Отравление

«Месть — это продолжение боли, а не её завершение» — Виктор Франкл.

      В тот год, когда Фадиме исполнилось шесть, солнце в её комнате не просто зашло — оно погасло насовсем. Холодные, костлявые руки задернули тяжёлые как свинец шторы так плотно, что сквозь них не пробивался ни один тёплый луч. Мир, который раньше звенел и переливался разноцветными, яркими, сочными красками, внезапно сузился до размеров темного, душного угла, где пахло ладаном и старой пылью.       В тот год, когда Фадиме исполнилось шесть, птицы за окном перестали петь. Воздух стал пустым и мертвым.       В тот год, когда Фадиме исполнилось шесть, сны превратилась в утягивающее за собой бушующее море, в котором она тонула каждую ночь.       В тот год, когда Фадиме исполнилось шесть, она узнала значение слова "смерть", и что это навсегда.       В тот год, когда Фадиме исполнилось шесть, её вселенная раскололась надвое. Оба её родителя — два столпа, на которых держалось её небо, две руки, которые всегда были готовы подхватить её, если она упадет, две спины, защищающие их мир,— ушли один за другим.       Первым исчез папа. Когда ей сказали, что он умер– просто кивнула, не понимая значение этого слова, в ее маленьком мире люди не умирали — они просто уходили: на работу, в магазин, за хлебом. Отец должен был вернуться как обычно, и совсем не понимала зачем уходить так надолго, если они — она, мама и брат — всё еще здесь? Его тапочки сиротливо стояли в прихожей, его куртка всё еще хранила запах табака и морозного ветра, но самого его не было.       К ней подходили чужие люди с покрасневшими глазами, пахнущие корвалолом и сырой землей. Они гладили её по голове и шептали одно и то же: «Держись, милая. Ты должна держаться». Фадиме слушала их с непониманием и любопытством, не понимая, зачем ей это говорят. Она ведь не падала, а твердо стояла на своих двоих, её ноги не подкашивались, не висела над пропастью, а просто ждала, когда папа вернётся. В её детском понимании «держаться» означало вцепиться во что-то руками, и она послушно сжимала край своей юбки, мамину руку или спинку стула до белизны в костяшках, гадая, когда же ей разрешат отпустить.       Оказалось, что «навсегда» — это невозможно, невыносимо долго. Это дольше, чем до выходных, дольше, чем до конца лета. Это когда ты просыпаешься, и завтра будет таким же пустым, как сегодня. В один из дней , когда мама в первый раз не поставила для него на стол тарелку, впервые поняла: папа не ушел, он просто перестал быть.        Каждую ночь мама приходила в темноте, тяжелая, ссутулившаяся от горя, и прижималась к ней так отчаянно, так крепко. Её слезы — горячие, солёные пропитывали тонкую ткань детской пижамы, стекали ручьями по ключицам, заливались за шиворот, впитывались в подушку как в губку. Фадиме гладила волосы матери, глядя в потолок, и слушала надрывные всхлипы, гадая, как в одном человеке может поместиться столько слез. Ей казалось, что если собрать всю эту соленую воду в огромный кувшин и вылить в Черное море, оно выйдет из берегов, затопит города и поглотит горы.       Сама девочка не проронила ни слезинки. Её глаза оставались сухими и пустыми, как выжженные колодцы. Вместо плача у неё была другая компенсация: она ела. В карманах её платьев, под подушкой, в складках одеяла всегда прятались конфеты. Дешевая карамель, липкие леденцы, шоколад — запихивала их в рот одну за другой, почти не чувствуя вкуса. Сахар хрустел на зубах, перемешиваясь с солью материнских слез, упавших на её губы. Фадиме казалось, что прямо под ребрами, там, где раньше было тепло и спокойно, открылась огромная, черная дыра, в котором поселился голодный монстр. Она ела конфеты, пытаясь накормить это чудовище горой ярких фантиков и сахарной ваты, надеясь, что если съест достаточно, дыра наконец заполнится и перестанет сосать её изнутри. Но сладость исчезала в этой пропасти бесследно, не принося сытости. Монстр не хотел засыпать и стал больше неё размером, когда умерла и мама. Просто уснула в своей кровати и не проснулась. Растворилась, стала талой водой , превратилась в тот кувшин слез, оставив от себя на память вплетенные в волосы маленькие разноцветные бусы, выбранные в тот год, когда ей ещё не исполнилось шесть.        В тот год, когда она еще не знала, как пишется слово «счастье», и уж тем более не догадывалась, что у него может быть конец. Она просто состояла из него. Золотые лучи солнца, пробирающиеся сквозь ресницы под веки. Мама, пахнущая васильковым мылом, теплым молоком и ванилью. Её невесомые поцелуи , как крылья бабочки, щекочущие лоб и щеки. Блины — кружевные, золотистые, пахнущие так сладко, что казалось, сам воздух в доме стал съедобным. Папа. Когда он подхватывал её и сажал к себе на плечи, Фадиме казалось, что она стала великаном, способным дотянуться до облаков. С этой высоты мир выглядел огромным и безопасным. Крепко держалась за его теплые ладони, вдыхая запах его рубашки — смесь свежего ветра и чего-то надежного, крепкого, как скала. В его руках не боялась упасть, потому что знала: эти руки всегда удержат. Брат, читающий перед сном сказки и засыпающий первее неё. Ворующий с соседнего участка спелую черешню и играющий с ней в лото…       В тот год она была целой. В тот год мир был домом, где все двери и шторы распахнуты, а в каждой комнате горит свет. Она не знала названия этому чувству, но если бы её спросили тогда просто рассмеялась бы в ответ — ведь невозможно объяснить, как это: просто быть светом.       Больше всего Фадиме бы хотелось, чтобы того года, когда ей исполнилось 6, просто не существовало.

***

2016 год.       Чёрное море не просто штормит — оно словно пытается вывернуться наизнанку, обнажив свои самые темные глубины. Небо и вода сливаются в единую массу цвета сырого свинца. Волны поднимаются из бездны медленно, тяжело и катятся к берегу, аккумулируя в себе силу сотен миль открытого пространства, и, достигнув скал, ударяются с грохотом. Вода, твердая как бетон, врезается в гранитные выступы, тонны соленой живой массы рассыпаются на мелкие частицы, взлетая выше самых высоких утесов.        Скользкие, черные скалы принимают на себя основной удар, отвечая морю глухим, утробным гулом, от которого дрожит сама земля под ногами.       Вечное противостояние гор и моря…       —О чем задумалась, мелкая? — выдёргивает ее из вялых мыслей голос и рука, дёрнувшая за косичку.       Фадиме ненавидит, когда он ее так называет. Ало, ей уже 12!!!        —Если не прекратишь меня так называть, я начну называть тебя стариком. —одёргивает его пальцы и поправляет косичку.        —Мне 32. —широко и весело улыбается Адиль.       —Ну и как там, на пенсии? —беззлобно подтрунивает.       —Ладно-ладно, я понял. –пучит свои и так большие глаза. —Так о чем ты думала?       —Как ты думаешь, Чёрное море когда-нибудь было спокойным? —задаёт неожиданный вопрос, о котором думала всю дорогу.       —Ни я, ни отец,—в отличии от неё, мгновенно всю превратившуюся в оголенный нерв, ее брату всегда всегда легче и спокойнее даются упоминания родителей, — ни отец отца, ни отец отца отца никогда не видели его спокойным , —качает головой, —Наверное, оно всегда бушевало либо его заставили бушевать обстоятельства. —пожимает плечами.       —Ясно. — отвечает Фадиме и отворачивается к окну до конца всей дороги, объявляя разговор оконченным.       — Вот мы и приехали. —вздыхает тяжело и резко Адиль. –Нервничаешь? — он сдвигает брови и смотрит на её дергающуюся ногу.        Она поднимает глаза, отвечает насмешливо:       — А ты? — фыркает и оставляет вопрос повиснуть в воздухе. Затем, почти неслышно, переводит взгляд на его пальцы, то сжимающие, то разжимающие руль.       Адиль осматривается быстрыми, машинальными движениями — взглядом пробегается по бамперам, номерам, по силуэтам людей у входа. В машине пахнет тёплой кожей сидений, остатками парфюма и липового чая в подстаканнике; за окном слышится металл дверей и отдалённый смех школьников. Он возвращает взор к ней, и в нём — столько же тревоги, сколько в её животе. О чем она, естественно, не признается.        — Если честно, то очень, — отвечает он на выдохе. В отличие от неё, откровения ему даются немного легче.— Может, передумаешь? Пропустишь полгода — ничего страшного. Или... могу устроить тебя в школу в Трабзоне. Закрытая, частная. Там будет безопаснее.        Упоминание о частной школе, о том, что снова останется «одна» накатывает на неё как холодная волна, у неё скручивает кишки в узел и вот-вот стошнит. Она резко поворачивается, глаза широко раскрыты, пальцы бессознательно вонзаются в дверную ручку так, что белеет кожа. Ей хочется одновременно и сбежать и вцепиться намертво в ручку.       — Ты хочешь от меня избавиться? — её голос режет тишину внутри салона . Вопрос вибрирует страхом и обвинением.       Брат на секунду замирает, в его взгляде проскальзывает явно читаемое в глазах и мимике лица недоумение. Он хмурит брови глубже, словно пытаясь сложить слова обратно в порядок.        — Нет, — начинает, качая головой. — Я просто переживаю за тебя.        Его руки — широкие, шероховатые, тёплые ложатся на ее подрагивающие от напряжения плечи и плотно смыкают.       —Я просто за тебя беспокоюсь, ладно? —говорит вкрадчиво и смотрит не моргая, пока не получает неуверенный кивок в ответ. — Мне не нравится эта школа, мне не нравится земля, на которой построена эта школа, мне не нравятся все эти люди. Пальцы сильнее чем надо сжимаются на ее плечах, но она молча принимает эту боль, его боль, ее боль, их общую боль.       —Я знаю, мне тоже. —накрывает его огромную ладонь своей маленькой, холодной ладошкой в успокаивающем жесте. —Но это же временно.       —Приму все меры, чтобы нашу школу побыстрее отремонтировали. А что, если ездить в Трабзон? Что скажешь?       —Два часа по пробкам в одну сторону каждый день? Я лучше проживу необразованной, буду пасти коз и коров, для этого даже необязательно уметь читать. —фыркает громко и аккуратно убирает со своим плеч чужие ладони, напоследок сжав в своих. —Все будет Окей. — пытается сказать уверенно, но сама слышит как ее голос фонит неуверенностью. —В конце концов это общеобразовательная школа, а не их. —на местоимении голос становится глухим.       —Помнишь основные правила? —спрашивает Адиль, когда она уже распахивает дверь.        —Конечно. Никому не доверять. Помнить, что они все враги, ублюдки и лживые трусы. Если ударили- бить в ответ. И звонить в случае чего тебе или Гезепу.—повторяет заученные фразы. —Было бы спокойнее, если бы у меня был пистолет, нет?       —Иди уже, иди. Потом поговорим. Здорово, Эюпхан. —здоровается с появившимся за сестрой парнем. —Ты в ответе за ее голову. Если что откручу твою и вкручу не так, как было, ясно?       —Конечно, господин Адиль.       Фадиме делает глубокий, судорожный вздох. Воздух, холодный и колючий, прокатывается по гортани и тяжелым камнем падает внутрь, в самую глубину её существа. Там, в тени под её ребрами, снова ворочается монстр. Тот самый, что поселился в ней в шесть лет, когда в доме погас свет. Раньше он был маленьким и жалобным, и она пыталась задобрить его горами дешевой карамели и липким шоколадом, надеясь завалить сладостью черную дыру в животе.       Но теперь монстр повзрослел. Он больше не хочет сахара. Теперь она кормит его новой пищью, ненавистью — густой, ядовитой и странно сладкой на вкус, как перезрелый плод, начавший гнить. Эта ненависть — её главная опора, её личный хребет.       Ф-У-Р-Т-У-Н-А.       Семь отвратительных букв. Перекатывает их на языке, и они кажутся ей слипшимися, грязными. Фадиме до боли сжимает лямки рюкзака — так сильно, что грубая ткань впивается в ладони, возвращая ей чувство реальности. Она делает первый, нерешительный шаг в сторону школьных ворот. Перед ней возвышается здание — величественное, сверкающее, безупречное. Школа изворотливых, лживых, бесчестных Фуртуна. Точнее не так. Школа общеобразовательная, но давно сложилось, что эту школу посещают Фуртуна, а Кочари другую, которую этим летом подмяло под собой бушующее море и всех перевели сюда.       Когда-то это клочок земли тоже принадлежал Кочари. Пока эти змеи своими своими махинациями не отобрали у ее предков. Где-то здесь на этой земле погиб ее прапрапрадедушка. Сейчас ей кажется, что она слышит хруст его костей, под своими ногами.       —Пижоны, блин. —выдёргивает из мыслей знакомый голос друга. —Чайные бароны. —плюет себе под ноги Эюбхан, когда за ними раздаётся длинный и громкий сигнал клаксона, требующий отойти с проезжей части парковки.       Сияющий кузов чёрного внедорожника паркуется рядом с ними и глаза Фадиме невольно скашиваются на пассажиров. Фатих, Оруч и Исо Фуртуна. Кровь мгновенно отливает от ее лица и также быстро возвращается обратно, окрашивая щеки и кончик носа в ало-красный. Как наверняка и белки глаз.       —Ля-я-я, —отвратительно растягивает гласную, —какие люди! —широко распахивает руки Исо, широко улыбаясь,—Чем обязаны честью видеть святых Кочари в своей обители? —делает пальцами кавычки на слове святые.        —Всё, пошли уже, давай, —дергает его за рубашку Оруч, в то время как Фатих, старший из детей Фуртуна, просто закатывает глаза и молча уходит. —Не устраивай кордебалет.        —Я хочу поприветствовать гостей, нельзя, брат? —выпутывается из рук Оруча и подходит ближе. С последней их встречи он как-будто стал ещё выше и шире. —Ты везде носишь с собой своего чихуахуа? —кивает подбородком на Эюбхана.       —Я тебя…—дёргается друг, но Фадиме его останавливает, дёрнув за кофту.        —Что такое, Ублюдхан, хозяйка призвала к ноге? — поигрывает бровями.       —Эюпхан! —цедит сквозь зубы. —Меня зовут Эюпхан!        —Знаешь, —немного наклоняется вперёд, —Мне примерно насрать.       —Как твоя бровь, Фуртунчик? Зажила? —переводит тему Фадиме и весело улыбается внутри себя, заметив, как он невольно тянется пальцами к рассеченной брови, но отдёргивает себя и сильно кривится, будто переел лимона. Непонятно от чего больше, от обращения, которое стабильно его бесит или от упоминания увечия, которое она ему оставила около года назад, во время очередной стычки молодёжи двух деревень.       —Шрамы украшают мужчин, —якобы беспечно и равнодушно пожимает плечами.       —Так это мужчин, ты-то здесь причём? —от того как его перекашивает, как начинают ходить выделявшийся желваки на скулах зверёк внутри неё сладко урчит и просит добавки. —Ну, ладно, Фуртунчик, —ещё раз делает акцент на обращении, —Как-нибудь в другой раз поболтаем. —огибает его с недоумением и раздражением понимая, что пытаясь задеть своим плечом его плечо, едва дотянулась до локтя. Шпала-переросток.       —Убежите отсюда, сломя голову, так и знай, —кричит ей в удаляющуюся спину.        —Примерно как вы прошлым летом, когда пришли в гости к Кочари? – разворачивается на пятках, вздёрнув бровь, и ставит себе галочку напротив его перекошенного лица. 1-0.       Сверлящий между лопатками взгляд и ворчание друга, к которому даже не прислушивается, отрезает хлопок массивной входной двери, отрезая от мира и поймав в ловушку чужой территории. С утекающим после перепалки адреналином, она чувствует как сыпется штукатурка бравады, внутри неё всё вибрирует от мелкого, изматывающего мандража. Кажется, что вся школа кричит, что до последнего кирпича принадлежит Фуртуна. Приветственная вывеска, благодарность за спонсорство, портреты на стенах, достижения их семьи. Даже зеленый цвет галстука школьной формы оказался под цвет чайных плантаций, а его булавка отражает фамильный герб семьи. Непослушными пальцами отцепляет булавку, уколов себе палец. Выступающую каплю крови стирает кончиком галстука. Ей становится тошно и муторно, смертельно хочется развернуться и уйти.       Но не может так подвести брата. Ему и так некогда с ней возиться и ее детскими выходками и проблемами. Она не мелкая и справится.        Также как справится и с тревожностью и ожиданием удара: из-за угла, из темноты коридора, с соседней парты, ей кажется, что потолок и стены вот-вот на неё рухнут, сделав склеп вокруг неё. Ее кости станут просто еще одной прослойкой фундамента.       Её плечи постоянно напряжены, руки сомкнуты в кулаки, голова втягивается, а глаза сканируют пространство, вычисляя траектории потенциальной угрозы. Все ее силы уходят на то, чтобы не тушевать, чтобы внешне не показывать своё состояние. За её спиной привычной тенью следует Эюбхан, мелькают знакомые лица — почти треть их старой школы перевелась сюда вместе с ней. Но это все равно не помогает.       Зеленый галстук школьной формы, цвет Фуртуна, затянут на её шее так туго, что каждый вдох дается с трудом. Он кажется ей петлей, которая медленно, но верно лишает её кислорода, напоминая о том, эмблему чьей проклятой семьи она одела у самого сердца, у неё трясутся пальцы, и она не может его снять. Ткань пиджака кусает кожу, стены, выкрашенные в пастельные тона, давят на виски, издевательски улыбавшиеся портреты на стенах напоминают где она. Напоминают кто они. И что сделали ее семье.       В школьной столовой сидит у самого окна, распахнутого настежь, но ей все равно не хватает воздуха, будто пытается дышать через плотный слой ваты. Помещение забито до отказа, и этот воздух — перегретый, пропитанный запахом дешевой еды, хлорки и сотен чужих тел — кажется ей по-настоящему ядовитым. Гул голосов вибрирует как рой разъяренных ос в тесном улье. Каждое слово, каждый смешок, каждый звон упавшей вилки вонзаются в её виски острыми иглами.       А еще взгляды. Кожей чувствует, как мелкий Фуртуна сверлит её своим вниманием. Этот взгляд не скользит мимо, он впивается, сканирует, прощупывает её оборону, ища трещины. От этого внимания её кожа зудит, как от начинающегося ожога.       Напротив неё на стене висит портрет. Шериф Фуртуна. Убийца ее отца. Убийца ее семьи. Он смотрит на неё и скалится в зверином оскале. Его злые глаза ехидно и неотрывно смлтрят на нее. Тварь. Пространство начинает сужаться. Стены столовой, выкрашенные в стерильный светлый цвет, медленно придвигаются к её столу, портрет становится все ближе и ближе. Потолок ощущается подозрительно низким. Весь мир схлопывается в одну пульсирующую точку, в центре которой она сама. И ее клаустрофобия.        Ей нужно бежать. Не домой, не к брату, а в безопасное место, туда, где время замерло. Где всегда тишина. Туда, где среди серых камней и шепота старых деревьев никто не кажется живым.       —Прикрой меня. —резко встаёт, почти опрокинув стул, бросает сок и яблоко отрывочными движениями в сумку и такими же хаотичными движениями закрывает молнию, едва не сломав.       —Ты куда?       —На кудыкину гору. —отвечает раздраженно, пальцами стирая струйками стекающий пот с висков.       —Твой брат открутит мне голову, куда ты, блин, бежишь? — его пальцы смыкаются на ее локте, и ей хочется вгрызться в его кожу зубами. Она переполнена.       —Приду к концу уроков.       И, не прощаясь, сбегает как трусиха. С каждым шагом, отдаляющим ее от школы, кислорода в крови становится все больше. Он циркулирует по венам, насыщает сердце, распускает лёгкие. Ноги сами себя несут, быстро переступая, в сторону знакомых избитых дорог.       Кладбище. Там, среди холодных камней и имен, выбитых в граните, она наконец сможет развязать этот проклятый зеленый галстук и сделать первый полноценный вдох. Там, среди мертвых, ей наконец-то не нужно ждать нападения от живых.       Бояться нужно не мёртвых, а живых.       Кладбище встречает её той самой тишиной, которую она искала весь день. Здесь всё честно: камень, земля и память. Фадиме идёт по узкой тропинке, и звук её собственных шагов по гравию кажутся ей слишком громким. Как только кованые ворота скрывают за её спиной шум города, удушье наконец полностью отступает. Рывками срывает с шеи ненавистный зеленый галстук — клеймо Фуртуна, комкает его в кулаке так сильно, что ногти вонзаются в ладонь, и выкидывает под ноги. Лоскут зелёной ткани на асфальте напоминает ядовитую змею.       Останавливается у надгробия, где золотом по черному мрамору выбито имя отца. Медленно опускается на колени прямо в сырую, холодную землю. Холод и сырость земли просачивается сквозь хлопок школьных брюк, и этот холод ей понятнее и ближе, чем тепло отопительных систем в школе. Прижимает лоб к ледяному камню, и монстр под её ребрами, который весь день выл от ярости, вдруг затихает, свернувшись маленьким, побитым зверьком.       — Привет... —шепчет в холодный мрамор, и её дыхание оставляет на камне быстро исчезающее облачко пара. Отец не отвечает.       Переходит к могиле матери, медленно, боясь потревожить этот хрупкий покой. Её пальцы, всё еще испачканные кладбищенской землей, касаются гладкого, холодного камня. Мрамор под рукой кажется невыносимо равнодушным. Он не вздрагивает от её прикосновения, не греется от её ладони. Он просто молчит.       Замирает, ожидая, что внутри неё вот-вот родится монолог, признание, покаяние или крик. Но в голове — только белая, стерильная пустота. Ни одной мысли, ни одного слова.       Но никто и не ожидает от неё слов. Мертвые ничего не просят. Мать не отчитывает её за ссутуленные плечи, не ругает за прогулянные уроки или за этот скомканный и выкинутый зеленый галстук. Она не дает советов, не говорит, как правильно «держаться» . Быть напуганной, быть злой, быть никакой.        Отчаянно пытается вызвать в памяти хотя бы один мамин совет, хотя бы одну фразу, сказанную тем самым мягким голосом. Но голоса почти нет. Он со временем все больше стирается, как старая запись на кассете. Она помнит ощущение соли на щеках, помнит тяжесть материнского тела рядом в кровати, помнит тепло поцелуев, но слова... слова исчезают, их почти не осталось.       Не помнит, что мама говорила ей перед сном. Не помнит, какими словами её утешала, когда та разбивала коленки. Вся мудрость, которую родители должны передавать детям по капле, сгорела в том году, когда ей исполнилось шесть. У неё нет компаса, нет карты, нет голосов в голове, которые вели бы её в этом запутанном мире.        Фадиме прижимается щекой к холодному мрамору, закрывает глаза и пытается просто почувствовать тишину. Раз они не могут дать ей совета, пусть дадут хотя бы это — право быть здесь.        Она — дерево без корней, дом без фундамента, песня без слов. И сегодня, на этом кладбище, тишина — это единственное честное, что у неё осталось.       И то что резко отобрало шуршание шагов по гравийной дорожке. Этот звук бьет по нервам. Вскидывает голову, и в её глазах вспыхивает привычная готовность к защите. Она ожидает Адиля и его нотации, но вместо знакомого силуэта брата проступает чужое пятно — светлая, понуро опущенная голова. Мелкий Фуртуна.       Воздух в легких застревает колом, царапая гортань. Сердце срывается с ритма и начинает колотиться о ребра так неистово, словно пытается проломить грудную клетку и сбежать.       Какого хера он здесь забыл?       Ей хочется вскочить, схватить первый попавшийся камень и пробить эту светлую голову за то, что он осмелился притащить свою гнилую фамилию на эту чистую землю. За то, что оскверняет воздух, в котором спят ее родители. Она до боли сжимает кулаки, готовясь сорваться с места, как сжатая пружина. Но внезапно... пружина ослабляется.       Он не идет к ней, к ее семье и не смотрит в её сторону. Его плечи опущены так низко, словно на них давит всё небо. Сворачивает на другую тропинку, уходя вглубь кладбища — туда, где ландшафт резко уходит вниз, в низину, к самому берегу, где море бьется о скалы с утробным ревом.        До неё медленно доходит осознание: там, в низине, захоронены они. Фуртуна.       Ей становится муторно. Она запрещает себе об этом думать и, так резко отворачивается, что коротит в голове, сползает по стволу старого, корявого дерева, растущего около могилы папы. Садится прямо на корни, приваливаясь спиной к шершавой коре. Дерево холодное и жесткое; неровности коры впиваются в лопатки сквозь тонкую ткань школьной формы. Сидит так долго, карманным ножиком вырезая на стволе имена своих близких, похороненных в этом месте, и слушая, как шум моря внизу перемешивается с биением её собственного пульса.       Когда имена заканчиваются, оборачивается, обнаруживая, что там, на другой стороне, никого нет. Может быть там никого и не было. Враги не умирают. У врагов нет камней, которые молчат в ответ.