Привкус дикого мёда

Вечер выдался тяжелым. Слова Сокджина о «хищнике» и «захвате добычи» отравляли каждую мысль, заставляя Юнги по-новому смотреть на тихие шаги по дому. Когда они оказались в гостиной, освещенной лишь отблесками камина, Юнги не выдержал. Он сидел в кресле, а Чимин, как обычно, устроился на ворсистом ковре у его ног, положив голову на колено ученого. Парень медленно запустил пальцы в светлые волосы гибрида, но на этот раз его движения были механическими. — Чимин, — негромко позвал он. — В лаборатории Джин сказал странную вещь. Он назвал тебя «существом для утех». Сказал, что тебя вывели не для войны, а для… удовлетворения потребностей. Это правда? Рука Юнги почувствовала, как тело мгновенно одеревенело. Мягкое мурчание, которое гибрид издавал секунду назад, оборвалось, словно перерезанная нить. Чимин медленно отстранился от его колена и сел прямо, глядя в огонь. Его серые уши не просто прижались к голове — они задрожали, а хвост нервно хлестнул по полу. — Ваш друг очень проницателен, — голос стал бесцветным, лишенным той нежной дымки, которой он окутывал Юнги последние дни. — Но он ошибся в одном. Меня не просто «вывели» для этого. Меня тестировали. Чимин обхватил себя руками за плечи, словно пытаясь защититься от холода, который шел не из комнаты, а из глубин его памяти. — Мне было четырнадцать. Это был год, когда корпорация «Onyx» искала новых спонсоров. Им нужно было показать, что проект «Felis» — это не просто солдаты, которые могут разорвать глотку, а идеальные игрушки. Красивые, тактильно приятные, способные чувствовать удовольствие там, где человек его уже не находит. Гибрид повернул голову к Юнги. В отсветах камина его глаза казались кроваво-красными, а зрачки сузились до тончайших вертикальных линий. — В тот день в Сектор 10 приехал человек. Главный инвестор. Ваш отец лично привел его к моей камере. Он открыл дверь и сказал: «Продемонстрируй ему порог чувствительности». Юнги почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он представил своего отца — холодного, расчетливого Сокхо, — открывающего клетку с четырнадцатилетним подростком для забавы богатого ублюдка. — Инвестор зашел внутрь, — продолжал Чимин, и его голос начал вибрировать от сдерживаемой ярости. — Он не хотел смотреть мои анализы или проверять скорость моих рефлексов. Он хотел проверить, как я буду звучать, если он начнет «исследовать» моё тело. Ваш отец стоял за стеклом с секундомером и блокнотом. Он записывал время моей реакции на каждое прикосновение этого человека. На каждый его удар. На каждый его поцелуй. Чимин внезапно резко задрал рукав своей толстовки, обнажая предплечье. Там, среди старых шрамов от игл, виднелся ровный круглый след — старый ожог от сигареты. — Он затушил её об меня, чтобы проверить, перекроет ли боль от ожога то удовольствие, которое мои нервные окончания должны были имитировать согласно заложенной программе. И знаете, что сделал ваш отец, Юнги-я? Он нахмурился и записал: «Требуется корректировка гормонального фона. Объект слишком остро реагирует на внешние раздражители». Подросток замолчал, и в гостиной воцарилась такая тишина, что было слышно, как трещит полено в камине. Юнги смотрел на ожог, на дрожащие плечи, и чувствовал, как его мир окончательно рушится. Сокджин был прав — Чимин был создан как вещь. Но он ошибался в том, что Чимин был хищником. Для Юнги сейчас он был лишь изломанной душой, которую его собственная семья использовала самым гнусным образом. Рассказчик заговорил снова, но теперь его голос звучал пугающе ровно, словно он читал технический отчет, лишенный эмоций. Это было гораздо страшнее крика. — Инвестор не ограничился ожогом. Он хотел проверить «глубинную лояльность». Это термин вашего отца. Означает способность объекта подчиняться, когда его тело кричит «нет», а программа диктует «да». Чимин плотнее запахнул толстовку, словно пытаясь скрыться от взгляда Юнги. — Он приказал мне раздеться. Прямо там, на холодном полу, под прицелом камер и взглядом вашего отца, который поправлял очки и сверял показатели на мониторе. Человек пах потом и старым коньяком. Его руки были тяжелыми и грубыми, они не знали нежности, которую вы пытаетесь проявить сейчас. Он брал то, что хотел, проверяя, насколько податлив мой позвоночник, насколько эластичны мышцы... и как долго я смогу имитировать то самое кошачье мурчание, пока он вжимал меня лицом в бетон. Юнги сжал подлокотники кресла так, что дерево жалобно скрипнуло. Его лицо побелело, а к горлу подступила едкая горечь. Он видел перед собой не ученого, а соучастника. Каждый цент, на который он жил, учился, покупал этот дом — всё это было пропитано болью этого мальчика. — Самое страшное было не в боли, — Чимин поднял на него сухие, лишенные слез глаза. — Самое страшное было в том, что мой организм, модифицированный вашим отцом, начал выдавать реакции «удовольствия» против моей воли. Это заложено в коде. Эндорфины выбрасываются в кровь, чтобы объект не сошел с ума от шока и продолжал функционировать. Я плакал и молил его остановиться, а датчики на стене горели зеленым, показывая «высокий уровень удовлетворения объекта». Инвестор смеялся. Он говорил, что я — лучшая шлюха, которую он когда-либо покупал, потому что я «люблю боль». Чимин сделал паузу, и его хвост конвульсивно дернулся, выбивая дробь по полу. — Когда всё закончилось, и этот человек ушел, вытирая руки платком, ваш отец зашел в камеру. Я лежал там, не в силах пошевелиться, истекая кровью и собственной вынужденной смазкой. Знаете, что он сделал? Он не накрыл меня одеялом. Он пнул меня в бок носком туфли и сказал: «Завтра повторим. Нужно закрепить результат при других температурных режимах». Подросток внезапно сорвался с места и оказался перед Юнги, хватая его за лацканы домашней кофты. Его лицо было в сантиметре от миновского лица, и от него исходил жар, почти обжигающий. — Теперь вы понимаете, почему я так реагирую на ваши прикосновения? Почему мой пульс зашкаливает? — прошипел гибрид, и его клыки блеснули в свете камина. — Моё тело помнит только один вид «научного интереса». Для меня ласка — это прелюдия к насилию. И когда вы гладите меня за ушами, каждая клетка моего существа ждет, когда вы начнете меня ломать. Юнги не выдержал. Он обхватил голову Чимина руками, прижимая его к своей груди, захлебываясь от невыносимого, жгучего стыда за свою кровь, за своего отца, за само свое существование. — Прости меня… — шептал он в мягкие волосы гибрида. — Прости его… Боже, Чимин, я не знал, я никогда не причиню тебе этого. Клянусь. Ребенок уткнулся лицом в плечо Юнги. Он чувствовал, как плечи мужчины сотрясаются от беззвучных рыданий. И в этот момент, в объятиях своего «спасителя», Чимин позволил себе самую искреннюю улыбку за весь вечер. «Купился», — пело внутри него. — «Ты принял мою ненависть за травму. Ты принял мою игру за исповедь. Теперь ты мой до последнего вздоха». Месть за Минджи, за каждый час в той камере, за того инвестора — всё это теперь обрело форму этих сокрушенных объятий. Юнги был уничтожен морально, и это было только начало его долгого падения. Мин сидел в кресле, раздавленный тяжестью признания, а Чимин продолжал прижиматься к нему, чувствуя, как лихорадочно бьется сердце ученого. Это была идеальная минута — момент, когда броня не просто треснула, а рассыпалась в пыль. Гибрид медленно отстранился, заглядывая в покрасневшие глаза мужчины. Его собственные зрачки были огромными, почти стирающими границу между местью и физиологией. — Юнги-я… — обращение без фамилии прорезало тишину комнаты, как скальпель. — Если вы правда хотите искупить его вину… если вы не такой, как он… докажите это моему телу. Чимин взял холодную ладонь Мина и прижал её к своей щеке, а затем медленно перевел её выше, к самому основанию левого уха. Юнги вздрогнул, пытаясь отстраниться, боясь причинить боль, но хищник держал его крепко. — Перепишите мою память, — выдохнул гибрид. — Сделайте так, чтобы прикосновение перестало означать удар. Пожалуйста. Погладьте меня… там. Пальцы Юнги, все еще подрагивающие от шока, невольно коснулись бархатистой поверхности серого уха. Оно было невероятно чувствительным: от малейшего движения подушечки пальца хрящик внутри едва заметно дернулся, улавливая ритм дыхания Юнги. Чимин издал тихий, гортанный звук, прикрывая глаза. Его хвост, до этого неподвижно лежавший на ковре, медленно ожил. Он пополз вверх по ноге, обвиваясь вокруг бедра, сжимаясь и расслабляясь в такт движениям руки ученого. — Вот так… — выдохнул подросток. — У основания… сильнее. Юнги начал массировать мягкую зону за ушной раковиной, там, где пушистый серый мех переходил в нежную кожу человеческого виска. Это место было сосредоточением нервных окончаний. Чимин выгнул шею, подставляя под пальцы яремную впадину. Его кожа там была настолько тонкой, что Юнги видел биение пульса — частое, неровное, живое. Котенок начал тихо мурчать. Это не был механический звук прибора; это была глубокая вибрация, исходившая из самой груди, отдававшаяся в ладонь Юнги приятным, усыпляющим покалыванием. Гибрид терся щекой о ладонь мужчины, как брошенный ребенок, ищущий защиты, но его хвост на бедре сжимался всё настойчивее, почти по-хозяйски. — Видите? — Чимин приоткрыл один глаз, в котором плясали отблески камина. — Когда вы это делаете я забываю про бетон. Я забываю про инвестора. Остаетесь только вы. Юнги смотрел на него сверху вниз, и в его мозгу вспыхнуло слово, которое он так долго пытался подавить: прекрасен. Чимин в этот момент не был «объектом» или «ошибкой». Он был совершенным творением, чья хрупкость была обманчива, а нежность — ядовита. Мин провел ладонью вниз по длинной, изящной шее, задерживаясь на кадыке, чувствуя, как Чимин судорожно сглатывает под его пальцами. — Твоя шея… она такая горячая, — прошептал Юнги, теряя связь с реальностью. — Это потому, что вы меня греете, — гибрид подался вперед, почти касаясь губами подбородка. — Еще. Погладьте хвост. У самого основания позвоночника. Там всегда зудит от напряжения. Юнги, словно в трансе, опустил руку ниже, нащупывая место, где пушистый серый хвост срастался с крестцом. Стоило ему слегка сжать это место, как Чимин вскрикнул — не от боли, а от резкого, парализующего разряда удовольствия, который прошил его насквозь. Его тело обмякло, голова упала на колени Юнги, а хвост судорожно забился, обвивая руку мужчины так крепко, что на коже остались следы от давления меха. Парень замер, глядя на это поверженное, стонущее под его руками существо. Он чувствовал себя богом и монстром одновременно. Он спасал Чимина, даря ему ласку, но в то же время он сам становился зависимым от этого мурчания, от этой пугающей податливости. Чимин же, спрятав лицо в складках домашней одежды Юнги, жадно вдыхал его запах. Каждое движение пальцев по его хвосту и ушам было для него победой. Он приручал своего мучителя через его же сострадание. Ласка была ядом, который Юнги добровольно вливал себе в вены, думая, что это лекарство. — Вы мой герой, — прошептал Чимин в пустоту комнаты, и его хвост на руке медленно, ласково расслабился, закрепляя союз, из которого для Юнги уже не было выхода. Мин сидел в кресле, не в силах пошевелиться. Гибрид все еще лежал головой на его коленях, его дыхание выровнялось, а хвост, обвивающий запястье ученого, лишь изредка подергивался, словно во сне. В комнате пахло гарью от догорающих поленьев и тем самым мускусным, сладковатым запахом животного, который теперь казался Юнги самым правильным ароматом в мире. Его пальцы все еще зарывались в мягкий мех за ушами. Юнги чувствовал себя так, будто он только что совершил таинство — или преступление. Каждое движение его руки было попыткой стереть следы чужих, грубых пальцев с этой кожи. Тишину разорвал резкий, вибрирующий звук. Телефон на журнальном столике забился в конвульсиях звонка. Чимин мгновенно вскинулся, его уши встали торчком, а зрачки сузились до ледяных игл. Он не отстранился, но всё его тело превратилось в натянутую струну. Юнги взглянул на экран. Намджун. — Да… — ответил он, не убирая руки с плеча Чимина. Голос был севшим и чужим. — Юнги? Ты почему не отвечаешь на сообщения? — голос копа звучал встревоженно и жестко. — Я пробил те данные, что ты мне дал. «Onyx» зачищает архивы. Имя твоего отца вычеркнуто из всех протоколов за последние пять лет. Они делают из него козла отпущения, на которого повесят все смерти в Секторе 10. — И что это значит для нас? — Юнги закрыл глаза. Кольцо сжималось. — Это значит, что Чимин — их единственная недоработка. Если они не найдут его, им не на кого будет свалить «ошибки дозировки». Слушай, я завтра заеду. Мне нужно поговорить с ним официально. Юнги, я знаю, что ты к нему привязался, но он — ключ к тому, чтобы посадить верхушку. Не давай ему запудрить тебе мозги своей «хрупкостью». Эти твари выживают там, где люди дохнут через неделю. Парень посмотрел на Чимина. Гибрид внимательно слушал, его левое ухо было повернуто в сторону динамика телефона. Он слышал каждое слово Намджуна. Когда Юнги повесил трубку, подросток медленно поднялся и сел напротив, обвив хвостом собственные щиколотки. — Он хочет забрать меня, — это было не вопросом, а утверждением. — Он хочет справедливости. Он хочет наказать тех, кто сделал это с тобой. — Чимин горько усмехнулся. Он протянул руку и коснулся кончиками пальцев шеи Юнги, там, где под кожей билась жилка. — Справедливость для людей — это клетка для меня. Вы отдадите меня ему? После того, как я доверился вам? После того, как вы почувствовали, как бьется моё сердце под вашей ладонью? Юнги молчал. Он чувствовал, как его разрывает на части между долгом перед другом и этой темной, вязкой привязанностью к существу, которое только что плакало на его плече. — Намджун просто делает свою работу, — выдавил старший. — Его работа — ловить преступников, — Чимин подался ближе, его горячее дыхание коснулось губ Юнги. — Но в этом доме преступник только один. И это не я. Это кровь в ваших жилах. Если вы отдадите меня ему, вы просто закончите то, что начал ваш отец. Вы станете моим палачом. Гибрид резко встал и, не оборачиваясь, направился к лестнице. Его хвост гневно хлестнул по воздуху, а уши были прижаты так плотно, что почти исчезли в светлых волосах. Юнги остался один в темноте гостиной. На его запястье всё еще жгло кожу от того места, где его сжимал хвост. Он знал, что завтра Намджун придет за ответами, но он также знал, что Чимин — это яд, который он уже проглотил. И противоядия не существовало. Утро ворвалось не солнечным светом, а резким, дребезжащим звонком, от которого заложило уши. Юнги, не спавший почти всю ночь и заснувший прямо в кресле в гостиной, подорвался, дезориентированный и разбитый. На пороге стоял Сокджин. На этот раз на нем не было белоснежного пальто — он выглядел собранным, в рабочем медицинском скрабе под курткой, а в руках сжимал тяжелый кейс с оборудованием. — Я не мог ждать до обеда, — Ким бесцеремонно отодвинул друга и вошел внутрь. — Проанализировал те замеры проводимости кожи. Ты хоть понимаешь, что это за гранью нормы? Ты... Джин осекся, когда его взгляд упал на руку Юнги. На бледном запястье отчетливо виднелась кольцевая полоса — след от чешуек или жесткого меха, который сдавливал кожу несколько часов подряд. Синяк имел характерный рисунок плетения, какой бывает только от хвоста гибрида серии «Felis». — Он тебя придушил? — голос Джина упал до шепота. Он схватил Юнги за руку, бесцеремонно задирая рукав. — Это след захвата. Это не «нежные прикосновения». Это метка владения. — Это рефлекс. У него была истерика, — Мин резко выдернул руку, пряча её в карман. — Он рассказал мне... про инвесторов. Про отца. Джин, там было насилие. Систематическое. — Ким горько усмехнулся, открывая свой кейс на кухонном столе. — И ты, конечно, решил стать его личным пластырем? Юнги, послушай меня как медика: травмированный гибрид — это не раненый котенок. Это взведенная бомба. Если он проецирует на тебя свою ненависть к отцу через близость... ты труп. Живой, влюбленный труп. Чимин показался на верхней площадке лестницы. Он был в том самом темно-синем кашемировом свитере, который купил Юнги. Его уши были высоко подняты, улавливая каждое слово. Он не спускался, просто стоял там, как прекрасное и пугающее видение. — Доктор Ким, — голос прозвучал мелодично, но в нем проскальзывал холод металла. — Вы всегда так громко рассуждаете о вещах, которые не чувствуете сами? Джин вскинул голову, его глаза сузились. Соперничество между ученым и объектом вспыхнуло в воздухе мгновенно. Но не успел он ответить, как снаружи послышался звук шин по гравию и хлопок двери тяжелого внедорожника. — Намджун, — выдохнул Юнги. Коп вошел без стука — у него был дубликат ключей на экстренный случай. Он выглядел так, будто не спал неделю: щетина, красные глаза и тяжелая папка под мышкой. Увидев Джина, он лишь коротко кивнул. — Хорошо, что ты здесь. Нам понадобится независимый свидетель для протокола. Намджун прошел в центр гостиной и остановился, глядя на Чимина, который всё еще стоял на лестнице. Коп расстегнул верхнюю пуговицу плаща, и под полой блеснула кобура. Гибрид не отвел взгляда. Его хвост медленно, почти гипнотически, качнулся за спиной, задевая перила. — Спускайся, Чимин, — полицейский положил папку на журнальный столик. — Нам нужно поговорить официально. У меня есть фотографии из архивов Сектора 10. Мне нужно, чтобы ты опознал лица. Лица тех, кто был в камере помимо Сокхо. Подросток медленно, с кошачьей грацией, начал спускаться. С каждой ступенькой он будто становился меньше, слабее. Его плечи поникли, уши печально опустились, а хвост безжизненно пополз по ковру. Юнги видел эту трансформацию и чувствовал, как внутри него всё кричит от желания защитить его от этого допроса. Чимин сел на диван, прямо напротив Намджуна. Мин встал за его спиной, положив ладони ему на плечи. Он почувствовал, как ребенка бьет мелкая дрожь. — Я не хочу смотреть на них, — прошептал гибрид, и его пальцы судорожно вцепились в ткань штанин. — Придется, — детектив открыл папку и выложил первый снимок. Это был тот самый инвестор — грузный мужчина с самодовольной улыбкой. — Ты узнаешь его? Чимин вскрикнул. Это был короткий, полный боли звук. Он резко отвернулся, вжимаясь лицом в живот Юнги, который стоял рядом. Его хвост мгновенно обвился вокруг талии, ища опоры. — Убери это! — крикнул Мин на друга. — Ты не видишь, в каком он состоянии? — Я вижу факты, Юнги! — Намджун ударил ладонью по столу. — Этот человек — Сун Хантэ, он сейчас метит в министерство обороны. Если Чимин даст показания, мы накроем всю цепочку! Чимин, посмотри на меня! Он трогал тебя? Он заставлял тебя делать вещи против воли? Сокхо помогал ему? Чимин медленно повернул голову. Его глаза были полны слез — настоящих или нет, Юнги уже не мог разобрать. — Он держал меня за шею, — прошептал гибрид, и его левое ухо мелко дернулось. — А господин Мин записывал, как быстро синеет моя кожа. Вы хотите, чтобы я это повторил? Вы хотите, чтобы я снова прожил это ради вашей «справедливости»? Джин, стоявший в стороне скрестив руки на груди, внимательно наблюдал за зрачками Чимина. — Намджун, — тихо сказал он. — Посмотри на его пульс. На запястье подростка всё еще был закреплен один из датчиков, соединенный с планшетом на столе. Экран показывал ровные, ритмичные 75 ударов в минуту. Чимин плакал, дрожал и прятался, но его сердце было холодным и спокойным. — Что за чертовщина... — Намджун нахмурился, переводя взгляд с экрана на гибрида. — Это шок, — быстро перебил Юнги, закрывая экран планшета рукой. — Его организм блокирует эмоции, чтобы он не потерял сознание. Намджун, уходи. Ты не получишь от него ничего сегодня. — Полицейский встал, медленно собирая фотографии. Он посмотрел на Мина с глубоким сожалением. — Ты уже не ученый, Юнги. Ты — его щит. И когда он решит ударить, ты будешь первым, через кого он пройдет. Когда дверь за Намджуном и хмурым Джином закрылась, в доме воцарилась тяжелая тишина. Чимин перестал дрожать мгновенно. Он поднялся с дивана и подошел к Юнги. Его хвост, всё еще обвивающий талию мужчины, сжался чуть плотнее. — Они никогда не поймут, — прошептал Чимин, проводя носом по щеке старшего. — Только вы знаете правду. Только вы можете меня спасти. Юнги смотрел в пустоту перед собой. Он видел след на своем запястье, видел спокойный график на планшете, но когда теплые губы коснулись его шеи, все сомнения снова утонули в вязком, сладком тумане вины. После ухода гостей в доме повисла тяжелая, густая тишина. Юнги сидел за кухонным островом, обхватив голову руками. Папка с фотографиями, которую Намджун намеренно «забыл» на столе, жгла взгляд. Юнги не хотел смотреть на лица мучителей, но еще больше он не хотел видеть, как Чимин ломается под весом этих воспоминаний. Гибрид не ушел в свою комнату. Он устроился на полу у хозяйских ног, положив подбородок на его колено. Серые уши были безжизненно опущены, а хвост неподвижно лежал на паркете. — Они хорошие люди, — тихо произнес Чимин, и его голос надломился. — Ваш друг-коп… он хочет сделать мир лучше. А доктор Ким хочет разгадать загадку. Но для них я — улика или ребус. А я просто хочу, чтобы мне перестало сниться, как Минджи кашляет кровью. Юнги вздрогнул. Он медленно опустил руку на голову, мягко поглаживая между ушами. Кожа Чимина была обжигающе горячей. — Расскажи мне о ней, — попросил старший. — Если тебе станет легче. — Светловолосый закрыл глаза, и по его щеке скатилась слеза. — Она была единственной, кто называл меня по имени, а не «тринадцатым». Когда инъекции становились слишком болезненными, она просовывала руку сквозь решетку и пела мне. У неё был голос, как у вашей матери, Юнги… такой же нежный. Она говорила, что когда-нибудь мы выйдем в лес и будем слушать, как хрустит снег. Но её тело не выдержало. Мутация начала пожирать её изнутри. Кости становились слишком тяжелыми, они ломали её мышцы. Чимин всхлипнул, и его хвост судорожно дернулся, обвиваясь вокруг лодыжки Юнги. — Я видел, как она умирает. Медленно. Три дня она просто смотрела в потолок и просила пить, а ваш отец… он запретил давать ей воду, чтобы проверить, как обезвоживание влияет на кристаллизацию тканей. Я скучаю по ней так сильно, что иногда мне кажется, будто это мои кости становятся каменными. Мне страшно. Что, если я — следующий? Что, если я тоже начну ломаться? Ученый почувствовал, как внутри него закипает ярость на своего покойного отца и одновременно — неистовое желание защитить это хрупкое существо. Он резко встал, заставляя Чимина поднять голову. — Ты не сломаешься. Я не позволю, — голос Юнги звенел от решимости. — Я найду способ. Я изучу все записи Сокхо, все скрытые файлы. Если он смог изменить твою ДНК, значит, существует способ повернуть этот процесс вспять. Или хотя бы стабилизировать его. Я сделаю тебя… нормальным. Свободным от этой боли. — Чимин смотрел на него снизу вверх. В его глазах отражался фанатичный блеск, охвативший Юнги. — Вы хотите вернуть мне человечность? — прошептал гибрид. — Я хочу вернуть тебе жизнь, — Юнги шагнул к своему рабочему столу и открыл ноутбук. — Намджун достанет скрытые архивы «Onyx», а Джин поможет с синтезом сыворотки. Я не отдам тебя им на допросы, пока не буду уверен, что ты в безопасности. Весь остаток дня Юнги провел в лихорадочной работе. Он зарылся в формулы, выстраивая модели химических соединений. Он искал «ключ» — ту самую последовательность, которая заставила клетки Чимина мутировать. Если он найдет её, он сможет создать антидот. Гибрид всё это время не отходил от него. Он приносил воду, тихо сидел рядом, наблюдая за бегущими строками кода на экране. Его хвост ласково касался плеча генетика, когда тот слишком сильно хмурился. «Ищи, Юнги-я», — думал Чимин, глядя на профиль ученого. — «Ищи формулу моего спасения. Верь, что ты можешь всё исправить. Чем выше ты вознесешься в своем благородстве, тем больнее тебе будет падать, когда ты поймешь, что некоторые вещи исправить нельзя». Поздно вечером Мин наткнулся на зашифрованный файл с пометкой «Протокол Эпсилон. Реверсия». Его сердце забилось чаще. Это был намек на обратный процесс. — Кажется, я нашел зацепку, — выдохнул Юнги, оборачиваясь к подростку. Чимин улыбнулся — на этот раз его улыбка была мягкой и печальной. Он подошел со спины и обнял парня за шею, прижимаясь горячей щекой к его виску. Его мягкое ухо коснулось миновского уха, создавая интимный, тихий кокон. — Вы мой спаситель, Юнги-я. Минджи была бы рада, если бы знала, что у сына Сокхо такое доброе сердце. Юнги накрыл ладонью руки Чимина на своей груди. Он еще не знал, что «Протокол Эпсилон» был не лекарством, а самой страшной частью эксперимента. Но сейчас, в тишине своего кабинета, он чувствовал только одно: он обязан спасти этого мальчика, чего бы это ни стоило его репутации, карьере или жизни. Воздух в доме изменился за одну ночь. Он перестал быть просто прозрачным и прохладным; теперь он казался густым, наэлектризованным и пропитанным тяжелым, дурманящим ароматом. Это не был запах парфюма или цветов — это был глубокий, мускусный запах дикой природы, смешанный со сладковатой нотой перегретого меда. Юнги, работавший в кабинете над протоколом, поймал себя на том, что не может сосредоточиться на цифрах. Его собственные инстинкты, которые он годами подавлял научной дисциплиной, начали подавать тревожные сигналы. Подросток не вышел к завтраку. Когда Юнги поднялся на второй этаж, он обнаружил гибрида в коридоре — тот сидел на полу, прислонившись спиной к двери ванной. Его серые уши были неестественно ярко-розовыми с внутренней стороны и постоянно подергивались, улавливая биение сердца Юнги еще до того, как тот подошел. Хвост не просто двигался — он нервно хлестал по паркету, выбивая рваный ритм. — Чимин? Тебе плохо? — Юнги присел рядом, намереваясь коснуться его лба. Стоило его руке оказаться в десяти сантиметрах от кожи гибрида, как Чимин издал звук, который старший никогда не слышал раньше. Это был низкий, утробный рык, переходящий в жалобный стон. Чимин резко подался вперед, утыкаясь лицом в ладонь, и начал жадно вдыхать его запах, едва не прикусывая кожу на запястье. Его глаза были затуманены, зрачки расширились так сильно, что янтарная радужка превратилась в тонкое кольцо. — Жарко… Юнги-я, внутри всё горит, — прошептал гибрид, и его горячее дыхание обожгло ладонь ученого. — Словно в кровь налили расплавленное золото. Мин почувствовал, как по его собственной спине пробежал холодок осознания. Он читал об этом в зашифрованных файлах отца. Серия «Felis» имела специфический биологический цикл — период гиперчувствительности и гормонального взрыва, предназначенный для закрепления связи с «доминантом». Течка. В условиях лаборатории её подавляли жесткими химикатами, которые превращали гибридов в овощи на неделю. Но здесь, в частном доме, без стерильных боксов и охраны, этот процесс обещал стать неконтролируемым. — Это гормональный пик, Чимин. Твой организм перестраивается, — Юнги старался говорить ровно, хотя его собственный пульс начал частить от этого концентрированного запаха. — Я позвоню Джину. Мы найдем ингибиторы, которые не навредят твоей нервной системе. — Нет! — Чимин вскинул голову, и в его глазах блеснула настоящая, дикая паника. Он вцепился в рукава Юнги своими горячими пальцами, и его когти непроизвольно прорезали ткань. — Пожалуйста, только не химию… Минджи давали их. Она кричала. Она говорила, что ингибиторы — это как жидкий лед в венах, который разрывает сердце изнутри. Мои сосуды не выдержат, ты же видел графики! Если ты вколешь мне это, я просто не проснусь. Блондин прижался щекой к колену Юнги, и его хвост мгновенно, мертвой хваткой, обвился вокруг ноги мужчины. Генетик смотрел на подрагивающие уши гибрида, на его влажный взгляд и чувствовал, как научная логика капитулирует перед первобытным ужасом за жизнь этого существа. Запах в коридоре становился невыносимо сладким, затуманивая рассудок. Юнги понимал: это только начало. Буря, которую он так долго пытался предотвратить, уже была на пороге, и на этот раз у него не было ни щита, ни формулы спасения. Дом окончательно превратился в закрытую экосистему, где время измерялось не часами, а тяжелыми ударами сердца. Запах Чимина — густой, одурманивающий, напоминающий смесь раскаленного песка и дикого меда — пропитал даже стены. Юнги чувствовал его на языке, в легких, под кожей. Его собственные руки подрагивали, когда он пытался перебирать ампулы с витаминами, понимая, что единственное лекарство, которое сейчас требует тело гибрида, не синтезировать в пробирке. — Юнги… пожалуйста… — голос донесся из спальни, едва слышный, надтреснутый. Тот вошел в комнату и замер. Чимин лежал на постели, запутавшись в простынях, которые были влажными от его жара. Его серые уши были плотно прижаты к голове, а кончики постоянно подергивались в такт пульсации в висках. Увидев Юнги, гибрид не просто потянулся к нему — он буквально перетек к краю кровати, его движения стали текучими, лишенными костей. — Гормональный шторм. Он разрывает меня, — прошептал Чимин, и его хвост, пушистый и горячий, мгновенно обвился вокруг запястья Юнги, как только тот оказался рядом. — Ингибиторы убьют мои рецепторы, ты же знаешь. Мой мозг решит, что я снова в Секторе 10. Не делай этого со мной. — Чимин, я ученый… я должен найти безопасный способ. Твой пульс… — Юнги опустился на край кровати. Его ладонь коснулась лба — кожа была почти обжигающей. — К черту цифры! — Подросток перехватил руку и прижал её к своей шее, там, где под тонкой кожей бешено колотилась жилка. — Почувствуй это. Это не сбой программы. Это жизнь, которой меня лишали одиннадцать лет. Просто будь со мной. Твоё тепло — это единственный стабилизатор. Чимин потянул Юнги на себя, и тот, обессиленный собственной борьбой с долгом, сдался. Он лег рядом, позволяя гибриду буквально вплестись в свое тело. Чимин уткнулся носом в изгиб шеи, издавая долгий, вибрирующий звук, от которого по спине Юнги пробежала волна жара. Это было не просто мурчание — это был призыв, на который откликалась каждая клетка. Мин начал медленно, почти благоговейно, вести рукой по спине, обходя острые лопатки и задерживаясь у основания хвоста. Каждый раз, когда его пальцы касались чувствительных зон, котенок выгибался, его уши мелко дрожали, а хвост сжимал руку всё крепче, закрепляя невидимый контракт. — Нежнее… — выдохнул Чимин, прижимаясь губами к скуле Юнги. — Твои руки… они не пахнут латексом. Они пахнут спасением. Парень закрыл глаза. В этот момент он перестал быть сыном Сокхо. Он перестал быть исследователем. Он стал «доминантом», точкой опоры для существа, которое медленно тонуло в собственном биологическом огне. Его губы коснулись мягкого серого уха, и тот ответил судорожным вздохом, который окончательно стер границу между ними. Научный интерес Юнги трансформировался в нечто пугающе личное. Он изучал каждый стон Чимина, каждый изгиб его горячего тела, не замечая, как гибрид, даже находясь в тумане, ведет свою игру. Каждое «случайное» касание Чимина к чувствительным точкам Юнги, каждая волна его феромонов были рассчитаны на то, чтобы привязать хозяина дома на уровне нейронных связей. В полумраке спальни, под аккомпанемент дождя за окном, Юнги впервые перешагнул черту. Он не просто спасал подростка — он становился зависимым от этого тактильного кайфа, от этого жара и покорности. Месть Чимина теперь обретала самую сладкую форму: он заставлял врага любить себя каждой частицей души и тела, превращая Юнги в своего самого преданного раба, который будет называть это «спасением». В комнате не осталось воздуха, только этот тяжелый, золотистый туман феромонов. Юнги чувствовал, как его собственная рациональность плавится, словно воск, под напором обжигающей кожи. Каждый вдох давался с трудом, легкие наполнялись запахом гибрида, который теперь казался единственным источником жизни. Чимин медленно приподнялся на локтях, нависая над Юнги. Его светлые волосы разметались, а серые уши были отведены назад, подергиваясь от каждого звука их общего, рваного дыхания. В полумраке его глаза мерцали диким, первобытным огнем. — Смотри на меня, Юнги-я… — прошептал он, и этот шепот пробрал до костей. — Не на датчики. Не на монитор. На меня. Чимин взял миновскую ладонь и прижал её к своей груди. Тот почувствовал, как сердце гибрида бьется с сумасшедшей скоростью, словно маленькая птица, запертая в костяной клетке. Но это не было аритмией боли. Это был мощный, вибрирующий ритм жизни, который требовал выхода. — Твоё тело… оно такое горячее, — выдохнул Юнги, его пальцы непроизвольно сжались на плече подростка, сминая мягкую ткань. — Оно требует тебя, — Чимин подался вперед, проводя кончиком носа по скуле Юнги, спускаясь к самой челюсти. — Мои нервы… они словно обнаженные провода. Каждое твоё касание — как разряд. Ты чувствуешь, как я дрожу? Старший чувствовал. Чимина била крупная, лихорадочная дрожь, которая передавалась и самому ученому. Хвост, гибкий и сильный, медленно скользнул по животу Юнги, поднимаясь выше, пока не обвился вокруг его шеи — нежно, почти невесомо, но с отчетливым обещанием власти. Мех щекотал кожу, вызывая волну мурашек, которую Мин уже не пытался скрыть. — Ты спасаешь меня, — блондин прикусил нижнюю губу, и в этом жесте было столько притворной беззащитности, смешанной с явным вожделением, что Юнги окончательно потерял опору. — Если ты остановишься я сгорю. Пожалуйста, не дай мне сгореть. Парень притянул его к себе, сминая расстояние между ними. Когда их губы встретились, это не было похоже на первый поцелуй. Это было столкновение двух стихий, жадное и отчаянное. Чимин издал тихий, гортанный звук, который перешел в глубокое, вибрирующее мурчание, отозвавшееся в самой груди Юнги. Весь научный опыт, все предостережения Джина превратились в цифровой шум, не имеющий значения перед этой обжигающей реальностью. Спальня погрузилась в зыбкий, тягучий полумрак. Единственным источником света оставались отсветы уличных фонарей, пробивающиеся сквозь шторы, и тусклое мерцание забытого на тумбочке планшета. Но в этом полумраке Юнги видел Чимина отчетливее, чем когда-либо при дневном свете. Гибрид лежал на спине, раскинув руки, его грудь высоко поднималась от рваного дыхания. Светлые волосы намокли от пота и прилипли ко лбу, а серые уши были неестественно ярко-розовыми, подергиваясь от каждого звука их общего, тяжелого дыхания. Юнги нависал над ним, упираясь ладонями в матрас по обе стороны от головы. Его собственные руки дрожали — не от вожделения, а от парализующего, леденящего страха. Он смотрел на эту бледную кожу, на эти хрупкие ключицы, и видел не объект страсти, а сложный, невероятно чувствительный биомеханизм, который он мог разрушить одним неловким движением. В голове всплывали обрывки отчетов отца: «гиперсензитивность рецепторов», «риск нейрогенного шока при избыточной стимуляции». — Я боюсь сделать тебе больно, — выдохнул Юнги, и его голос сорвался на хрип. — Твои показатели зашкаливают. Я не знаю порога твоей чувствительности сейчас. Гибрид медленно открыл глаза. Янтарная радужка почти полностью исчезла, поглощенная бездонным черным зрачком. Он смотрел на Мина с тоской и бесконечной, томительной жаждой. — Боль… — прошептал Чимин, и этот шепот показался громче крика. — Боль — это то, что было до тебя, Юнги-я. Сейчас есть только этот огонь. И если ты не коснешься меня, он сожжет меня дотла. Подросток медленно поднял руку. Его пальцы, горячие, как расплавленный воск, коснулись запястья Юнги, там, где под кожей билась жилка. Это касание было невесомым, как прикосновение крыла бабочки, но парень почувствовал, как по его руке пробежал электрический разряд. — Твои руки… — Чимин перевел взгляд на дрожащие ладони ученого. — Они пахнут спасением. В них нет шприцев. В них нет боли. Просто коснись меня. Покажи моему телу, что прикосновение может исцелять. Юнги, словно в трансе, медленно опустил ладонь. Его пальцы, сухие и прохладные, едва коснулись горячей кожи на ключице. Котенок издал тихий, гортанный звук — не то стон, не то подавленный всхлип. Его тело выгнулось навстречу руке, ища еще большего контакта. Серые уши прижались к голове, а хвост, до этого неподвижно лежавший на простынях, плавно взметнулся вверх и обвился вокруг предплечья Юнги, сжимая его. Кончик хвоста, мягкий и пушистый, нежно коснулся открытой кожи руки ученого, вызывая новую волну мурашек. — Вот так… — выдохнул Чимин, прикрывая глаза. Его томный вздох заполнил комнату, резонируя в самой груди темноволосого. — Еще. Пожалуйста. Больше. Юнги, преодолевая страх, начал медленно вести ладонью вниз, к груди. Он чувствовал, как бешено колотится сердце под его пальцами. Это было не научное исследование. Это было прикосновение к самой сути жизни, к существу, которое он, вопреки всей логике и здравому смыслу, хотел защитить больше всего на свете. Чимин потянулся к нему, сокращая и без того призрачное расстояние между их лицами. Его губы, влажные и приоткрытые, коснулись скулы Юнги, спускаясь к шее. Гибрид начал медленно, почти гипнотически, водить носом по коже, вдыхая запах — запах кофе, старых книг и чего-то чистого, мужского. Его горячее дыхание обжигало кожу, заставляя генетика забыть о формулах и протоколах. — Спаси меня, — прошептал Чимин в самую шею, и его хвост на запястье ученого сжался чуть плотнее. — Не уходи. Останься со мной. — Юнги замер, чувствуя, как его собственное здравомыслие окончательно капитулирует перед этой обжигающей близостью. Он больше не боялся дотронуться. Он боялся отпустить. Реальность за порогом спальни перестала существовать. Юнги больше не сопротивлялся. Страх причинить боль сменился благоговейным трепетом перед тем, как тело Чимина расцветало под его руками. Он опустился ниже, нависая над гибридом, и его губы нашли чувствительную ложбинку между ключицами. Блондин выгнулся, издав прерывистый, рваный вздох. Его пальцы вплелись в волосы Юнги, направляя, умоляя, требуя. — Уши… — прошептал Чимин, и в этом слове было столько концентрированной нужды, что Мин почувствовал, как в его собственном животе завязывается тугой узел. — Пожалуйста, Юнги-я, коснись их губами. Старший медленно поднялся выше. Его дыхание опалило нежный серый мех, заставляя ухо мелко-мелко задрожать. Когда Юнги осторожно, едва касаясь, прихватил губами самый кончик мягкого хрящика, Чимина пробило мощным электрическим разрядом. Гибрид вскрикнул — тонко, почти по-птичьи, — и его хвост, до этого обвивавший запястье, судорожно дернулся, переплетаясь с ногами мужчины, затягивая их в тесный, интимный замок. — О боже… — выдохнул Юнги в бархатистую кожу за ухом. Он начал медленно выцеловывать линию челюсти, спускаясь к шее, где пульс гибрида бился так сильно, что казалось, он сейчас прорвет кожу. Чимин метался по подушкам, его ладони скользили по плечам Юнги, царапая кожу через ткань футболки. В этом хаосе прикосновений не было системы, только чистая, дикая физиология. Ученый нашел чиминовскую ладонь и переплел их пальцы, прижимая его руку к матрасу. Второй рукой он осторожно скользнул вниз, к основанию хвоста. Стоило его пальцам мягко сжать это место, массируя чувствительный нервный узел, как гибрид замер, широко распахнув глаза. Его зрачки дрожали, отражая свет, и в этот момент он выглядел абсолютно неземным. — Еще, не останавливайся… — Чимин потянулся к губам Юнги, накрывая их своими в жадном, глубоком поцелуе. В нем был вкус соли, меда и чего-то острого, металлического. Мин чувствовал, как его сознание окончательно тонет в этом тактильном кайфе. Он больше не был ученым, изучающим аномалию. Он был мужчиной, одержимым существом, которое дарило ему невиданную доселе отдачу. Каждое движение Юнги вызывало у Чимина бурю реакций — от тихого мурчания, вибрирующего в костях, до резких, судорожных вздохов. Блондин закинул голову назад, подставляя шею под горячие поцелуи. Его хвост ласково, почти гипнотически, гладил спину Юнги, поднимаясь к лопаткам. В этом интимном танце не было победителей, только двое, сгорающих в одном огне. Старший чувствовал, как его собственное тело откликается на феромоны Чимина, как кровь приливает к лицу, как сердце грохочет в ушах. Они не заходили дальше — Юнги всё еще хранил остатки той святой осторожности, — но эта близость была интимнее любого акта. Это было слияние на уровне нервных окончаний. Чимин шептал его имя, задыхаясь от удовольствия, и Юнги верил каждому этому звуку. Он верил, что спасает его. А гибрид, прижимаясь к старшему всем своим пылающим телом, чувствовал, как невидимая петля на шее ученого затягивается окончательно. Юнги был «подсажен». Он больше не сможет жить без этого ритма, без этого меха под пальцами, без этого мурчания. Месть пахла нежностью и медом, и она была чертовски прекрасна.