Сахарный отчим

Эндрю ненавидел пятницы. В пятницу Трент (никогда — отчим, тем более отец, только Трент, потому что это слишком по-семейному, слишком близко) получал зарплату, и это означало, что к вечеру он будет пьян вдрызг. А когда Трент пьян, его настроение меняется каждые пять минут — от мрачной тишины до взрывной ярости. Предсказать, чем закончится такой вечер, было невозможно. Можно было только ждать. Когда с ними жил его отец было немного, но легче. Он закидывался и вырубался на диване. Все что нужно было делать- это вести себя тихо. Но эта гнида передознулась, а мать нашла этого мудака. Он переехал к ним два года назад и с этого момента вся его, и так непростая, жизнь полетела с концами. Но сначала была школа. Эндрю проснулся от того, что кто-то орал. Нет, не у них. Где-то на улице. Он перевернулся на другой бок, прислушиваясь к звукам в квартире. Тишина. Трент, наверное, уже ушёл на работу. Мать — тоже. Она всегда уходила рано, чтобы не пересекаться с мужем. Он сел на кровати и посмотрел на стену. Бежевая, свежая. Раньше здесь были старые обои в цветочек, которые мать клеила ещё до того, как Трент въехал. Теперь новые. Трент лично следил за ремонтом. Сказал, что старьё не для него. За стеной, в четырнадцатой квартире, жил рыжий. Эндрю знал это уже три дня, с тех пор как столкнулся с ним у подъезда. Нил. Сосед. Одноклассник. Приставучий, как репей. Эндрю сказал ему отвалить, но тот, кажется, не понял. Или понял, но ему было плевать. Это раздражало. И пугало. Потому что люди, которые лезут не в своё дело, рано или поздно узнают то, что знать не должны. А потом либо отворачиваются с брезгливостью, либо начинают жалеть. И то, и другое было невыносимо. Эндрю встал, прошлёпал босиком в ванную. В зеркале отразилось бледное лицо, светлые волосы, торчащие во все стороны, и синяк на скуле — вчерашний. Трент разозлился из-за того, что ужин остыл. Эндрю тронул синяк пальцами — больно, но терпимо. Он привык. Он умылся, натянул чистое худи (чёрное, потому что на чёрном не видно крови, если что) и вышел в коридор. Квартира была пуста. На кухне — пустой холодильник, если не считать полпачки маргарина и плесневелый хлеб. Эндрю отрезал кусок, соскоблил плесень ножом и съел. Жевать было больно — вчера Трент заехал ему по губе, и она распухла. В школе он появился к первому уроку. Не потому, что хотел учиться — просто дома было хуже. В школе хотя бы можно было спать за партой, и никто не трогал. Он зашёл в класс, опустился на своё место у окна и натянул капюшон. Рыжего ещё не было. Эндрю выдохнул — сам не понял, облегчённо или разочарованно. Но рыжий пришёл. Как всегда, с этим своим рюкзаком, с этими кудрями, которые торчали во все стороны. Он замер на пороге, увидев его, и Эндрю почувствовал на себе его взгляд. Долгий, изучающий. Потом Нил прошёл к своей парте и сел рядом, даже не спросив разрешения. — Привет, — сказал он тихо. Эндрю не ответил. Он смотрел в окно, делая вид, что его здесь нет. Весь урок он чувствовал боковым зрением, что Нил на него поглядывает. Это бесило. Но ещё больше бесило то, что это не было похоже на обычное любопытство. Взгляд Нила был… тяжёлым. Не осуждающим, нет. Скорее, обеспокоенным. Как будто он уже всё знал. На большой перемене Эндрю пошёл в столовую. Он ненавидел столовую — там всегда было шумно, много народу, и все смотрели. Но у него не было выбора. Если он не поест сейчас, то до понедельника может больше ничего не получить. Он взял две порции — на талонах, которые выдала социальный педагог в начале года, — и сел в углу, спиной к стене. Так он видел всех, кто входит, и никто не мог подойти незаметно. Ел быстро, почти не жуя. Еда была безвкусной, но это не имело значения. Важно было наполнить желудок, заглушить голод, который уже стал привычным спутником. Когда он поднял голову, чтобы допить компот, он заметил рыжего. Нил сидел за столиком с компанией — Дэн, Мэтт, Элисон и Рене. Они что-то обсуждали, смеялись. Нормальные дети. С нормальной жизнью. А потом Нил посмотрел на него. Их взгляды встретились на долю секунды. Эндрю первым отвернулся, допил компот и вышел из столовой, чувствуя на спине чужое внимание.

***

После уроков он не пошёл домой. Домой нельзя было возвращаться раньше шести — Трент приходил около пяти, и если Эндрю оказывался на его пути в этот час, всё заканчивалось плохо. Он бродил по городу, зашёл в парк, посидел на скамейке, глядя на пустую детскую площадку. Начал накрапывать дождь, и Эндрю, чертыхнувшись, поплёлся обратно. У подъезда он замедлил шаг. У дверей стоял Нил. Рыжий возился с ключами, но когда услышал шаги, поднял голову. Их взгляды снова встретились, и Эндрю внутренне сжался, готовясь к вопросам, к жалости, к чему угодно. Но Нил ничего не спросил. Он просто кивнул, толкнул дверь и скрылся в подъезде. Эндрю остался стоять под дождём, чувствуя себя странно. Не раздраженным. Не злым. Просто… пустым. Как будто что-то в нем дрогнуло, но он не знал, что именно.

***

Дома было темно. Трент ещё не вернулся — слава богу. Эндрю скинул кроссовки, прошёл на кухню, проверил холодильник. Пусто. Он выдохнул, налил воды из-под крана и выпил, прислонившись к стене. В коридоре что-то стукнуло. Эндрю замер. Сердце пропустило удар. — Эндрю? Это ты? Мать. Она вышла из спальни, кутаясь в халат. Под глазами у неё были тёмные круги, лицо осунувшееся. — Я, — ответил он коротко. — Трент… звонил, — сказала она, и в её голосе была та самая дрожь, которую Эндрю ненавидел больше всего. — Он будет поздно. У них там… встреча с кем-то. Эндрю кивнул. Не спросил, будет ли ужин. Не спросил, почему мать выглядит так, будто её избили. Бесполезно. — Ты бы поел, — сказала она, и это прозвучало так жалко, что Эндрю захотелось закричать. — Чем? — спросил он, и его голос прозвучал резче, чем он хотел. Мать опустила глаза. Не ответила. Просто развернулась и ушла в спальню, закрыв за собой дверь. Эндрю остался один в тёмной кухне, слушая, как за стеной кто-то включает музыку. Соседи. Рыжий. Он представил, как Нил сейчас сидит в своей чистой, светлой комнате, делает уроки, пьёт чай, смеется с кем-то по телефону. Нормальная жизнь. Та, которую у Эндрю отняли так давно, что он уже не помнил, каково это — не бояться собственного дома. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Не его дело. Рыжий — никто. Просто сосед. Просто одноклассник. Он не имеет права лезть. Не имеет права смотреть на него этими своими голубыми глазами, в которых — сочувствие? Любопытство? Эндрю не мог разобрать, и это пугало.

***

Ночью он проснулся от того, что в квартире хлопнула дверь. Трент вернулся. Эндрю лежал неподвижно, прислушиваясь. Тяжёлые шаги в коридоре, бормотание, звук падающего стула. Пьян. Очень пьян. — Эндрю! — голос отчима разнесся по квартире, и у Эндрю свело живот. — Ты спишь, что ли? Иди сюда! Он не пошевелился. Может, Трент забудет. Может, просто пройдёт мимо. Шаги приблизились. Дверь в его комнату распахнулась, и в проёме возникла массивная фигура. В темноте лица не было видно, только запах — перегар, пот, дешёвый табак. — Я сказал — иди сюда, — повторил Трент, и в его голосе появилась та самая нотка, которая означала, что спорить бесполезно. Эндрю встал. Медленно, стараясь не делать резких движений. Подошёл к двери, чувствуя, как колотится сердце. — Чего ты хочешь? — спросил он, и голос прозвучал ровно, без страха. Он научился этому давно — не показывать страх. Страх делает только хуже. — Чего я хочу? — Трент схватил его за плечо, пальцы впились в кожу через тонкую ткань футболки. — Я хочу, чтобы ты не путался под ногами. Чтобы ты не позорил меня перед соседями. Чтобы ты… Он занёс руку, и Эндрю инстинктивно зажмурился, готовясь к удару. Удар пришёлся в плечо, потом в грудь, потом Эндрю отлетел к стене, ударившись спиной о бежевые обои. Он сполз на пол, подтянул колени к груди, закрывая голову руками. — Урод, — выдохнул Трент, нависая над ним. — Ты хоть знаешь, что обо мне говорят? Что у меня сын — дебил, который шатается неизвестно где? Что я не могу с тобой справиться? Он пнул его в бок, и Эндрю зашипел от боли, сворачиваясь клубком. — Ты никто, — продолжал Трент, и его голос становился всё громче. — Ты — ошибка, которую твоя мать притащила неизвестно откуда. Я тебя терплю, понял? Терплю! Удар пришёлся по рёбрам, и Эндрю почувствовал, как воздух вышибло из лёгких. — Ответь, когда я с тобой разговариваю! — заорал Трент, схватив его за волосы и задирая голову вверх. — Понял, — прохрипел Эндрю. Голос не дрожал. Он не позволит себе дрожать. Трент смотрел на него несколько секунд, тяжело дыша. Потом отпустил, выпрямился и вышел, громко хлопнув дверью. Эндрю остался сидеть на полу, прижимая руки к груди, где медленно расползалась тупая боль. Он ждал, когда стихнут шаги, когда хлопнет дверь спальни, когда в квартире снова воцарится тишина. Потом он встал. Каждое движение отдавалось болью в рёбрах, но он заставил себя идти. Нашарил в темноте рюкзак, натянул худи, сунул ноги в кроссовки. Ключи были в кармане джинсов. Он вышел в коридор, стараясь ступать бесшумно. Из спальни доносилось приглушенное бормотание — Трент разговаривал сам с собой, переключаясь на мать. Эндрю не стал слушать. Он открыл входную дверь, скользнул в подъезд и прикрыл ее за собой, не хлопнув. В подъезде было холодно и пахло сыростью. Эндрю спустился на первый этаж, вышел на улицу и глубоко вдохнул ночной воздух. Лёгкие обожгло, рёбра отозвались болью, но это была хорошая боль. Боль живого человека. Он достал из кармана смятую пачку сигарет — осталось три штуки — и закурил, глядя на тёмные окна своего дома. Седьмой этаж. Там, за одним из окон, спал рыжий. Его комната — через стенку от комнаты Эндрю. Эндрю представил, что Нил сейчас лежит в своей чистой постели, слышал их крики, может быть, даже удары. И ничего не сделал. Правильно, — подумал Эндрю, выпуская дым в серое небо. — Не лезь. Никто не должен лезть. Он смотрел на окно седьмого этажа и чувствовал, как внутри нарастает что-то тяжёлое, горькое. Не злость. Нет, злость ушла вместе с последними ударами Трента. Это было что-то другое. Что-то, похожее на стыд. Стыдно, что его жизнь — это звуки за стеной, которые нормальные люди предпочитают не слышать. Он докурил, бросил окурок в урну, постоял ещё минуту, глядя на свои кроссовки, и пошёл обратно. Трент к этому времени уже уснёт. Завтра он ничего не вспомнит. А послезавтра всё повторится. Эндрю зашёл в подъезд, поднялся на седьмой этаж, остановился у своей двери. Рука уже тянулась к ручке, когда он заметил что-то на полу. Пакет. Маленький, продуктовый, стоял прямо у порога его квартиры. Эндрю оглянулся по сторонам — никого. Наклонился, развязал узел. Внутри были хлеб, сыр, колбаса, две шоколадки и сок. Эндрю замер. Он поднял голову и посмотрел на дверь напротив. Дверь четырнадцатой квартиры. Там, за ней, было темно и тихо. Но Эндрю почему-то знал, что Нил не спит. Он смотрел на пакет, на сыр, на шоколад, и не понимал, что чувствует. Горло сдавило, но он не заплачет. Он давно не плачет. Эндрю взял пакет, зашёл в свою квартиру и закрыл за собой дверь. Сел на кухне, развернул шоколадку и отломил кусочек. Положил в рот, и сладость растеклась по языку, смешиваясь с металлическим привкусом крови из разбитой губы. За стеной было тихо. Эндрю жевал шоколад и думал о том, что рыжий — дурак. Идиот, который лезет не в своё дело. Который не понимает, что его помощь никому не нужна. Который, возможно, просто хочет успокоить свою совесть, чтобы спать спокойно. Но шоколад был вкусным. И Эндрю не мог заставить себя его выбросить. Он доел шоколадку, спрятал остальное в шкаф — туда, где Трент не додумается искать — и пошёл в свою комнату. Лёг на кровать, глядя в потолок, и прислушался. За стеной было тихо. Но Эндрю знал, что там, за бежевыми обоями, лежит рыжий, который, возможно, тоже не спит. И это знание грело где-то под ребрами, там, где ещё недавно была только боль. Он закрыл глаза и провалился в тревожный сон.

***

Суббота началась с того, что Эндрю проснулся от боли. Он лежал на боку, подтянув колени к груди, и чувствовал, как каждое дыхание отдаётся тупой пульсацией в рёбрах. Слева — те самые, куда Трент вчера пнул. Эндрю осторожно прикоснулся к боку и поморщился. Не сломаны, наверное. Он знал, как это бывает, когда сломаны. В прошлом году Трент сломал ему два ребра, и он неделю не мог нормально дышать. Сейчас было иначе. Терпимо. Он медленно сел на кровати, стараясь не делать резких движений. За окном было серо, свет едва пробивался сквозь тонкие занавески. Часы на тумбочке показывали половину десятого. Он проспал почти до полудня по своим меркам — обычно в выходные вставал раньше, чтобы меньше пересекаться с Трентом. Но сегодня тело отказывалось подчиняться. Эндрю прислушался. Тишина. Ни храпа, ни шагов, ни бубнежа телевизора. Трент либо ушёл, либо ещё спал. Эндрю осторожно поднялся, надел джинсы и натянул худи. Вчерашнее, чистое — других у него было не много. Два худи, три футболки, одни джинсы на каждый день и одни запасные. Всё чёрное. Всё с длинными рукавами. Он вышел в коридор и заглянул в спальню. Дверь была приоткрыта. На кровати, раскинувшись, спал Трент. Рядом — пустая бутылка и пепельница, полная окурков. Матери не было. Наверное, ушла на работу — в субботу она иногда подрабатывала в кафе на другом конце города. Эндрю тихо прикрыл дверь и прошёл на кухню. Холодильник встретил его пустотой. Вчерашний пакет стоял в шкафу — он спрятал его туда, подальше от Трента. Эндрю достал сыр, колбасу, хлеб. Осталась ещё одна шоколадка и сок. Он отрезал несколько кусков, съел, не чувствуя вкуса, и убрал остатки обратно. Потом сел за стол и уставился в окно. Напротив, в соседнем доме, на седьмом этаже, кто-то двигал мебель. Эндрю смотрел на окна и думал о рыжем. Пакет. Он всю ночь прокручивал в голове, как это могло случиться. Нил вышел в подъезд, оставил пакет у двери и ушёл. Или позвонил и убежал. Или… Эндрю не знал. Знал только то, что рыжий слышал. Всё слышал. И вместо того чтобы сделать вид, что ничего не происходит (как все нормальные люди), он купил продукты и оставил их у порога. Как будто это что-то меняло. Как будто хлеб и сыр могли отменить то, что происходило здесь каждую ночь. Эндрю сжал кулаки, чувствуя, как в груди поднимается злость. На кого? На Трента? На Нила? На себя? Он не знал. Знал только, что ненавидит это чувство. Ненавидит быть должным. А теперь он был должен рыжему. За еду. За то, что тот не прошёл мимо. За то, что не спросил, не полез с расспросами, не уставился с жалостью. Просто оставил пакет и ушёл. Эндрю встал, налил воды из-под крана, выпил и поставил кружку на стол с такой силой, что та едва не треснула. — Идиот, — прошептал он в пустоту. — Придурок с рыжими волосами. Он не знал, что делать. Не знал, как теперь смотреть на Нила в школе. Сказать спасибо? Нет. Ни за что. Проигнорировать? Но рыжий и так не лез. Он просто… сделал. Эндрю провёл рукой по лицу, нащупал синяк на скуле. В зеркале на него смотрел бледный парень со светлыми спутанными волосами и тёмными кругами под глазами. Шестнадцать лет, сто пятьдесят два сантиметра, и вся жизнь — одна большая ошибка. Он отвернулся от зеркала и пошёл в свою комнату.

***

День тянулся медленно. Трент проснулся около двух. Эндрю слышал, как он прошлёпал на кухню, громко включил воду, что-то уронил и выругался. Потом зазвонил телефон, и отчим заговорил с кем-то по-деловому — голос вдруг стал вкрадчивым, почти вежливым. Эндрю сидел в своей комнате, прижавшись спиной к стене, и слушал. Это была его единственная защита — знать, где находится Трент и в каком он настроении. Если голос спокойный, можно не прятаться. Если злой — лучше исчезнуть. Сегодня голос был спокойным. Эндрю выдохнул, но не расслабился. Расслабляться было нельзя. Никогда. Около трёх Трент ушёл. Хлопнула входная дверь, и в квартире снова стало тихо. Эндрю подождал десять минут, потом вышел на кухню. На столе стояла грязная кружка, валялись крошки. Холодильник снова опустел — Трент, видимо, съел то, что оставалось. Кроме пакета. Пакет был нетронут. Эндрю снова отрезал кусок хлеба с сыром, съел и убрал остатки в шкаф, на самую верхнюю полку, где Трент никогда не смотрел. Потом налил воды и вернулся в комнату. Он достал из-под кровати старую тетрадь — ту, в которой рисовал, когда не мог спать. Открыл на чистом листе и замер. Обычно он рисовал угловатые линии, лабиринты, иногда — чёрные дыры, которые затягивают всё вокруг. Но сегодня карандаш сам собой начал выводить что-то другое. Кудрявые волосы. Веснушки. Глаза, которые смотрели слишком внимательно. Эндрю замер, посмотрел на рисунок и резко захлопнул тетрадь. — Нет, — сказал он вслух. — Нет. Он засунул тетрадь обратно под кровать и лёг лицом в подушку.

***

Вечером мать вернулась. Эндрю слышал, как она тихо вошла, как прошла на кухню, как открыла холодильник и замерла. Потом шаги направились к его комнате. — Эндрю? — голос у неё был усталый, безжизненный. — Ты здесь? — Здесь, — ответил он, не двигаясь с места. — Трент… не приходил? — Приходил. Ушёл. Мать помолчала. Эндрю знал, что она стоит за дверью, прижимаясь лбом к косяку, как всегда, когда не решалась войти. — У меня есть немного денег, — сказала она наконец. — Я могу… купить продукты. Завтра. — Не надо, — ответил Эндрю. — Я поем в школе. — Но сегодня… — Я сказал — не надо. Она снова замолчала. Эндрю слышал её дыхание — прерывистое, как будто она хотела заплакать, но сдерживалась. — Прости, — прошептала она. — Прости меня. Эндрю закрыл глаза. Он слышал это «прости» сотни раз. После каждого удара, после каждой ночи, когда Трент уходил в спальню к матери и они ссорились до утра. «Прости» ничего не меняло. Оно было просто словом, которое она говорила, чтобы облегчить свою вину. — Иди отдыхай, — сказал Эндрю. — Завтра рано вставать. Она постояла ещё минуту, потом шаги удалились. Хлопнула дверь спальни. Эндрю остался один в темноте.