продолжил, делая несколько шагов вперёд — прямо к столу. — Во-первых, не говори, что рад меня видеть, если это не так. Я ненавижу…— его голос чуть понизился, приобретая почти угрожающий оттенок, — ненавижу фальшивую любезность. — Мои извинения, Ваше Ве… — Во-вторых, — Ёнджун перебил его резким голосом, не отрывая взгляда от карих глаз, распахнутых в немом изумлении. — Не игнорируй меня, когда я задаю вопрос. Одних извинений недостаточно, мне нужны объяснения. Хотя, возможно, для тебя это сложно — ты ведь известен своей трусостью, Бомгю. Но теперь ты работаешь на меня. Так что отвечай на мой изначальный вопрос. Бомгю дышал тяжело, раздражение завязывалось узлом в груди. Манера, с которой Ёнджун с ним разговаривал, выводила из себя — это был снисходительный, язвительный тон, полупрезрительный, с явной насмешкой в голосе. И ничто не злило его сильнее. Альфа возвышался над ним, стоя так близко, что уже начинал действовать на нервы, но всё же достаточно далеко, чтобы оставаться пугающим. Однако Бомгю не отвёл взгляда. Его глаза оставались твёрдыми, несмотря на тяжесть чужого взгляда. — Я справляюсь с вашими требованиями, Ваше Величество. Всё не так уж сложно, леди Чанми научила меня всему, что нужно. — он говорил уверенно, но его тело предательски дрожало, а запах альфы становился только сильнее. Как бы твёрд он ни был духом, тело его не слушалось. И Ёнджун это замечал. Тот чуть приподнял бровь, изучая его с нескрываемым интересом. Бомгю знал, каким сейчас выглядит — ослабленным, с раскрасневшимися щеками, дрожащими пальцами, хрипловатым голосом. Голосом, который выдавал его реакцию. — О? — Ёнджун, конечно, не был убеждён. — Тогда почему ты дрожишь? Почему выглядишь таким слабым и говоришь так тихо? Твое омега-тело не справляется с нагрузкой? — он скривил губы в насмешливой ухмылке. Бомгю тихо фыркнул, но выпрямился, вновь замедлив дыхание. — Нет, Ваше Величество. Я сказал, что справлюсь со всеми задачами, которую вы мне поручите. — Но? — Ёнджун шагнул вперёд, и Бомгю, сам того не замечая, отступил назад. — Я… не привык к вашему запаху. Или к запахам… — он запнулся, тяжело дыша, — …других альф. Это влияет на меня, и моё тело пока адаптируется. Младший сжал кулаки, готовясь к издёвкам — к знакомому смеху, к жестоким словам. Но ничего не последовало. Вместо этого Ёнджун отступил назад, словно что-то осознав. Его взгляд изменился, потеряв прежнюю напряжённость, а рука поднялась к лицу, прикрывая губы, прежде чем он едва слышно пробормотал. — Понятно… Некоторое время они просто стояли в неловком молчании, пока за окнами дождь становился всё сильнее. Бомгю чувствовал, как по его телу пробегает неприятная дрожь. Вся эта сцена… Она казалась ему совершенно неестественной. Ни один из них не привык к такому раскладу, и теперь, когда Бомгю стал его личным слугой, эта мысль становилась всё более осязаемой, более тревожной с каждой каплей дождя. Между ними всегда была пропасть. С самого детства, с самой первой встречи — дистанция между ними была неизбежной и неоспоримой. Но годы спустя этот разрыв насильно сократили. Это душило. Бомгю посмотрел на мокрого альфу перед собой, вода стекала с кончиков его пальцев на края его рубашки. Сама рубашка липла к телу, подчеркивая каждую линию — очертания рельефного торса, мускулистого телосложение.  Тело альфы. Сильного, привлекательного альфы. От самой мысли об этом Бомгю почувствовал, как ослабели ноги. Тепло волной прокатилось по его телу, и он тут же проклял себя за инстинктивную реакцию. Пытаясь вернуть контроль над собой, он слегка прочистил горло и спросил. — Мне... набрать для вас ванну, Ваше Величество? Я могу нагреть для вас воду...  — Лучше просто убирайся из моих глаз. — Ёнджун покачал головой, проходя мимо. — Я не могу выносить твое лицо ни секунды дольше. Бомгю сжал челюсть, гнев вновь закипал в груди. — Взаимно, — тихо пробубнил он, выходя из покоев и направляясь к служебным коридорам. На мгновение ему даже захотелось просто выйти под дождь — в надежде что это смоет с него этот удушающий запах, который наверняка уже впитался в одежду. Но его мысли прервались, когда к нему подбежал мальчик-посыльный. Слова, которые он так долго ждал, наконец прозвучали. — Королева хочет увидеть вас завтра утром.

***

Утро наступило быстрее, чем ожидалось. Вчерашний дождь задержал выполнение некоторых поручений, но вместе с тем принёс долгожданную прохладу после изнуряющей августовской жары. Скоро наступит сентябрь, и хотя Бомгю знал, что лето подходит к концу, он хотел бы задержать его ещё немного. Осень и зима всегда усложняли жизнь — погода становилась суровой, дни короткими, а ночи долгими. Весна и лето сулили больше радости, но в то же время в осенних и зимних месяцах было что-то притягательное, пусть даже и непростое. Королева ожидала его в своём личном саду, и одно лишь её присутствие сразу же принесло ему облегчение. С той ночи они не разговаривали. Тогда было сказано многое — даже о его родителях, — но Бомгю старался не зацикливаться на этом. Ради собственного спокойствия. И всё же он скучал по королеве. — Разве дождь не послужил прекрасной пищей для этих красавиц? — королева тихо заметила, разглядывая клумбу с хризантемами, которые должны были зацвести в сентябре. Бомгю кивнул, осторожно касаясь бутонов. — Интересно, каких они будут оттенков. — Скоро узнаешь, — ответила она. — Они распустятся совсем скоро. Прогуляемся? Они шли в молчании, слушая лишь шелест листвы да редкие птичьи трели. Присутствие королевы Ынён было успокаивающим, а её запах напоминал о далёком Севере, откуда она родом. Бомгю бывал там однажды — когда был моложе, когда сопровождал королевскую семью. Он помнил, каким тяжёлым был снег, как ветер колол кожу, и как в воздухе витал запах еловых лесов, смешанный с ощущением уюта. Иногда ему хотелось найти для себя подобное место. Дом. Там, где он может быть свободен. — Как тебе работается с моим сыном? — наконец спросила королева. Её голос оставался мягким, но в нём слышалось нечто более глубокое. Бомгю замешкался, подбирая слова. — Это… непросто, моя королева. Но я знаю, чего от меня ждут. Леди Чанми хорошо меня подготовила. Королева остановилась и повернулась к нему. — Бомгю, пожалуйста. Ты знаешь, как я ценю твою честность. Он опустил глаза. В груди неприятно кольнуло. — Все… не так, как я ожидал. — он замялся, подбирая фразу. — Нас с Его Величеством… многое разделяет. Но я делаю все возможное, чтобы хорошо ему служить. Он смягчил свои чувства, изменив правду лёгкой ложью. Достаточно искренне, но и достаточно расплывчато, чтобы королева не узнала, что он на самом деле думает о её сыне. Королева Ынён мягко вздохнула, её взгляд затуманился мыслями. — Мне жаль, что всё произошло так внезапно, Бомгю. Отдать тебя было необходимо, но я понимаю, как тебе сейчас тяжело. — Не беспокойтесь, Ваше Высочество. Я уже привыкаю к своим новым обязанностям. — Бомгю ответил ровно, хотя груз ответственности всё ещё давил на него. Они продолжили прогулку, королева не спешила, а её голос звучал задумчиво. — Мой сын… Ты знаешь, каким он бывает. Ёнджун упрям и не любит подчиняться, и я не жду, что он будет добр к тебе так же, как я. Но на нём лежит тяжесть, которой нет у меня. — она тяжело вздохнула. — Будущая корона слишком тяжела. Король возлагает на него огромные надежды, и с тех пор как он согласился на раннюю церемонию спаривания, он стал ещё более требовательным. Бомгю почувствовал, как его сердце сжалось. Он знал, почему Ёнджун согласился на эту церемонию — чтобы защитить его от угроз министра. И мысль о том, что его собственная безопасность далась столь высокой ценой, лишь усиливала его внутреннюю борьбу. С той ночи прошли недели, но не было ни дня, когда он не вспоминал бы обо всём случившемся и о последствиях. Королева, словно почувствовав его смятение, мягко коснулась его руки. — Это не твоя вина, Бомгю. Ответственность лежит на Ёнджуне и короле — они позволили министру и совету оказать на них давление. В будущем у Ёнджуна будет куда больше политических игр, чем тебе кажется. — Я знаю, Ваше Высочество. Именно поэтому я хочу служить наследному принцу как можно лучше… чтобы хоть как-то отплатить за его жертву. Это не была ложь, приукрашенная для утешения королевы. Это была горькая правда, с которой он боролся. Как бы он ни ненавидел находиться рядом со старшим, как бы ни мечтал избежать его пренебрежительного взгляда и подавляющего присутствия, другая часть его всё же стремилась быть преданным слугой. Стать лучшим, кого только мог бы пожелать наследный принц. Просто чтобы хоть как-то возместить его доброту. Но сам Ёнджун делал это невозможным. Он даже не позволил младшему набрать для него ванну, как полагается слуге. — И я знаю, что у тебя это получится. Праздник в честь его дня рождения уже через неделю, и я уверена, что, увидев его великолепие, Ёнджун поблагодарит тех, кто так много делает для него. Особенно тебя. Бомгю лишь коротко кивнул, опустив голову. Но в груди разлилось странное чувство неудовлетворённости. Этот праздник когда-то был его задачей. Он лично разрабатывал концепцию, продумывал детали, но теперь… Теперь он больше не имел к нему никакого отношения. Кто-то другой взял на себя его работу, кто-то другой реализовывал его идеи. Он был уверен, что в основе останется именно его замысел, но мысль о том, что он увидит плоды своей работы только в день самого праздника, не давала покоя. День близился к полудню, и вскоре они попрощались, разойдясь по своим обязанностям. Посреди всего хаоса, окружавшего его, королева Ынён оставалась для него островком спокойствия. Тем, кто напоминал ему, что в этом мире есть добрые люди. Что кто-то, подобно ей, способен принять его. Способен полюбить. Потому что, когда солнце заходит и голоса стихают, Бомгю мечтает только об одном. О любви. И он боится, что так её и не найдёт.

***

Когда Бомгю вернулся во дворец принца, его тут же закружил водоворот дел — нужно было наверстать потерянное из-за дождя время, ведь непогода значительно ограничила работу слуг. Леди Чанми, как главная распорядительница, следила за всеми и раздавала поручения. Бомгю отправили на рынок за свежими продуктами вместе с кухонной служанкой — альфой по имени Накён, которая была на несколько лет старше его. Главная деревня Ханьяна была шумной и многолюдной. Несмотря на бедность и тяжёлые условия, люди здесь, казалось, находили радость в простых вещах. На каждой улице слышались разговоры, смех, выкрики торговцев. Жители не просто покупали и продавали, они обменивались новостями, обсуждали погоду, помогали друг другу — жизнь кипела. Это был мир, в котором когда-то жила его мать, до того как стала служанкой. Он помнил истории, которые она рассказывала о своём детстве, о том времени, когда её отец ещё был жив. Они жили в маленькой хижине недалеко от главной площади. Отец был простым торговцем, не имел большого дохода и часто уезжал, но каждый раз, возвращаясь, привозил ей что-то особенное — мелкие безделушки или редкие сладости. Он мечтал развивать свое дело, открыть лавку с заграничными товарами, но однажды отправился в Китай за специями и больше не вернулся. Болезнь забрала его вдали от дома. После его смерти мать осталась одна. Её мать умерла при родах, а других родственников не было. Так началась её жизнь при дворце. Наблюдая за людьми на улицах, Бомгю задумался, как бы сложилась их судьба, если бы его дед не отправился в то последнее путешествие. Была бы его мать счастливее? Жили бы они всё так же бедно, но спокойно, довольствуясь малым? Если бы он всё равно появился на свет, стал бы он страдать больше или меньше? Эти мысли не оставляли его по дороге на рынок. Торговые ряды оказались ещё оживлённее, чем главная улица. Обычному человеку было бы непросто пробраться через толпу, но, к счастью, главный повар заранее отправил заказы, и Бомгю с Накён оставалось только забрать их. Накён, знавшая многих торговцев, взяла на себя переговоры, а Бомгю просто стоял рядом, держа в руках покупки и наблюдая за окружающей суетой. К концу их небольшого похода на рынок солнце уже клонилось к закату, а им оставалось забрать ещё одну вещь. Бомгю нёс три полных мешка: один с овощами и зеленью, другой со специями, а третий с хлебом. Накён держала только один — с птицей. Яиц у них пока не было, но, к счастью, к этому времени торговая площадь уже начала пустеть. — Можешь пока отдохнуть, Бомгю, — предложила девушка. — Я быстро схожу за яйцами и сама их понесу. Он благодарно кивнул, наблюдая, как она уверенно направилась к фермеру, сидевшему у клеток с курами. Накён была одной из немногих слуг, кто не относился к нему с предвзятостью. Она не вмешивалась в чужие дела и никогда не перешёптывалась за его спиной. Бомгю иногда помогал на кухне, и та ни разу не упрекнула его за это, не высказала пренебрежения. Он был рад, что леди Чанми поручила ему работать именно с ней. Как истинная альфа, она была уверенной и собранной, а её навык в готовке вызывала уважение. Однажды она станет выдающимся поваром, Бомгю был в этом уверен. Пока он терпеливо ждал её возвращения, прямо к его ногам упал мяч. Он был потрёпанный, слегка сдувшийся и совсем маленький. В тот же миг к нему подбежала девочка лет шести-семи, с чёрными волосами, собранными в два хвостика. Она была одета в светло-розовый чогори и красную чхиму. Остановившись, она на секунду замерла, прежде чем заговорить, улыбаясь во весь рот. — Простите, сэр, не могли бы вы передать мне мяч? — она протянула к нему ладошки. Бомгю невольно улыбнулся, поставил свои мешки на землю и наклонился, чтобы подобрать мяч. — Конечно, вот, держи, — он передал ей его в руки. — Это для игры в гандбол? — Да! Это моя самая любимая игра! — девочка радостно закивала. — Правда? — Бомгю притворно ахнул, что заставило её звонко рассмеяться. — Я тоже в детстве любил играть в гандбол! А сколько тебе лет? — Мне скоро исполнится семь! — гордо ответила она. — Знаете, у меня день рождения в один день с наследным принцем! Я так люблю этот день, но другие дети дразнят меня из-за этого… Последние слова прозвучали грустно, и Бомгю невольно нахмурился. — А как тебя зовут? — Ким Ёнджи! Мой отец — деревенский сапожник! Он делает обувь для всех знатных господ, а ещё и для меня! — она радостно указала на свои туфельки. Бомгю мягко рассмеялся, поражённый её энтузиазмом. — Ну что ж, Ёнджи, — он указал на золотой значок на своём чогори. — Видишь этот герб? Девочка кивнула, хоть и выглядела немного озадаченной. — Это герб королевского дома Чхве, а я, скажем так, близкий друг наследного принца. Глаза девочки загорелись от восторга. — Правда?! Бомгю сдержанно хмыкнул и кивнул. — Правда. И я уверен, что принцу было бы очень приятно делить день рождения с такой милой девушкой, как ты. Он осторожно потрепал её по голове и тепло улыбнулся. — Так что в следующий раз, когда другие дети начнут тебя дразнить, скажи им, что наследный принц гордится тем, что ты его «сестра по дню рождения». Договорились? — Договорились! — Ёнджи сияла от счастья, а Бомгю вдруг ощутил, как внутри что-то дрогнуло. Детский голосок, наполненный неподдельной радостью, напомнил ему о чём-то далёком, почти забытом. О чистом, искреннем счастье, которое, казалось, он давно уже не чувствовал. Прежде чем он успел сказать ещё что-то, издалека раздались звонкие голоса, зовущие Ёнджи по имени. Очевидно, это были её друзья. Ёнджи крикнула, что вернётся через секунду, прежде чем обхватить его руку в крепком, пусть и коротком, объятии. — Спасибо, красивый сэр! — весело выкрикнула она, а затем стремительно побежала обратно к друзьям. Бомгю смотрел ей вслед, ощущая внутри тепло, которое не хотел отпускать. Дети вызывали в нём невыносимую мягкость, пробуждали доброту, которую он сам в себе не всегда понимал. Они были самой чистой, самой искренней частью этого мира — не знающей зла, не знающей лжи. Возможно, это были его материнские инстинкты, а возможно, что-то большее. Он мечтал когда-нибудь завести своего ребёнка. Но мечты — это роскошь, и он старался не желать невозможного. Он — незаконнорожденный, и, кажется, судьба не оставила ему места в этом мире для семейного счастья. И всё же у него была одна мечта. Любовь. Любовь в любом её проявлении: в дружбе, в принятии, в тёплой заботе, как у неба к земле, когда оно дарит ей дождь и помогает расти деревьям. Или в её самом классическом виде — в семье, в партнёрстве, в том, что люди называют домом. В его мечте любовь — это свобода. Единственное, что может ослабить или даже разорвать его оковы. Любовь — это утешение, прощение, принятие. То, чего он жаждет всем сердцем. Он тоскует по ней, хочет ощутить её вкус во всех её оттенках. Кому-то повезло познать любовь во множестве её форм. Королева любима мужем и своими детьми. Её любят на Севере, где её родной дом, и в Ханьяне, который стал её вторым домом. Она окружена любовью и дарит её в ответ. Даже маленькая Ёнджи знает любовь — в игре с друзьями, в обуви, которую с заботой сделал для неё отец. И именно эта любовь, что есть у них, удерживает их от падения в бездну. А у него — пустота. Пустота, что появилась в тот день, когда он родился, и с тех пор грозит поглотить его целиком. Он не раз думал о том, чтобы позволить ей это сделать. Но его мечта удерживает его. Именно поэтому он мечтает только о любви — и о свободе, что она даёт. Хотя любовь для него всегда останется лишь мечтой. Временным спасением. — Ты был бы хорошим родителем, — раздался голос за спиной. Бомгю медленно выпрямился, разворачиваясь. Перед ним стояла Накён, в одной руке держа мешок, в другой — ящик с яйцами. Он на секунду задержал взгляд на её лице. В её глазах читалась грусть. Грусть и понимание. Она знала, что значит эта фраза для него. И всё равно произнесла её. Почему? Зачем говорить это, когда мы оба знаем правду? Почему она смотрит на меня так, словно ей жаль? Почему? Почему? Почему… — Спасибо, — сказал он, поднимая с земли свои мешки. Голос прозвучал тише, чем он хотел. — Было бы здорово… однажды стать одним из них. Накён не ответила. Она просто развернулась и пошла вперёд, а он последовал за ней. Улицы теперь были почти пусты. Небо расцвечивалось глубокими синими и фиолетовыми тонами. Вечерний покой сентября медленно окутывал город. — Будь им, если этого хочешь, — ровно произнесла она, не оборачиваясь. Бомгю сжал зубы. Если бы только она знала, как сильно он этого хочет. Но он не сказал ни слова. Только шагал вперёд, в сторону дворца. Его сердце было тяжелее, чем тогда когда он уходил с дворца.

***

Вернувшись в поместье принца, Бомгю помогал пополнить запасы и привести в порядок кухню перед ужином. Ёнджун не собирался есть с ними сегодня — он будет ужинать с королем, — но всё равно оставалось множество людей, которых нужно было накормить. В целом, жизнь во дворце принца оказалась проще, чем он ожидал. В основном потому, что он вообще не видит старшего. Закончив ужин, Бомгю решил воспользоваться редким свободным временем и навестить мать — то, чего он не делал уже довольно давно. Последний их разговор состоялся в день визита королевского совета, несколько недель назад. С тех пор многое изменилось, и он чувствовал необходимость рассказать ей об этом. Несмотря на её недостатки и холодность, что-то в нём всё ещё надеялось. Надеялось, что однажды она тоже примет его. Что когда-нибудь она обнимет его с нежностью, которой у него никогда не было. Он отчаянно жаждал материнской любви. Именно поэтому терпел её поведение — потому что цеплялся за слабую надежду на то, что, возможно, это всё-таки случится. В лазарете, как всегда, было тихо. Ночное небо уже укутывало всех в сон, но он знал, что его мать не спит. Она никогда не спала много, всегда предпочитала бодрствовать. Когда он вошёл в комнату, то увидел её силуэт. Она сидела прямо на кровати, снова уставившись в окно, как и в тот день. Рядом с ней на тумбе горела единственная свеча, отбрасывая мягкий, дрожащий свет на её лицо. — Мне жаль, что я пришёл так поздно, — начал он, вновь усаживаясь на тот же самый стул. — Но я хотел увидеть тебя, как только у меня появилась возможность. На этот раз она посмотрела на него. В её глазах не было ни тепла, ни узнавания — только пустота, ставшая привычной. Но Бомгю заметил, как осунулось её лицо, как кожа побледнела, как движения стали медленнее, будто она носила на плечах невидимый груз. Должно быть, ей становится только хуже. Он с трудом подавил нахлынувшую тревогу, заставляя себя сохранять спокойствие. — Давненько мы не виделись, да? — сказал он мягко, пытаясь заполнить зияющую пустоту между ними. — Всё изменилось. Слишком быстро, слишком сильно. Он говорил, не отводя взгляда, надеясь, что хоть слово из сказанного дойдёт до неё. И хотя выражение её лица оставалось неизменным, Бомгю видел, как слегка дрожат её пальцы. Его мать была жестокой женщиной, без сомнений. Суровой, неумолимой. Она никогда не была тем, кого можно назвать ласковой матерью. Но она же и защищала его от необдуманных решений, учила вещам, о которых другие слуги даже не догадывались, открывала перед ним правду жизни. И, в конце концов, она всё равно оставалась его матерью. Единственным родным человеком, который у него был. — Ты, наверное, хочешь спросить, что я имею в виду? Сейчас расскажу. Бомгю глубоко вдохнул, на мгновение сжимая её ладонь крепче, будто цепляясь за неё. — Я… больше не служу королеве. Она переназначила меня. Теперь я — личный слуга наследного принца. — он сделал паузу, прежде чем добавить. — Это… это и моя вина тоже. — боль в голосе выдала его, как бы он ни старался её спрятать. — Прости. Именно поэтому я так долго не приходил. Его мать вздрогнула, пальцы в его руке задрожали сильнее, и вдруг её безразличная маска дала трещину. Лёгкий, едва заметный нахмуренный взгляд. Челюсть, напряжённо сжатая, словно она пыталась подавить всплеск эмоций. И тут воздух в комнате изменился. Что-то тёмное, неуловимое пронеслось между ними, окутывая их ледяным ощущением надвигающейся бури. — Ч-что ты натворил? — голос матери был резким, сорванным, и её ладонь дёрнулась из его руки так резко, будто его прикосновение обжигало. Бомгю едва успел моргнуть, прежде чем её взгляд, полный холодной ярости, вонзился в него, точно лезвие ножа. — Мама? — он сглотнул, его голос звучал тише, чем он хотел. — Что случилось? — К-как ты посмел, Бомгю… После всего, что я для тебя сделала, ты смеешь так меня оскорблять?! Её голос дрожал — от гнева или от болезни, он не знал. Но её смех был чётким. Жестоким. — Омега-мужчина… Личный слуга принца? Ты действительно так себя ненавидишь, чтобы загнать себя в такой угол? Он не ответил. Он просто сидел и слушал, пока в груди всё сжималось в болезненный ком. Вот и всё. Вот и настал момент, когда вся его мечта, вся эта пустая, несбыточная надежда на то, что она когда-нибудь изменится, испарилась окончательно. — С самого твоего рождения ты был… б-бременем, — выплюнула она, и её слова опалили его сильнее огня. — Мама, прости, я… — его голос дрогнул, сломался. Горячие слёзы начали жечь глаза, но он всё равно пытался.  — Но теперь ты окончательно превзошёл сам себя, Бомгю. — её глаза сузились, в них сверкнуло что-то, от чего внутри него всё похолодело. — Ты забыл, чему я тебя учила? Думаешь, раз я слаба, ты можешь вести себя как безрассудный, позорный омега? — Прости меня, мама. Прости. Я только хотел, чтобы ты гордилась мной… Чтобы была счастлива… Прости, прости… Ошибка, которая была вне его контроля, — ошибка быть омегой. — Ты… ты позор, Бомгю. Разочарование, которое опозорило меня и королевскую семью. Я не знаю, почему королева доверила такому о-омеге, как ты, быть рядом с её сыном, потому что я бы не доверила. Эти слова больно ранили его, дыхание сбилось, но он сдерживал себя, не позволяя слезам вырваться наружу. Потому что, в глубине души, Бомгю знал — она права. Всю свою жизнь он не делал ничего, кроме как создавал проблемы одну за другой. Чёрт возьми, его само существование — это уже проблема. И услышать слова, которые все только думали, но не говорили вслух, из уст собственной матери… это причиняло такую боль, с которой не сравнится ни одна рана. — Я… я прошу прощения, мама, пожалуйста… — прошептал он, его голос был слабым и охрипшим от переполнявшего его горя.  Пожалуйста, не бросай меня… — Уходи, Бомгю, — потребовала она таким горьким и леденящим тоном, что любой сторонний наблюдатель усомнился бы в том, что это его мать, — и больше никогда не показывайся мне на глаза. Ты опозорил всё, чем я пожертвовала ради тебя, и я отказываюсь иметь с тобой дело. Ни слова, ни звука, ни капли сопротивления. Бомгю сделал именно так, как ему велели. С разбитым сердцем, с лицом, мокрым от нескончаемых слёз, с израненной душой он вышел из её комнаты с твёрдым намерением больше никогда туда не возвращаться. Маленький мальчик внутри него, тот, кто всю свою жизнь только и мечтал о материнской любви и семейном тепле, умер этой ночью. Когда он вернулся во дворец, ему удалось сдержать рвущиеся наружу рыдания, но вот слёзы, казалось, не собирались останавливаться. Отвержение собственной матерью стало самой страшной болью, что он когда-либо испытывал, и он знал, что к этому невозможно привыкнуть. Прошли годы с тех пор, как она в последний раз заставила его плакать и страдать так сильно, и от этого было только больнее осознавать, что ему всё ещё так же больно. Когда он добрался до своих покоев, его тело было таким слабым и измождённым, что он просто упал на постель и почувствовал, как проваливается всё глубже и глубже в точку, из которой уже не хотелось возвращаться. В тихой молитве он сложил руки и попросил любого Бога, который мог бы его услышать, только об одном. Спаси меня. Но в ту ночь Бомгю так и не увидел ни одного сна. Вместо этого его встретила знакомая, холодная пустота, которая продолжала поглощать его всё сильнее и сильнее. И на этот раз он был уверен, что не сможет от неё сбежать.