treat you better

Прежде чем Сеул успел поглотить его своим серым небом, мысли Ан Конхо невольно ускользнули назад, в те четыре года, что он провел в Сиднее после окончания университета. Австралия была для него не просто местом учебы — она стала его коконом, местом, где он заново собирал себя по кусочкам. Он помнил их квартиру в районе Сурри-Хиллз. Высокие потолки, панорамные окна, выходящие на шумную улицу, и вечный запах крепкого кофе и медицинских справочников. Мартин Эдвардс, высокий, спокойный канадец с вечной полуулыбкой, тогда только поступил в резидентуру. Он был тем, кто зашивал Конхо не только физические раны после его безумных тренировок в боксерском зале, но и ментальные. — Ты слишком сильно сжимаешь челюсти, Конхо. Даже когда спишь, — говорил Мартин, протягивая ему стакан ледяной воды после очередной бессонной ночи над графиками менеджмента.  — Твое удовое дерево пахнет гарью. Ты сжигаешь себя изнутри ради чего? Ради города, который тебя выплюнул? Конхо тогда ничего не отвечал. Он лишь смотрел на горизонт, где океан сливался с небом. А потом в комнату врывался Чжао Джеймс Наполовину таец, наполовину китаец, он был воплощением хаоса и жизни. Джеймс учился на факультете туризма и гостиничного бизнеса, и его энергия была единственным, что заставляло Конхо иногда выходить из своей «крепости». — Эй, железный человек! — кричал Джеймс, кидая в Конхо полотенце.  — Погнали на Бондай-бич. Там волны такие, что твои мысли о Сеуле смоет нахрен за пять минут! В те годы Конхо научился одной важной вещи: доминантность — это не только право рычать. Это способность держать удар, когда у тебя забирают всё. Он работал в крупной логистической компании, начиная с младшего аналитика. Он помнил холодный пот перед первой презентацией проекта на пятьдесят миллионов долларов. Он помнил, как его начальник, старый австралиец, сказал ему: «У тебя взгляд хищника, Ан. Но хищник без терпения — это просто труп». Конхо научился терпеть. Он научился ждать. Он строил свою карьеру, как строят дамбу — медленно, камень за камнем, чтобы в один день она выдержала любой напор. И всё это время, в кармане его кожаного портфеля, лежал помятый снимок из корейской газеты: свадьба Сон Джиху и Ом Сонхена. Восемь лет. Четыре года учебы, где он выгрызал знания. Четыре года работы, где он выгрызал капитал и репутацию. К двадцати шести годам Ан Конхо стал машиной. Его запах удового дерева в Австралии называли «Black Gold» — черный золотой стандарт силы. Машина плавно затормозила у штаб-квартиры «Ан Групп». Это здание было воплощением амбиций его сестры. Когда Конхо вошел в её кабинет на сорок пятом этаже, Ан Хеджин стояла спиной к двери, глядя на город. Её безупречный костюм сидел на ней как доспехи. — Ты опоздал на пять минут, — холодно бросила она, не оборачиваясь. Конхо ничего не ответил. Он просто подошел и встал рядом. Сестра была единственным человеком, чей запах — ледяная мята — не подавлял его собственный. Она была его кровью. — Ты выкупила долги Джиху? — спросил он, глядя на отражение Хеджин в стекле. Хеджин медленно повернулась. Её лицо было маской спокойствия, но Конхо заметил, как дрогнули её пальцы, сжимающие папку. Вдруг она сделала шаг вперед и, отбросив всю свою напускную официальность, крепко обняла брата, уткнувшись лицом в его плечо. — Слава богу, ты здесь, — прошептала она, и её голос надломился.  — Маме совсем плохо, Конхо. Я тащила эту компанию, я воевала с Соном каждый день, я притворялась железной леди... но я так устала быть одна против них всех. Конхо почувствовал, как на его дорогой пиджак упала горячая слеза. Сильная, доминантная альфа, перед которой трепетал весь совет директоров, сейчас просто плакала в объятиях младшего брата. Конхо обнял её в ответ, его огромные ладони покровительственно легли на её лопатки. — Тише, Хе-я. Теперь я здесь. Теперь это моя война. Они простояли так несколько минут, в тишине кабинета, где пахло мятой и удом. Это было их тайное убежище — момент, когда маски были сняты. Хеджин отстранилась, быстро вытерла глаза и снова стала той самой хищницей. — Поехали. Отец ждет нас. Мы должны зайти к ней вместе. Семейное поместье Ан встретило их мягким светом и ароматом старого дерева. Отец, Ан-старший, ждал их в холле. Увидев сына, этот суровый человек, который никогда не проявлял лишних эмоций, на мгновение замер. Его кадык дернулся. Он подошел к Конхо и просто положил руки ему на плечи. — Сын... — его голос был хриплым. — Ты стал таким огромным. Твои плечи... они теперь выдержат вес нашей семьи. Отец обнял его, и Конхо почувствовал, что тот стал немного ниже, немного слабее, чем восемь лет назад. Но его хватка всё еще была стальной. В этом объятии было всё: извинение за то, что отпустил его так далеко, и благодарность за то, что тот вернулся. Они отправилась в больницу, стараясь не шуметь. В палате матери горели свечи — она не любила электрический свет, он резал ей глаза.  Мать Конхо полулежала в кресле, укрытая кашемировым пледом. Она выглядела такой хрупкой, почти прозрачной, словно фарфоровая статуэтка. Когда дети вошли, она открыла глаза. — Мои сокровища... — прошептала она, протягивая руку. Конхо опустился на колени у её ног. Он взял её ладонь — тонкую, с выступающими синими венами — и прижал к своей щеке. — Мама, я вернулся. Прости, что меня не было так долго. Отец сел на подлокотник её кресла, обнимая её за плечи, а Хеджин устроилась на ковре рядом с братом. Это была невероятно красивая и в то же время трагичная картина: три мощных, влиятельных альфы Сеула склонились перед одной угасающей женщиной, которая была их сердцем. — Расскажи нам... — мама слабо улыбнулась. — Расскажи про Сидней. Я хочу слышать твой голос. Конхо начал рассказывать. О деталях своего менеджмента, о том, как Мартин Эдвардс однажды пытался приготовить корейский суп и чуть не сжег кухню. О том, как Чжао Джеймс учил его серфингу, и как Конхо упал с доски прямо на глазах у группы туристов. Он описывал всё до мельчайших подробностей: цвет океана на рассвете, вкус австралийских стейков, шум ветра в эвкалиптах. Он говорил долго, его низкий, бархатистый голос обволакивал комнату. Мама слушала, прикрыв глаза, и на её губах играла умиротворенная улыбка. Отец иногда вставлял вопросы, а Хеджин тихо смеялась над его шутками, положив голову Конхо на плечо. В этот вечер в доме Ан не было места бизнесу, мести или Сон Джиху. Была только семья. Семья, которая сплотилась вокруг своей самой большой боли и самой большой любви. Но когда Конхо позже вышел на террасу, чтобы вдохнуть ночной воздух, его лицо снова стало маской. Он посмотрел на восток, туда, где за густыми садами Каннама скрывался особняк семьи Сон. Он чувствовал это. Там, в десяти километрах отсюда, в доме, который теперь пах насилием и горем, Ом Сонхен пытался уснуть под тяжелым взглядом Джиху. Конхо сжал перила, и дерево жалобно хрустнуло. «Я вернулся в этот ад только ради них, Сонхен, — подумал он, глядя на луну.  — Но я уничтожу этот ад ради тебя». Его удовый запах стал ядовитым.