Сахарный отчим

В воскресенье он проснулся от того, что кто-то громко включил музыку. Сначала он подумал, что это Трент, но мелодия была слишком лёгкой, слишком живой. Эндрю прислушался. Музыка доносилась не из квартиры, а откуда-то сверху. Соседи сверху? Или… Он сел на кровати и понял. Музыка шла из-за стены. Из четырнадцатой квартиры. Эндрю замер, прислушиваясь. Мелодия была негромкой, но из-за тонких стен звук пробивался достаточно отчётливо. Кто-то пел — нет, не пел, а что-то напевал под нос, и голос был сонный, чуть хрипловатый. Рыжий. Эндрю не знал, почему он был уверен в этом, но он был уверен. Нил встал, включил музыку и напевал, занимаясь своими делами. Нормальный человек в нормальное воскресное утро. Эндрю сидел на кровати, слушал этот голос и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Не боль. Что-то другое. Что-то, что он не мог назвать. Он встал, подошёл к стене и прижался к ней ухом. Голос стал слышнее. Нил напевал какую-то песню, иногда сбиваясь и начиная заново. Эндрю закрыл глаза и представил, что он там — в той квартире, где пахнет выпечкой, где есть еда в холодильнике, где никто не кричит по ночам. Он стоял так несколько минут, пока музыка не стихла и голос не замолк. Потом отошёл от стены и сел на кровать, чувствуя себя последним идиотом.

***

Днём он решил выйти. Отчим был где-то у своих приятелей, мать ушла в кафе. В квартире было душно, стены давили. Эндрю натянул худи, сунул ноги в кроссовки и вышел в подъезд. Дверь четырнадцатой квартиры была закрыта. Он остановился напротив, глядя на тёмно-серую металлическую дверь, такую же, как у них, только с ковриком и аккуратной табличкой с номером. Он хотел нажать на кнопку звонка. Сказать… что? Спасибо? Что он скажет? «Спасибо за хлеб, который я съел, пока отчим выбивал из меня душу»? Блондин сжал кулак и опустил руку. Вместо этого он спустился на первый этаж, вышел во двор и сел на ту же лавочку, где в прошлый раз его заметил рыжий. Достал сигареты — осталась одна — и закурил. Двор был пуст. Только где-то на детской площадке возились воробьи. Эндрю смотрел на окна седьмого этажа и думал. Он думал о том, что рыжий, наверное, уже забыл про пакет. Или ждёт, когда Эндрю скажет спасибо. Или не ждёт. Эндрю не знал. Он вообще ничего не знал о Ниле, кроме того, что у него рыжие волосы и голубые глаза, что он новенький и что он не такой, как все. Не такой, как те, кто отворачивался. Не такой, как те, кто делал вид, что ничего не происходит. Эндрю затушил окурок и бросил его в урну. Посидел ещё немного, глядя на серое небо, и пошёл обратно.

***

Вечером он снова слышал музыку. На этот раз она была тише, будто Нил включил её на фоне, чтобы не было так тихо. Эндрю лежал на кровати, смотрел в потолок и слушал. Он думал о том, что завтра школа. Что он снова увидит рыжего. Что они снова будут сидеть за одной партой. И что теперь всё изменилось. Он не знал как, но чувствовал — изменилось. Потому что теперь, когда Нил смотрел на него, Эндрю знал: он слышал. И не отвернулся. Не проигнорировал проблему, будто ее нет. А лучше бы забыл. Так было бы легче и ему, и Миньярду. Эндрю закрыл глаза и провалился в сон под тихую мелодию из-за стены.

***

Он проснулся от того, что дверь в квартиру с грохотом распахнулась. Мгновенно — из темноты, из липкой полудрёмы, где ещё звучала тихая музыка из-за стены — Эндрю вынырнул в реальность. Сердце ударило где-то в горле, и он замер, не дыша, превращаясь в тень. — Эндрю! Голос Трента — пьяный, тяжёлый, с той ноткой звериной злобы, которая не сулила ничего хорошего. Миньярд знал этот голос. Знал, что за ним следует. — Ты где, урод?! Шаги. Тяжёлые, неровные, гулко отдающиеся в коридоре. Трент топал по квартире, скидывая с пути всё, что попадалось под руку. Звякнула посуда на кухне, что-то упало и разбилось. Мать что-то говорила — тихо, умоляюще, но её голос оборвался на полуслове. Эндрю не стал ждать. Он вскочил с кровати, нашарил в темноте задвижку и запер дверь. Потом прижался к ней спиной, чувствуя, как колотится сердце, как дрожат пальцы, сжимающие ручку. Он забыл. Забыл проверить, вернулся ли Трент. Уснул под музыку, убаюканный тишиной, и забыл главное правило: всегда знать, где он. Всегда держать дверь запертой. Никогда не расслабляться. — Эндрю, сука, выходи! Удар в дверь. Раз, другой. Дребезжала ручка, ходуном ходили петли. Эндрю отшатнулся, вжался спиной в стену рядом с дверью, инстинктивно сжимаясь. — Я знаю, что ты там! Открой, я сказал! Он молчал. Если молчать, если не двигаться, если стать пустым местом, может быть, Трент уйдёт. Может быть, сегодня он просто побьёт и оставит. Может быть... Дверь содрогнулась от нового удара. Щепка брызнула в сторону косяка. Трент бил ногой, снова и снова, и с каждым ударом у Эндрю сжималось всё внутри, превращаясь в ледяной ком. — Открой, кому сказал! Он не открыл. Но дверь открылась сама — замок не выдержал четвёртого удара, и створка с треском распахнулась, ударившись о стену. В проёме стоял Трент. Лицо красное, налитое кровью, глаза бешеные, мутные от алкоголя. В одной руке он сжимал бутылку, в другой — моток серой липкой ленты. Эндрю отступил. Пятясь, не отрывая взгляда от Трента, он обогнул кровать, нашаривая что-нибудь, чем можно защититься, но под рукой ничего не было. Только подушка, только одеяло. Только пустые руки. — Ты думал, спрячешься? — Трент шагнул в комнату, переступая через обломки двери. — Думал, закроешься, и я уйду? Эндрю вжался в угол, за кроватью, подтягивая колени к груди. Мышцы свело, дыхание перехватило, но он не издал ни звука. Не показывать страх. Никогда не показывать страх. — Я с тобой разговариваю! — Трент рванул к нему, схватил за плечо, с силой выдергивая из угла. Эндрю ударился спиной о тумбочку, по позвоночнику прострелило болью, но он даже не вскрикнул. Трент прижал его к стене, тяжело дыша перегаром. Глаза бегали по лицу Эндрю, останавливаясь на синяке, который всё ещё желтел на скуле. — Ты думаешь, ты особенный? — прошипел он. — Думаешь, можешь закрываться от меня? Не выходить, когда я зову? Эндрю молчал. Губы сжаты, взгляд в пол. Не смотреть в глаза. Не давать повода. Трент размахнулся, и удар пришёлся в лицо, в плечо, потом в грудь, потом ещё и ещё. Эндрю сполз по стене, пытаясь закрыть голову руками, но Трент схватил его за запястья, сжал так, что кости захрустели. — Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому, — сказал он, и в голосе появилось то, от чего у Эндрю кровь застыла в жилах. Спокойствие. Вязкое, злое, уверенное в своей силе. Трент потащил его к батарее. Если бы он не заснул, не расслабился впервые, то он сумел бы сбежать. Наверное. По крайней мере, ему иногда удавалось. — Нет! Не надо, пожалуйста!— Эндрю дёрнулся, попытался вырваться, но мужчина приложил его об пол. Миньярд издал звук — сдавленный, похожий на звериный скулёж. Бесполезно. Трент был тяжелее в два раза, сильнее в три. Он швырнул Эндрю на пол, надавил коленом на грудь, прижимая к холодному линолеуму. — Не рыпайся, — равнодушно бросил он и начал приматывать запястья к трубе отопления. Серая лента наматывалась виток за витком, туго, почти до онемения. Эндрю дёргал руками, но Трент только сильнее затягивал. Потом заклеил рот — резко, одним движением, прижимая липкую поверхность к губам. В комнате стало тихо. Эндрю лежал на боку, прижатый спиной к батарее, и смотрел в потолок. Тело словно отключилось — он не чувствовал ни холода пола, ни боли в запястьях, только пульсирующую где-то далеко тревогу. Он знал, что будет дальше. Знал, потому что это уже случалось. Не часто. Достаточно, чтобы запомнить навсегда. Трент возился с его штанами, стягивая их вместе с бельём, и Эндрю смотрел в потолок, считая трещины. Одна, две, три. Там, в углу, пятно сырости, похожее на карту материка. Если смотреть под определённым углом, оно напоминало собаку. Или облако. Или ничего. Он выключил себя. Это был навык, который он освоил давно. Отключить чувства, отстраниться, подняться над собой и смотреть сверху. Смотреть, как Трент расстёгивает ремень, как наваливается тяжёлым телом, как дышит в шею перегаром. Смотреть и не чувствовать. Пронизывающая боль всё равно пробивалась — острая, разрывающая, заставляющая мышцы сводить судорогой. Эндрю зажмурился, и перед глазами поплыли красные круги. Он закусил скотч, вжимаясь лбом в холодный пол, и считал. Один, два, три, четыре... Сколько можно считать, пока это не кончится? Сколько трещин нужно насчитать, сколько пятен на потолке рассмотреть, сколько раз повторить про себя, что это скоро закончится? Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать... Трент тяжело дышал, двигаясь рывками, и каждый рывок отдавался в позвоночнике, в рёбрах, в сжатых до хруста зубах. При особо грубых толчках, его голова ударялась об пол. Вдвойне неприятно. Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять... Потом всё кончилось. Трент отвалился, сел на пол, тяжело дыша. Эндрю продолжал лежать, глядя в потолок, в ту самую точку, где трещина расходилась в стороны, как ветка дерева. — Смотри у меня, — бросил Трент, поднимаясь. — Ещё раз закроешься — хуже будет. Он вышел. Хлопнула дверь спальни. Эндрю остался один. Привязанный к батарее, со скотчем на губах, с чужой липкой тяжестью, растекающейся по телу. Он не шевелился. Он смотрел в потолок и ждал, когда сможет снова дышать.

***

Не знал, сколько прошло времени. Минуты. Часы. Луна за окном сдвинулась, переползла с одного угла на другой, и комната наполнилась призрачным серебристым светом. Эндрю попробовал дёрнуть руками. Скотч держал крепко, но труба была старая, с острым краем у самого пола. Он начал тереть ленту об этот край — медленно, осторожно, не обращая внимания на то, как пластик врезается в кожу. Раз. Два. Три. Он тёр, пока лента не начала поддаваться. Сначала одна рука освободилась, потом вторая. Пальцы онемели, на запястьях остались красные полосы, которые скоро станут синяками. Эндрю не смотрел на них. Он стянул скотч с губ — медленно, чувствуя, как вместе с липкой лентой отрываются кусочки кожи. Губы саднило. Во рту пересохло. Он натянул штаны дрожащими руками, поднялся и, пошатываясь, вышел из комнаты. В коридоре было темно, из спальни доносился храп Трента. Эндрю прошёл в ванную, включил воду и долго стоял под струёй, глядя в одну точку. Вода была горячей, почти обжигающей. Он тер себя мочалкой, пока кожа не покраснела, пока не стёр с себя всё, что можно стереть. Потом выключил воду, вышел, насухо вытерся и надел чистое бельё и футболку. Чистым он себя все равно не чувствовал. В спальню он не пошёл. Вместо этого взял с кухни пакет с продуктами и осторожно сел на пол в коридоре, прислонившись спиной к стене. Так, чтобы не причинять еще больший дискомфорт. Достал шоколадку, развернул, отломил кусочек. Шоколад таял на языке, сладкий, почти приторный. Эндрю жевал и думал о том, что за стеной, в четырнадцатой квартире, спит мальчик с рыжими волосами, который купил ему эту шоколадку. Который оставил пакет у двери и ушёл. Который ничего не знает о том, что произошло сегодня. Или знает? Слышал ли он крики? Слышал ли, как выламывали дверь? Слышал ли... остальное? Эндрю сжал шоколадку в кулаке, и она хрустнула, рассыпаясь на куски. Ему было стыдно. Стыдно, что рыжий знает. Стыдно, что кто-то вообще знает. Стыдно, что он не смог защититься, не смог убежать, не смог ничего сделать, кроме как лежать и считать трещины на потолке. Он поднял голову и посмотрел на стену. Бежевая, свежая, за ней — чья-то жизнь. Нормальная. Светлая. Такая, какой у Эндрю никогда не будет. Он доел шоколадку, аккуратно сложил обёртку и спрятал её в карман джинсов. Потом встал, зашёл в свою комнату, запер сломанную дверь стулом (единственное, что можно было сделать, так как замка уже не было) и лёг на кровать, глядя в потолок. Считать трещины не хотелось. Он закрыл глаза и попытался представить, что там, за стеной. Может быть, рыжий сейчас спит. Или читает. Или слушает музыку. Эндрю представил его голос — тот самый, сонный, чуть хрипловатый, который он слышал утром. И почему-то стало легче. Не намного. Но легче. Он свернулся калачиком, подтянул колени к груди и закрыл глаза. Завтра будет школа. Завтра он увидит Джостена. Завтра он снова сядет с ним за одну парту и будет делать вид, что ничего не случилось. Но сегодня он позволит себе просто лежать и слушать тишину за стеной.