Отравление

***

«На седьмой странице был некролог: «Тимоти Салливан. Компьютерный гений. 77 лет. Рак. Заупок. служба неофиц. Похороны в Сакраменто».

— О боже! — вскричал Уолтер Грипп. — Боже, ну вот, все кончено.

— Что кончено? — спросил я.

— Жить больше незачем. Читай, — Уолтер встряхнул газетой.

— Ну и что? — удивился я.

— Все мои враги мертвы.

— Аллилуйя! — засмеялся я. — И долго ты ждал, пока этот сукин сын…

— …ублюдок.

— Хорошо, пока этот ублюдок откинет копыта? Так радуйся.

— Радуйся, черта с два. Теперь у меня нет причин, нет причин, чтобы жить.

— А это еще почему?

— Ты не понимаешь. Тим Салливан был настоящим сукиным сыном. Я ненавидел его всей душой, всеми потрохами, всем своим существом.

— Ну и что?

— Да ты, похоже, меня не слушаешь. С его смертью исчез огонь.

Лицо Уолтера побелело.

— Какой еще огонь, черт возьми?!

— Пламя, черт побори, в моей груди, в моей душе, сокровенный огонь. Он горел благодаря ему. Он заставлял меня идти вперед. Я ложился ночью спать счастливый от ненависти. Я просыпался по утрам, радуясь, что завтрак даст мне необходимые силы, необходимые, чтобы убивать и убивать его раз за разом, между обедом и ужином. А теперь он все испортил, он задул это пламя.

— Он нарочно сделал это с тобой? Нарочно умер, чтобы вывести тебя из себя?

— Можно сказать и так.»

Какая фееричная глупость. Фадиме с раздражением перелистывает рассказ Рэя Бредбери. Наверное, он просто не понимает о чем говорит. Если бы в одну секунду все её враги просто перестали существовать — все до единого, то первое, что бы сделала– наконец вдохнула. Глубокий, бесконечный вдох, который начался бы где-то в самых пятках и поднялся вверх, расправляя каждую микроскопическую альвеолу в легких. Вздохнула бы так глубоко, что закружилась голова. Почувствовала, как кислород, чистый и не отравленный бурлит в крови. —Псссс. Она даже на один градус не поворачивает голову на этот раздражающий голос, который почему-то в последние дни раздаётся с парты по диагонали от неё, а не как раньше с другой стороны класса. Он не заслуживает ответа. —Моя бабушка собирает травы, ну, там всякие душица, пустырник, тимьян, валериана. Молча перелистывает ещё одну страницу. Что ей на это ответить? И зачем поддаваться на разговоры и провокации, если её более чем устраивает то, что они не разговаривали последнюю неделю. — Хочешь принесу? — не унимается Исо Фуртуна. —Мышьяк принеси и выпей. —хочет прикусиьб себе язык, потому что не смогда удержаться от высказывания, хотя, видит бог, всеми силами пыталась. — Я же говорю, тебе точно нужен успокаивающий сбор. — произносит и громко и как-то неодобрительно цокает языком. —У тебя отвратительная энергетика. Тяжёлая. Давит и подавляет. Фадиме делает ме-е-е-дленный, глубокий вздох и длинный выдох. Усилием воли заставляет свой взгляд сфокусироваться обратно на книге. Пальцы сжимают края страниц так крепко, что бумага жалобно похрустывает. Перечитывает одну и ту же строчку в пятый раз, но смысл ускользает, слова не укладываются в предложения. Назойливый клещ. Считает до десяти, потом обратно и сдается— поднимает на него тяжёлый взгляд, отрываясь от бесполезной книги. Оценивающе вцепляется в каждую деталь того, как он сидит. Стул развернут в её сторону, спина расслабленно откинута на спинку, колени широко разведены, занимая всё пространство вокруг. На запястье болтаются дорогущие часы. Рубашка небрежно расстегнута на две верхние пуговицы. Развязанный галстук болтается. Короновал себя принцем Фуртуна? Ну-ну. Она собьёт с него корону. Их последний диалог оставил отвратительное послевкусие. Фадиме чувствует, как по венам растекается не просто злость, а густая, черная субстанция, состоящая из смеси уязвленности и неудовлетворённости собой. То, что в нужную минуту ее ум не выдал хлесткого ответа, который заставил бы его заткнуться навсегда. Она позволила ему уйти победителем. Но Кочари не проигрывают. Кочари берут паузу, чтобы пересчитать патроны. Одним резким, коротким хлопком закрывает книгу и откладывает на край стола. —Я, правда, не понимаю, что ты от меня сейчас хочешь.— Фадиме выпрямляется, вытягивая позвоночник, её подбородок взлетает чуть выше.— Чтобы я ушла? —делает паузу, сканируя его лицо в поисках ответа, но на нем ничего не читается.— Принципиально с места не сдвинусь. — ждет реакции, но он по-прежнему хранит молчание, лишь едва слышно постукивает пальцами по поверхности парты. — Чтобы я относилась к тебе с уважением? —он пожимает плечами с таким искренним равнодушием. — Ты уже получал ответ.—делает глубокий вдох, — Давай договоримся на одном простом условии: мы будем делать вид, что друг для друга не существуем. Ты не дышишь в мою сторону, я не замечаю твоего присутствия. Окей? Исо кладёт локоть на парту и ложится виском на ладонь. Скользит изучающе, гораздо дольше чем нужно по ее лицу и ей ужасно хочется взять зеркало и посмотреть нет ли на нем следов и пятен. —А что если не «Окей»? —произносит так лениво и скучающе, что ей до трясучки в пальцах хочется ему втащить. Наглый сукин сын. —Тогда готовься воевать, Фуртунчик. Чувствует удовлетворение, когда видит, как меняется выражение его лица — совсем немного. То, как его раздражает это прозвище по-настоящему восхитительно. Исо Фуртуна может быть и хотел бы что-то ответить, но в класс входит школьный психолог, им раздают опросники и просят заполнить. Пододвигает ближе к себе анкету и достает ручку. «Имя, фамилия:» «Фадиме Кочари» «Любимые школьные предметы:» Пишет: «история?» и зачёркивает вопросительный знак в конце. «Много ли у тебя друзей?» Косится на Уепхана:«где-то между» «Кто ты в коллективе: лидер или часть команды?» «Самостоятельная единица» «Кем ты хочешь стать?» «Никогда не дума…» зачёркивает и ниже: «Счастливым человеком» «Если класс будет участвовать в школьном концерте, то ты предпочтёшь: петь/танцевать/участвовать в постановке/читать стихи (подчеркни)» «Предпочту не участвовать» «Положительные черты твоего характера? «верная» «Отрицательные черты характера? » «Категорична, резка в общении, прямолинейна, злопамятна» «Человек-эталон для тебя:» « Мой брат» «Больше всего я боюсь:» Что Адиль исчезнет. Но пишет, конечно, не это: «Боятся только трусы» Придирчиво рассматривает свои ответы и думает насколько они личные. Что из этого может рассказать слишком много? Что-то что предпочла бы не говорить. Психолог что-то читает о «мостах», «эмпатии», «здоровой коммуникации» и прочей чуши. Для Фадиме это не лекция, это белый шум, фоновые помехи на пустой радиоволне. Очередная порция чуши для тех, кто никогда не видел, как рушится небо. Заканчивается третьянеделя как они здесь. Третья неделя как она чувствует себя аутсайдером. Лишней. Потому что все вокруг продолжают смеяться, кидаться глупыми записками, шутить, жить. Фадиме смотрит на них и не понимает: как они могут? Неужели никто из них не чувствует, как воздух Фуртуна проникает в легкие, слишком тяжелый, свинцовый? Как этот воздух, пропитанный вековой враждой оседает сажей в легких и медленно, капля за каплей, отравляет кровь? Только она чувствует, как невидимые тиски сжимают горло всякий раз, когда переступает порог? А портреты на стенах? Эти застывшие лица в тяжелых рамах следят только за каждым её движением? После первых стычек все остальные — и свои, и чужие — удивительно быстро обросли новыми связями. Они социализировались, адаптировались. Они научились мимикрировать. А Фадиме — нет. Обводит класс взглядом, и внутри нарастает колючее, вибрирующее раздражение. Рука сама тянется к шее. Рваным, нервным движением отдергивает воротник белой хлопковой рубашки, натирающей шею. Лекция заканчивается тем, что им предлагают, точнее, обязывают к совместному походу. Тимбилдинг. Адаптация. И прочее дерьмо.

***

—Мне нужно в магазин, а ты посиди в машине. —берет с заднего сидения пикапа рюкзак. —Поделай какие-нибудь свои дурацкие мужицкие важные дела. —Почему я не могу пойти с тобой? Что не так?— Адиль удивлённо чешет заросший подбородок. —Ой, всё! —заливаясь краской, громко хлопает дверью. Мужчины такие глупые и не эмпатичные!! Что не так? Примерно абсолютно всё! Например, что ей через несколько дней исполнится тринадцать, и ее организм решил преподнести подарок заранее в виде первых критических дней. При виде красных мазков на простыни ее первая и единственная мысль была, что она уже умирает. Уже. Так рано... Смотрит на пустую тележку перед собой и не понимает зачем ее взяла. Руки суетливо дёргают за рукава растянутой толстовки, пальцы левой руки нащупывают торчащую нитку и дёргают за неё, наматывая слишком давяще на указательный палец, от чего тот белеет. Переводит взгляд с тележки на ряды ярких разноцветных упаковок от которых рябит в глазах. На них что-то нарисовано и что-то написано, даже на том же языке, на котором она обычно говорит, но все равно не понимает. Ну же, покупка прокладок это не то, что может стать проблемой. Ее раздражает, что не может справиться даже с такой элементарной мелочью. Как вообще другие девочки в ее возрасте решают подобные вопросы? Дёргает нитку ещё сильнее. Наматывает так, что становится больно. Мягкий стук каблуков по плитке совсем рядом заставляет отвлечься. Нос забивается запахом цветов и чего-то ещё, такого слишком знакомого и мягкого. Хочется вдохнуть и наполнить им лёгкие до головокружения. Фадиме поворачивает голову совсем немного. Так, что не видит лица, но зато видит руки, виднеющиеся из под рукавов клетчатого пиджака. Длинные пальцы со средней длины, выкрашенными в нежно-розовый цвет ногтями, которые перебирают упаковки. Она зачем-то смотрит и смотрит на эти руки, на эти худые пальцы и никак не может отвести взгляд. —Возьми, если хочешь. —говорит та, кому принадлежал запах цветов, мягким, обволакивающим голосом, кладёт в ее пустую тележку что-то фиолетово- голубое и уходит, ничего не взяв. Фадиме смотрит в спину женщине с длинными темными, прямыми волосами и кивает скорее сама себе, проглатывая, судя по ощущениям, камень, застрявший в ее горле. Она понятия не имеет почему ее как-то задела эта ситуация, почему слизистая носа увлажнялась и почему взгляд зацепляется за одинокий кактус на полке кассы. Немного подкошенный на один бок. С упавшим рядом цветком. Весь какой-то понурый и уставший. Его живую, гладкую кожу залили слоем краски кислотно-розового цвета, под которым кактус медленно задыхается. Под этой краской он не может дышать, не может чувствовать свет, не может расти. Фадиме протягивает руку и касается аккуратно иголок, не поранив пальцы. — Тебя здесь одного оставили, да? — шепчет, чувствуя какое-то искреннее сопереживание к растению. —Пойдёшь ко мне жить? Он не отвечает. Когда садится в машину молча показывает брату горшок, который крепко-крепко держит в руках. Он ничего не спрашивает, поэтому она, шмыгнув носом, объясняет сама: —Это кактус.—Адиль как-то слишком понятливо кивает. — Теперь он будет жить с нами.- и ей совсем не нравится, как звучит голос. Он ощущается жалким. Иногда ей кажется, что он понимает ее гораздо больше, чем она понимает себя. Она бы хотела быть такой же сильной, как Адиль. Хотела бы знать, как со всем этим справляться. –Кстати, мы идём завтра в поход с классом. —говорит осторожно, наблюдая с опаской за его реакцией. —Ты называешь это «кстати»? —глушит двигатель, который только что завёл. —Не кстати, — поправляется,—у нас поход с классом.— проводит пальцами по шершавому ободку горшка. —В смысле идёте куда-то с нашими? —С классом, в смысле вообще со всем классом. — выпаливает как на духу правду. —Зачем? —Ты слышал что-то о тимбилдинге? —Это что-то про протеин и качалку? —Это что-то про построение отношений в коллективе. —Ещё более не понятно зачем строить отношения с Фуртуна. —Ты слышал что-то про коммуникации? —Ты можешь озвучить сразу все слова, которые сегодня выучила? Она обожает брата каждой клеточкой своей души, но временами он ведёт себя как упёртый баран! —Мне не нравится эта идея. Ты учишься с ними. Всё. Нет необходимости дружить, общаться, строить отношения и прочее. —Адиль сильно сжимает ладони на руле,— Пусть пройдут эти пары месяцев, и всё закончится. Не позволяй им подходить слишком близко. Не позволяй заползать в свою голову. —его голос немного повышается, рука тянется к ее голове, указательный палец не больно стучит по ее виску. —Я не собиралась, —отдергивает голову, —сближаться. —А что ты собираешься делать? —Отдать один долг. —Мне начинать бояться? —Пусть они боятся.

***

Пыльный автобус, с лязгом тормозов и запахом перегретого масла, останавливается у опушки перед небольшим лесом. Дальше дороги нет, только пешком. Между детьми распределяют необходимые общие вещи, и те кто уже получил свою ношу выдвигаются за одним из учителей в путь. Фадиме дают поварешки, которые она толкает в свой рюкзак. Есть какое-то преимущество в росте полтора метра. Ноги запинаются о корни деревьев, кроссовки натирают пятки, капельки пота стекают по задней части шеи за шиворот, лямка больно впивается в плечо. Она знала, что тимбилдинг это х****. Как вдруг наступает неожиданная лёгкость. Сперва не понимает, в чём дело. Предполагает, что лямка порвалась от тяжести, но оказывается, ставший рядом Фуртуна забрал рюкзак себе. ЕЁ. Рюкзак. Забрал. Себе. — Отдай быстро!– шипит, сжимая и разжимая кулаки. Он хмыкает и уворачивается от нападения, не позволяя забрать её же вещи. — Верни. — Нет. — Верни, сказала! — Успокойся. Дыши вон морским воздухом и соснами. Вдыхай и выдыхай. Чего вся дёрганная? У нас в деревне бабка одна живет, неврологические болезни лечит. Сходишь может? Фадиме закипает. Стискивает зубы. Щучий потрох что-то проворачивает. —Я сама тебя сейчас вылечу. Он только широко, издевательски улыбается. — Джентльмен, ёпт. — догоняет их Эйюпхан и встает между Фадиме и Исо, толкнув последнего в плечо, — А мой не возьмёшь? — А нахер не пойдёшь?—заводится мгновенно Исо и сильно толкает свободной рукой ударом в грудь. Назревающий конфликт на корне пресекает подбегающая учительница. Парней разводят в разные стороны, Исо, плюнув себе под ноги, вместе с ее рюкзаком уходит куда-то вперёд, Эюп остаётся рядом и всю оставшуюся дорогу ноет, пока она смотрит как болтается мягкий брелок на ее сумке. Ей кажется, что он сделает что-то скользкое. Унизительное. Соответствующее. Выкинет в грязь, вытащит содержимое и всем покажет. Но он молча тащит, и это еще более подозрительно. Преодолевают финальный подъём и, выбравшись из леса, оказываются на малообитаемой части скалистого утёса. Перед ними голубое небо и кажущееся бескрайним синее море. Оно шумит и волнуется там внизу, у подножия. Гладит белый песок. Разбивается с шипением о камни. Дети вихрем, шумом, смехом высыпают на берег. Солнце не жарит , оно заливает всё вокруг тёплом. Они располагаются недалеко от воды. Поляна, покрытая редкой, выгоревшей травой засыпается вещами. Пледы, сумки, футбольный мяч, бутылки с водой. Слышны смех, крики, споры — обычный галдеж подростков, которые впервые за долгое время вырвались из четырёх стен. Пока все лезут к воде, Фадиме садится отдельно. Расстилает плед на выступе и вытягивает ноги. Волны накатывают, омывая стопы прохладной пеной, закрывает глаза, позволяя солнцу целовать кожу, залезать бликами под веки. Вдыхает густой воздух, пропитанный йодом и влажностью. После пары минут тишины песок рядом начинает хрустеть. Он садится на плед рядом с ней, едва не касаясь плечом, и она не знает, почему, но он здесь, и под влиянием его веса одеяло немного выскальзывает из-под неё, и она не может удержаться от того, чтобы взглянуть на него краем глаза. —Разве мы не договаривались? — пренебрежительно спрашивает. —Я с тобой ни о чем не договаривался. Исо расслабленно откидывается назад, упирается локтями. Вытягивает ноги и скрещивает их в лодыжках. Она вздыхает. — Это твой окончательный ответ? Он не отвечает, запрокидывает голову, прикрывает глаза, подставляя лицо, усыпанное родимыми пятнами, солнцу. Вместо него она бы никогда не осталась в такой незащищенной позе рядом с врагами и чужими людьми. —Ты пожалеешь. —Смотри как я весь трясусь от страха. И снова весело улыбается. — Придурок... Ее язык зудит из-за не высказанного вслух вопроса. Она будет слишком долго об этом думать, если не спросит. —Зачем ты нёс мои вещи? —впивается глазами в его лицо, и он под этим внушительным взглядом наконец открывает свои. —Просто помощь слабым. —пожимает плечами. —Я не слабая! —ее голос вибрирует от напряжения. —Да? А казалось, что сломаешься под тяжестью рюкзака в два раза больше тебя. Знаешь, меня мама учила… Ее как будто ударяют точно в солнечное сплетение, вышибая из легких весь воздух. На мгновение задыхается. Ей хочется закрыть уши и затопать ногами, лишь бы не слышать. Ей абсолютно , кристально, фиолетово, чему его учили. Ей плевать, кто именно это делал. Она б**** не хочет знать ничего про его гребанную семью. — Заткнись, — хрипит, выталкивая воздух из сжатых легких. — Просто завались. — она резко дёргает за плед , но безрезультатно; недовольно рычит и дергает ещё раз. Он внимательно наблюдает за ее скорее всего раскрасневшимся лицом и ей хочется выдавить его глазные яблоки. —Какой же ты придурок! Можешь сжечь этот плед, я к нему больше никогда не прикоснусь. —говорит сквозь зубы, отряхивая ноги от песка и надевая кроссовки. Поднимается резко на ноги, делая вид, что не чувствует, как кровь приливает к голове, игнорируя головокружение и делает несколько слишком неудобных шагов из-за того как прилипший песок царапает внутри кроссовок ноги, как ей в спину прилетает: — Ты всегда столько говоришь, —его голос звучит низко и не слишком громко, но он все равно заставляет Фадиме замереть на месте, врасти подошвами в прибрежный песок. — Бла-бла-бла, я такая крутая. —она напряженно сглатывает, но не оборачивается. —Бла-бла, я половина мафии. —Исо делает паузу, и она слышит как прибрежные волны бьются о берег с такой же частотой как пульс в ее висках. —Бла-бла, я — тень своего брата. —передергивает ее голос, и она так резко поворачивается, что едва не падает, наступив на свой же шнурок. —Только попробуй ещё что-то сказать про моего брата! —Фадиме выставляет перед собой указательный палец, который слегка дрожит. —Я тебя…—не находит нужных слов. —Твой брат,—поднимается на ноги, —Твой брат,—повторяет, делая ещё один шаг, —Твой брат, —ухмыляется уголком губ, — Ты либо делай, либо не сотрясай напрасно воздух, Фадиме Кочари. Будь ты проклят.

***

Фадиме скребёт кожу на большом пальце ногтем. Она надавливает сильнее, и заусенец ползет вниз. Сначала кутикула краснеет, а после появляется небольшая капля крови. Боль успокаивает. Из под козырька чёрной бейсболки внимательно наблюдает. Она уже давно заметила, что вокруг Исо законы гравитации работают как-то по-другому— всё пространство закручивается спиралью вокруг него. Люди тянутся к нему, как мотыльки к раскаленной лампе. Мелкого Фуртуна любят. Мелкого Фуртуна боготворят. Это можно использовать. Приняв решение, кивает сама себе и отворачивается, садится прямо на землю, прислоняется к стволу дерева спиной и практически до вечера читает. Многие моменты в художественной литературе ее раздражают. Особенно, если обнаруживает в героях какие-то свои черты. О, тогда они её прямо-таки бесят. Когда сумерки постепенно ложатся на берег, учителя разводят костёр. Пламя жадно лижет сухие сосновые ветки, выстреливая в небо искрами, которые тут же гаснут в остывающем вечернем воздухе. Кто-то, перепачкавшись в саже, с азартом нанизывает на прутики сосиски; белые комочки маршмэллоу подрагивают над углями, медленно превращаясь в тягучую, карамельную массу с запахом жженого сахара, от которого щекочет в носу. Фадиме сидит на бревне, чуть поодаль от основного круга. Тень от капюшона скрывает лицо, и она может беспрепятственно наблюдать за тем как Исо сидит прямо напротив, подставив лицо жару костра. Рыжий свет ложился на скулы резкими, ломаными мазками. Челка отбрасывает тени на лбу. Он что-то чиркает в блокноте, наклонив его к себе. Ей любопытно, но не слишком. Учителя, уставшие за день, расходятся по палаткам, дав молодёжи немного пространства перед тем как двинуться в обратную дорогу. Как только их силуэты теряются в темноте за пределами светового круга, атмосфера меняется. Смех становится громче, шепот — интимнее, шутки пошлее и грубее. Кто-то достает бутылку и судя по тому как косятся на палатку — там алкоголь. Небольшая бутылка, от которой никто не уйдёт в стратосферу, но градус и азарт резко поднимается. Ее передают по кругу, и как только оказывается в руках Фадиме, перехватывает ее поудобнее пальцами и обводит всех взглядом. — Для чего мы здесь? — её голос, не слишком громкий, но его достаточн, чтобы привлечь внимание. Класс, только что гудевший от разговоров и смеха, мгновенно затихает. Все поворачиваются к Фадиме, и она чувствует, как на ней скрещиваются десятки любопытных, настороженных взглядов. Она не отводит глаз. — Для коммуникации, — продолжает сама же, и в её голосе звучит легкая, едва уловимая ирония. — А коммуникации не может быть без чего? Правильно, без доверия. Она приподнимает бровь, и на этот раз её взгляд фиксируется только на Исо. — Как насчет игры? Скорее всего вы ее все хорошо знаете. Правда или вызов. Все здесь присутствующие знают, что сейчас право выбора только за ним. Если он согласится — игра состоится. Если не согласится — её явно опрокинут. Исо долго, вызывающе долго, нахмурившись, смотрит ей в лицо. В его зрачках — темных, глубоких — переливаются и пляшут крохотные языки пламени. Он едва качает головой то в право, то в влево, словно взвешивает её слова, ищет в них подвох, пытается прочитать её мысли, залезть в голову. — Ладно, Кочари, — медленно кивает, и в его голосе слышатся нотки азарта. — Поиграем. Фадиме едва заметно выдыхает. — Правда или вызов? — спрашивает она, переключаясь на Эюпхана и передавая алкоголь, к которому не притрагивалась. Он выбирает Вызов. Кочари всегда выбирают вызов, и Фадиме заставляет его прыгнуть через костёр. Некоторые вопросы провокационные. Некоторые Вызовы слишком глупые. Тем не менее в один момент бутылка переходит в руки Исо, и он, перекладывая ее из руки в руку, поворачивается всем корпусом к Фадиме: —Ты хотела сыграть. Так правда или вызов, Фадиме Кочари? —Вызов. И ну, для начала, она сама ненавидит эту игру. И все задания, потому что не может даже представить, каково это, когда тебя заставляют говорить правду. Поэтому всегда выбирает вызов. Он хмыкает и передаёт ей бутылку. Она старается сделать так, чтобы их пальцы не соприкоснулись и смотрит на него в упор, ожидая его хода. Бутылка в ее руках немного дружит, наверное, потому что у неё начинают мёрзнуть пальцы. —Я оставлю твой Вызов на подходящий случай. —говорит он насмешливым тоном совсем не то, что она ожидала услышать. —Что это значит? —Где-то говорилось о том, что это запрещено? —она, нахмурившись, задумывается, затем качает головой из стороны в сторону. —Все, что не запрещено- автоматически разрешено. —его губы в ухмылке растягиваются, и ей хочется взять бутылку и вылить содержимое на его голову, но вместо этого, поджав губы, кивает. — Правда или Вызов, мелкий Фуртуна? Она издевательски направляет в его сторону горлышко бутылки, как-будто это ствол пистолета. Теперь ухмыляется уже Фадиме — открыто, смакуя то, как его лицо мгновенно перекашивает. Исо делает резкий выпад, вырывая стекло из её пальцев с такой силой, что она не успевает убрать руки, и их кожа на мгновение соприкасается. Не отрывая взгляда от её глаз, присасывается к горлышку. В бутылке — что-то обжигающее, дешевое и крепкое. Он делает огромный, жадный глоток, и она видит, как дергается его кадык. Жидкость дерет горло, его лицо идет красными пятнами, и он с видимым трудом подавляет кашель, заталкивая его глубоко внутрь. — Вызов, — хрипит, вытирая губы тыльной стороной ладони. Фадиме не отвечает. Медленно, почти лениво прячет удовлетворённую улыбку в высоком воротнике своей толстовки. Встает с бревна, отряхивает колени и, не оборачиваясь на притихший класс, сворачивает в густую темень леса. Не зовет его за собой. Не дает инструкций. Просто уходит туда, где свет костра перестает доставать до стволов деревьев. Но её внутреннее чутьё подсказывают, что он пойдет. Фадиме делает порядка десяти шагов в тишину, и её слух обостряется до предела. Хруст. Сухой треск веток. Тяжелое, неритмичное дыхание за спиной. Позволяет себе короткую улыбку. Они поднимаются по склону, дыхание от нагрузки сбивается, спина покрывается потом. На вершине склона ее глаза находят подсвеченный голубоватой луной мост. Мост соединяющий и разделяющий Фуртуна и Кочари. —Ты знаешь что-то про этот место? Исо непонимающе оглядывается вокруг, смахивает бисер пота с лица и пытается восстановить дыхание. В лунном свете его лицо кажется бледным, с тенями под глазами. —Мы пришли сюда послушать байки? —хмурится и подходит ближе к ней. За его спиной появляются и некоторые другие одноклассники–запыхавшиеся и непонимающие зрители. — Мне брат рассказывал, что во времена их молодости и молодости родителей и дедов, а может быть и раньше существовал ритуал, и это место был больше чем кусок бетона над водой. Здесь проходили испытание. Она делает шаг к нему, сокращая дистанцию, и Исо невольно выпрямляется, не отводя взгляда от её глаз. — С него прыгали те, кто считал себя храбрым. Те, кто считал себя смелым. Те кто, считал себя достойным. Те, кто считал себя мужчиной.— Фадиме говорит тихим, но отчетливым шепотом, который, кажется, заполняет всё пространство между ними. — Те, кто хотел доказать, что в их жилах течет густая, настоящая кровь, а не разбавленная моча. Ещё один шаг. — А те, кто не прыгал... — её губы кривятся в усмешке. — Те считались трусами. Какая жалость. —Так что ты хочешь? Уголки ее губ немного приподнимаются. Он сглатывает так, что кадык на шее дёргается. Делает шаг назад, опирается спиной о перекладину моста и заглядывает себе за плечо. Там метров восемь высоты и непроглядная темень реки. Возвращает взгляд к ней. Хочет что-то сказать, открывает рот, но вместо слов только рваный выдох. Он начинает тереть шею так сильно, что оставляет красные следы на коже. —Ладно, брат, она еб******, пошли. —кто-то из одноклассников тянет его за руку, но он отмахивается от него, оставаясь стоять на месте, впиваясь пальцами в металл. —Хотя знаешь, правда, иди. —Фадиме равнодушно пожимает плечами. —Я так сглупила, —кривится, —сравнила мужчин Кочари и какого-то мальчика из Фуртуна. Ей кажется, что уже получила всё, что хотела: попробовала на вкус его страх, смятение и уязвленность. Разворачивается на пятках, чтобы уйти, но тишину за её спиной нарушает не тихий вздох, а резкий, колючий голос: — Я, — Фадиме замирает, не сделав и трёх шагов и медленно, почти через силу, оборачивается, — не говорил, что не сделаю. Его пальцы, нервно и быстро, дергают рукава толстовки. Одним резким движением он срывает её через голову, за ней футболку, открывая щуплые плечи ночному холоду, и бросает на грязный асфальт дороги. Его глаза при этом прикованы к её лицу. Раздается сухой щелчок пряжки ремня, слишком громкий для окружающей тишины. Рывком выдергивает кожаную полосу из петель брюк и швыряет её туда же. Встает на задники кроссовок и поочередно стягивает их, оставаясь босым на холодном, шершавом асфальте. Воздух становится тяжелым, густым и наэлектризованным, как перед началом грозы, когда кожа начинает чесаться от невидимых разрядов. Исо прижимается к холодному поручню, пальцы, вцепившиеся в металл, сводит от напряжения. Запрокидывает голову, втягивая весь воздух в свои лёгкие. Один рывок и перемахивает через узкую перекладину. Всего мгновение, как он оказывается по ту сторону, на самом краю моста, над черной бездной. Лунный свет выхватывает его фигуру, обрисовывая каждую напряженную мышцу на спине и плечах. Он стоит прямо, но по его коже, покрытой бликами, пробегает мелкая дрожь. Он медленно поворачивает голову. Его взгляд без привычной наглости, без яда и издевки, серьёзный и тяжёлый намертво врезается в память, находит пустой уголок и поселяется в нем. Её пульс ускоряется, и что-то внутри неё сжимается. Беспокойство. Страх, который она не может точно описать — словно чья-то холодная рука сжимает её внутренности. Она стискивает плечи руками, оставляя на них синяки. Чувствует, как дрожат её колени. Её сердце так часто и мелко колотится , что вот-вот остановится, и ужасно сухо во рту. Он не спрашивает, что ему делать. Не просит остановить. Но ей хочется разомкнуть как-будто прилипшие друг к другу губы и так громко кричать, чтобы заложило уши. «Хватит! Блять! Хватит!» Слова лежат у неё на языке. Но она проглатывает их. Потому что знает. Он слишком трусливый. Слишком жалкий. Уверена в этом, как в смене дня и ночи, как в том, где чёрное и белое, что он всего лишь… играет. Что он не… Исо усмехается уголками губ. Не делает глубокого вдоха. Не закрывает глаз. Он просто разжимает руки. Резкий, свистящий звук разрезает воздух. Светлое пятно, прваливающееся в темноту. Тяжелый, глухой всплеск — и он исчезает, поглощенный мгновенно сомкнувшейся над ним водой. Абсолютная, мертвая тишина опускается на мост, давит на уши, оглушает. О Господи… Пока остальные бросаются к обрыву, её деревянные, непослушные ноги наливаются свинцом, намертво врастают в холодный асфальт. В животе распускается липкий, тошнотворный страх, тянущий всё тело к земле. Крик застревает в гориани. Спазм перехватывает горло так резко, что она начинает задыхаться, хватая ртом пустоту и царапая кожу на шее в бесполезной попытке вдохнуть. Видит как сквозь плотную тёмную штору мечутся лучи фонариков, засвечивая ей глаза, надрываются чужие глотки, выкрикивая его имя, слышится хриплый мат и топот шагов. Кто-то сильно толкает её в плечо, но она не чувствует. Спустя, кажется, целую вечность снизу, сквозь шум крови в ушах, пробивается надрывный, громкий вопль: «Ну что, испугались, сучки?» Тиски на горле отпускают. Желудок скручивается в тугой узел, и Фадиме не успевает даже отвернуться. Её выворачивает. Рвет желчью и чистым, неразбавленным страхом. Ноги подгибаются, превращаясь в вату, и она оседает прямо на грязный холодный асфальт. Всхлипы толкаются в горло, горькие и тяжелые, но мозг, не выдержав перегрузки, выплескивает их истеричным, захлебывающимся хохотом. Сидит в грязи, сжав голову руками, будто боится, что та разлетится на куски от этого грохота внутри. Сегодня она его почти убила.