Отравление

***

      Исо к своим тринадцати лет кое-что всё таки понял о жизни. Например, что за всё нужно платить и платить придется сполна, что земля действительно круглая, что семья всегда важнее всего и что Кочари кончённые. Определённо.       В его голове даже составлен список градации. На вершине, разумеется, восседает Адиль Адалетович; второе место бесспорно принадлежит Уепхану, на третьем месте на бомбах лежит Гезеп с пулей в башке и не только в башке. А на четвертом месте, прямо у него на оголенных нервах, как на качелях, раскачивается Фадиме.       Фадиме, мать её, Кочари.        Девушка с обманчивой ангельской внешностью, глазами на две третьи лица и нутром гарпии. Протяни палец- проглотит голову.       Сколько Исо себя помнит, бабушка вечно твердила одно и то же, как заведенная: «Не трогай её, Исо. Не приближайся к Кочари!» И ровно столько же он делал ровно наоборот. Он лез. И даже не пытался остановиться. Это было сильнее него, как зуд на корочке заживающей раны, который невозможно не расчесать.       Фадиме Кочари могла быть на две головы ниже, весить в два раза меньше и выглядеть как фарфоровая кукла, которую легко сломать одним неосторожным движением, но её взгляд...этот бл*** взгляд. Она смотрела на него так, будто он был не человеком, а вонючим клопом под ее помотанными кроссовками. Даже когда была загнана в угол, даже когда преимущество было явно не на её стороне, умудрялась нести это своё фирменное Кочарийское превосходство, как красный флаг и размахивать им прямо у него перед носом.       И Исо вставал в стойку. Каждый раз.       Теперь этот полутораметровый сгусток концентрированного высокомерия учится в его школе…        —Исо, дорогой, ты уснул? —отвлекает его от мыслей голос.       У каждой семьи существуют свои ритуалы на выходных. У кого-то это совмесиные пикники на природе, у кого-то просмотр кино, у кого-то стопки блинов, а у кого-то каждое воскресенье посвящено плановому посещению тюрьмы. Места, с въевшимися в зелёные стены запахами хлорки, дешевого табака и почти осязаемой безнадёжности.       —Прости, задумался. —прокашливается парень, поняв, что как баран пялился в шахматную доску. Чтобы не выглядеть так тупо, делает быстрый, необдуманный шаг и уже через два хода Шериф его ловит в ловушку.       —Будешь отвлекаться- будешь всегда проигрывать. Не теряй концентрацию.—наставительно говорит дядя, но его лицо выглядит довольным. Он ненавидит проигрывать. —Давай выпьем чаю.       Фамилия и банковский счёт Фуртуна обеспечивает дополнительными привилегиями, вроде отсутствия досмотра при посещение тюрьмы, разрешение на пронос сигарет и любых продуктов, ну и всякие мелочи вроде свидания в кабинете начальника тюрьмы и распитие его же чая. Не деньги правят миром, а люди, у которых есть эти самые деньги.       —Не пойми меня неправильно, — ставит фарфоровую кружку на дубовый массивный стол. — Я, конечно, безмерно счастлив тебя видеть, но насколько я помню, когда-то у меня было три племянника. Почему двух я не видел с весны?       Исо было три года и десять месяцев, когда отца не стало. Как ни странно, он даже что-то помнит с того времени. Как уронил любимую кепку в лужу. Как его укусила собака. Как в волосах застрял огромный паук. Как съел ложку песка. Но при этом ничего связанного с отцом.       Даже если сильно- сильно зажмурить глаза до чёрных мушек– не увидит за веками хотя бы размытый образ. Если принюхиваться к сотне запахов– не узнает какой принадлежал ему. Чем он пах? Сигаретами? Дровами? Мятной пастой? Может быть одеколонам после бритья? Какой у него был голос? Низкий? Тихий? Он читал ему сказки? Пел колыбельные? Интересно, колючие щёки и подбородок царапали детскую кожу, оставляя красные следы от раздражения, когда целовал? А вообще целовал ли? Какие у него были руки? Мягкие или шершавые и мозолистые от работы?       Почему в его голове так много ненужных воспоминаний и ни одного нужного? Почему родился так поздно, опоздал, разминулся с собственным отцом на какие-то год-два, когда мир уже записывается прочно в подкорку. Опоздал— не успел накопить достаточно тепла, чтобы согреваться им потом всю оставшуюся жизнь.       Вместо воспоминаний у него только выцветшие фотографии в тяжёлых деревянных рамках и чужие рассказы. Он знает об отце всё: какой он был смелый, как он любил свою семью, какие у него были привычки, какая любимая еда. Он знает его биографию наизусть, как параграф из учебника. Но это всё — сухие факты, копии копий. У него нет ни одного собственного, только его воспоминания, связанного с ним, хотя бы короткой истории о нем.       И это его главное отличие от братьев. Исо не знает, что именно потерял, и потому не может оплакивать утрату так, как это делают они. Если они оплакивают настоящего человека, то он только придуманный, навязанный другими образ.       Всё, что доподлинно знает про своего отца, это то, кто его убил. Кто забрал его жизнь и кто платит до сих пор своими годами, своей свободой за его отмщение, за его пролитую кровь. Человек, благодаря которому его отец, во всяком случае, может спать спокойно.       Шериф Фуртуна. Человек, научивший его играть в шашки и шахматы. Единственный человек, который после его первой драки не пристыдил, а спросил, понравилось ли. Человек, который никогда не осуждал пороки и «неправильные» мысли.       Пока все вокруг говорили, как Исо с возрастом становится всё больше похож на отца, он сам все больше замечал своё сходство именно с дядей. Не физическое, он же не слепой. Дело скорее в привычках, то, как оба тёрли в нервозности шею, как растягивали некоторые гласные при произношении, как ходили, как шутили… Ему нравилось находить их общие черты, нравилось себя идентифицировать с ним. Иногда он сам себя ловил на том, как копирует его позы и использует те же обороты речи.       —У Фатиха по выходным репетитор для поступления в ВУЗ, а Оруч снова участвует в какой-то благотворительной больничной хрени. —пожимает плечами.       На самом деле его братья в отличие от него как-то и не особо хотят сюда приходить.       —Оруч всё пытается сбежать? — приподнимает брови.       —От кого? —трёт в абсолютном непонимании подбородок. —От чего? Я не понял.       —От себя, от семьи. Не знаю. Ему лучше знать. Думает, может, что у него есть выбор? Его ни у кого из нас нет. Ни у меня не было, ни у него не будет, ни у тебя. —Исо непонимающе хмурится и Шериф, вздохнув, продолжает. —Когда-нибудь позже об этом поговорим. Расскажи лучше как дела в семье?       Они долго говорят о семье, о быте, о всяких мелочах, о доме. После дядя устало, замученно смотрит в окно, туда где летают свободные птицы. Слишком давно эта тюрьма стала его домом. Во всяком случае они все должны помнить какую цену ему пришлось заплатить.

***

      Всё- таки Исо ошибся в градации. Абсолютный лидер хит-парада его личной ненависти— Уепхан. Самый гнилой, самый скользкий и мерзкий из всей кочарийской своры. Если остальные Кочари напоминали волков, то этот был чистокровным падальщиком, ссутулившимся шакалом, который никогда не шел в лоб. Это было ниже его «достоинства» и выше его смелости. Мастер подлых раскладов, нападающий только стаей и только из за спины.       Ошибка природы, которую Исо бы лично исправил. Видеть его чаще пары раз в год это слишком. Если бы они ещё и учились в одном классе, а не просто пересекались на некоторых уроках, точно выкинул бы в окно.       Качая головой и цокая, накидывает карандашом в блокноте карикатурное изображение шакала.       Неудачник, очевидно влюблённый в хозяйскую дочку и пялящийся ей в рот 24 на 7.       Грифель старого карандаша тихим, сухим шелестом касается листа. Штрих за штрихом на бумаге прорисовываются очертания глаз. Исо осторожно наносит тонкую штриховку на радужку, растирает графит подушечкой пальца, создавая мягкие тени, и оставляет крохотный, почти незаметный блик в самом центре зрачка.       Серый карандаш никак не передаёт замысловатый цвет радужки, в котором смешались лес и горы. В самом центре, у самого зрачка узкая полоска приглушенной зелени. Чем дальше от зрачка, тем сильнее этот зеленый свет начинает вязнуть в густых, тяжелых оттенках. К краям радужка наливается темным, насыщенным цветом влажного чернозема.       Под ярким солнцем ее зрачок сужается в крохотную точку, и зелёный затапливает почти всё пространство. Карий ободок истончается, становясь едва заметной нитью. Но стоит ей зайти в тень, разозлиться или погрузиться в свои мысли, как темные пигменты медленно поглощают сердцевину, и глаза становятся глубокими, почти полностью карими, цвета горького шоколада.       Он никогда такое не видел. Как внутри человека может воевать даже цвет глаз?       Одну за другой прорисовывает изогнутые чёрные, не тронутые тушью ресницы почти до самых бровей. Удивительно , но даже на созданном им же наброске она смотрит на него с листа бумаги так же, как в жизни — свысока.       Чертова принцесса в истоптанных кедах, с какими-то непонятными детскими бусами в косичках. Всегда слишком дерганая и суетливая– то натягивает рукава рубашки на ладони, то бьет носком кед по полу, то бесконечно щёлкает авторучкой. Напряжённые плечи, слишком прямая спина, как будто в нем вместо позвоночника металлический штырь. Единственная ученица школы, которая вместо того что бы как остальные девушки, которые закатывают в поясе юбку, делая ее чуть короче, носит брюки.       Звонок, дребезжащий и слишком громкий, наконец-то разрывает духоту класса. Пока почти все одноклассники выходят, Исо не торопится уходить. Краем глаза наблюдает за тем, как Уепхан, этот кривожопый ловелас, выгибает локоть и, ссутулившись ещё больше, пытается как бы невзначай пристроить свою ладонь на спинку стула соседки, пока та, склонив голову, что-то записывает в тетради. Зрелище настолько жалкое и убогое, что у него внутри всё передергивается от брезгливости.       Не слишком обдумывая свои действия, резким движением выдирает из своего блокнота клочок бумаги, встает из за своей парты и пересекает проход между рядами. Сдвинув тетради, присаживается прямо на чужую парту, для удобства широко раздвинув колени.       Готов поклясться, что ее глаза ещё никогда не были настолько огромными.       —Скучаете?—хмыкнув, без спроса берет у девушки из пенала клей ПВА, обильно смазывает им край листочка и с ударом лепит на лоб растерявшемуся придурку, закрывая тому лицо бумагой. —Дарю. Это твой автопортрет. Можешь даже не благодарить.       Теперь на него смотрит шакал, с капающей из пасти слюной. Попадание в образ сто из ста. Хвала его рукам.       —Ты больной…— ругаясь, сдирает с себя листок.       Исо равнодушно пожимает плечами. Как знать?       Уепхан суетливо размазывает клей по лицу, напрасно трёт глаза, которые начинает ещё сильнее щипать, и, смешно ругаясь, сбегает умываться.       Ну а кто сказал, что будет легко?       После его позорного ухода переключается на Фадиме Кочари. Сначала она бледнеет — становится белой, как мел. Затем на её скулах, прямо под этими огромными глазами, проступают неровные красные пятна, лихорадочные, злые, означающие , что котел внутри неё закипел. А потом наступает финальная стадия: вся кровь, вся её злость концентрируется в кончике алеющего носа. Дальше только Армагеддон.       —Я знала, что все Фуртуна дегенераты, но не знала, что настолько. Тебе сколько? 4? В последний раз видела что-то подобное только в детском саду.       Даже если он приходит с миром, она всегда начинает воевать.       —Задницу свою поднял и быстро встал! —шипит она сквозь зубы.       —А если я не хочу? —наклоняет голову вбок, наблюдая как в ее глазах растворилась в темноте вся зелень, что подтверждает его теорию. —Что будешь делать?       —Тогда я напихаю тебе в неё всю канцелярию, идиота ты кусок. —толкает со злостью его колено, чтобы его нога никак не соприкасалось с ее.       —Это что, вы так развлекаетесь в Кочари? —округляет глаза. —Хотя, что ещё от вас ожидать?       Первый и самый действенный способ вывести ее из себя это упомянуть ее фамилию и семью. Так и сейчас, на длинной шее проступает венка, если прикоснуться к ней пальцами, то можно наверняка почувствовать как она пульсирует. Но он, конечно же, этого не сделает.       —Приходи в Кочари и узнаешь, как мы развлекаемся. — дергает щекой. —Обешаю, тебе не понравится.       —Ты сейчас меня приглашаешь на свидание? —подаётся с ухмылкой немного вперёд.       Между её густыми, вразлет бровями прорезается глубокая, резкая морщинка. Секунду она молчит, словно взвешивает на весах: стоит ли он вообще того, чтобы тратить на него слова.       И вдруг — о, чудо! — её губы, плотно сжатые в тонкую полоску, на какие-то миллиметры растягиваются в стороны. Это совсем не улыбка.       — Свидание? С тобой? С Фуртуна? —она начинает наиграно, издевательски, громко смеяться, и тут же резко обрывает свой смех. —Даже если на этой земле закончатся люди... — делает театральную паузу, сопровождаемую глубоким вздохом, при этом смотрит на него сверху вниз, хотя это он нависает над ней. — Даже если от этого будет зависеть судьба всего человечества, — ещё один вздох, еще более приторный и издевательский, от которого у Исо чешутся кулаки. Она подаётся к нему чуть ближе, так что он может почувствовать запах ее вишневого шампуня. — Никогда, Фуртунчик. Слышишь? Никогда. Даже во сне. Никогда.       Последнее слово она произносит с широкой улыбкой. Видит бог, он вообще не кисейная барышня, его трудно вывести из себя. Сложно как-то сильно задеть. Но у неё потрясающий талант бить прямо под дых. Находить слова и произносить таким тоном, в котором даже нет ненависти — в нём есть нечто гораздо более задевающее: безграничное, абсолютное пренебрежение. К нему никто и никогда так не относился как она.       Исо чувствует, как всё его тело мгновенно подбирается, превращаясь в один сплошной узел нервов. Он не просто внутренне накручивается— весь вибрирует от злости. Его пальцы на столе сами собой сцепляются в замок, и он сжимает их так сильно, что костяшки белеют.       —Туше! — заставляет себя улыбнуться, копируя ее подобие улыбки. —Ты чего так завелась? Ты же не подумала, что я серьезно сказал про свидание? Правда? —выгибает вопросительно бровь. — Знаешь, я предпочитаю девушек, которые хотя бы похожи на … —делает такую же театральную паузу, как и она, — девушек. —договаривает фразу, за которую Эсме наверняка бы влепила ему затрещину. Фразу, низкую, не подобающую для мужчины.       Она не бежит плакать. Не швыряет в него учебником или горшком с цветком. Но он видит трещины в безупречном фасаде хладнокровия. Её подбородок едва заметно приподнимается вверх — совсем на пару миллиметров, челюсть напрягается, полные губы плотно сжимаются, превращаясь в ровную, почти бескровную линию. Её задело? Он же просто вернул ей должок.       —Проваливай. —едва слышное, пропитанное насквозь злостью.       Исо прищуривается, в его взгляде вспыхивает недобрый, азартный огонек. Медленно начинает разматывать клубок своих наблюдений. Он ведь видел всё. Каждую её кривую гримасу и сморщенный нос, когда проходила мимо портретов его семьи в главном холле. Каждое брезгливое движение пальцев, когда ей приходилось касаться дверных ручек с чеканным гербом Фуртуна. Она считает себя выше них всех и даже не скрывает.       — Кстати, — его голос звучит вкрадчиво, почти ласково. Он театрально поднимает вверх указательный палец, фиксируя её внимание. — Это ты пришла на мою землю. Слышишь? Ту самую, которую вы когда-то считали своей, но уже давно принадлежащую нам. До последнего камешка. —выставляет второй палец, не отрывая взгляда от её лица. — Ты пришла в мою школу. —третий палец взметается вверх, и Исо видит, как её хмурый взгляд из-под бровей буквально впивается в его ладонь, словно она хочет откусить эти пальцы по одному. Медленно проводит широкой ладонью по ребру парты, ощущая кончиками пальцев знакомую шероховатость дерева. — Вот посмотри, — он указывает на едва заметную гравировку в углу стола. — Даже здесь, на этом куске дерева, выбиты буквы, которые складываются в фамилию Фуртуна. Они здесь повсюду — на стенах, на потолке, на внутренней отделке формы, которую ты носишь.— Исо наклоняется еще ближе, так что его дыхание щекочет её лицо, и понижает голос до шепота. — Даже этот стул, на котором ты сейчас так гордо сидишь, принадлежит нам. Каждая его ножка, каждая щепка. Так кого и откуда ты пытаешься выгнать, а, Фадиме? Ты — гостья в чужом доме. Незваная, нежелательная гостья. Веди себя уважительно или проваливай. Если тебе так мерзко здесь находиться —просто сдайся и уйди. Убегай, возвращайся к себе, Фадиме из Кочари.       Он буквально кожей ощущает этот градус напряжения, электризующийся в воздухе между ними. Ему интересно, что именно её «кочарийское величество» планирует сейчас сделать. Смотрит на её ладони, напряженно лежащие на парте — белые, тонкие, с почти прозрачной кожей. Она напряжённо сжимает и разжимает пальцы. Есть чувство, что сейчас встанет и уйдёт. Возьмёт бензин и подожжет школу, сожжет все эти парты, стулья, стены. Может быть и его заодно.       —Никогда. Не. Стану. Относиться. С. Уважением. К. Кому-то. Кто. Носит. Фамилию. Фуртуна. —произносит она тихо, но вкрадчиво, делая длинные паузы между словами и не переставая смотреть ему в глаза.       Звенит звонок. Класс наполняется шумными одноклассниками. Исо медленно выдыхает, чувствуя как откатывает адреналин. По привычке нервно потирает шею и, отвернувшись от холодного, колючего взгляда, возвращается на своё место.       Но на протяжении всех следующих уроков его глаза снова и снова возвращаются к ней. К ее ещё более прямой чем обычно спине. К ее ладоням, которые вытирает о свои брюки. К ее волосам, бусины в которых перебирает тонкими пальцами. К профилю, подсвеченному солнечными лучами. Сегодня он её уделал, взял реванш, но почему-то совсем не чувствует привычного сладкого триумфа победы.