Ante Lucem

Как дитя, мы свободу лелеяли,

Проживая средь душной неволи.

Срок прошёл. Мы былое развеяли.

Убежали в пустынное поле.

А. Белый

Когда они вышли, наконец, в холодную темную улицу, Петр был в большом смущении. Он, на самом деле, сам был еще нездоров, а потому не мог понять вполне ясно все то, что происходило с ним и вокруг него. Понятно было только одно: Камила была в той же опасности, что и многие подобные ей девушки, но если вылечить корень болезни пока не представлялось возможным, нужно было прижечь хоть одну язву. Петр еще накануне думал об этом, а теперь убедился совершенно решительно, что нужно было идти к Александре Вячеславовне, к Саше: она была сама теперь в незавидном положении, но интуиция и самые простые знания о той среде подсказывали, что она, конечно, может свести их с теми, кто занят женскими вопросами. Улица была темна и холодна. Илья шел рядом, взволнованный, растерянный, но был непривычно — хотя откуда бы взяться привычке? — молчалив. Петру, которого посещение этого места и разговор с этим человеком привели в странное и смятенное душевное состояние, внутренне был тому очень рад. Он прибавил шагу, стараясь не глядеть на пустую улицу, на снег, кружащийся в свете лихорадочно-рыжих редких фонарей и на темные окна домов, похожие на запавшие глазницы смертельно больных. Город казался ему отравленным и умирающим, и от того удивительнее было думать о том, что завтра Крещение. Завтра будут звонить колокола, и люди пойдут к прорубям, и вода в реках станет святой, и все грехи можно будет смыть, оставить позади, начать сначала… Впрочем, он теперь не верил в это, но верил в то, что и ему выпала возможность облегчить душу и грехи свои, встав на путь истинный. Мысль о Крещении смутила его. Будет ли Саша завтра дома и не будет ли это неловко — прийти к ней в такой день? Но, верно, она должна быть тоже неверующей: среди молодежи прогрессивной набожные встречались редко, среди молодежи революционной — тем более. А Саша, как ни крути, была уж точно прогрессивной, если и не революционной. — Вы его за что-то очень не любите, да? — спросил вдруг Илья, о котором Петр уже давно забыл, и, оглянувшись, даже не сразу понял его вопроса. — О чем вы? — Об этом… об Марке. Петр помолчал. Вопрос был неожиданным и неприятным. Он чувствовал, как где-то в груди поднимается что-то тяжелое, вязкое, от чего он чувствовал себя еще больше больным. К чему бы Илья, этот странный человек, о нем заговорил? Все ведь, что нужно было узнать от него, они узнали — и теперь хотелось скорее забыть про бледное лицо с некрасивым профилем и нервными губами. — Не его я не люблю, — сказал он наконец. — Я не люблю то, что с ним сделали. И то, что он делает с другими. Но это теперь к делу не относится. Илья, кажется, ответа его не понял, но спорить не стал. Они прошли еще несколько шагов в молчании. — Завтра Крещение, — сказал вдруг и сам не зная, зачем, Петр. — Вы слышали, что это за праздник? — Немного, — Илья тоже ответил не сразу и крайне пораженным голосом. — У нас… Мои родители иногда вспоминали… вода святая. Кажется, у вас есть такое… купаются в такой… — В проруби, — напомнил слово Петр, кивнув больше самому себе. — Люди верят, что в этот день вода становится святой, и, опустившись в воду, можно начать заново жить и смыть все прежнее. Илья, кажется, не знал, как это понимать, потому что спросил с бестолковой вежливостью: — Вы верите? — Я — атеист, — отрезал Петр и тут же увидел, как с креста церквушки на углу вспорхнула какая-то птица. Хотя откуда бы тут взяться птице? И приметы бабьи. Петр, не задерживаясь взглядом и мыслью быстро заговорил о другом. — Завтра я пойду к той женщине, к Александре Вячеславовне и… знаете, лучше будем верить в то, что она действительно сможет помочь. — Вы ведь скажете мне? — Илья тут же взволновался и нагнал его (до того он несколько отставал и шел сзади). — Я говорил уже. Я говорил уже — но ведь… — тут он запальчиво взмахнул руками, — я все, что могу. Мне так не все равно! Хотите, я сейчас вам денег дам? Последнее предложение заставило Петра даже остановиться и посмотреть на него. Конечно, мальчишка, дитя капитала, не мог предложить иного — и это почему-то вызвало у него обиду и неприязнь, хотя предложение было куда как уместно. — Погодите вы со своими деньгами, — оборвал он нервно новый поток звонких слов Ильи, — тут не деньгами или не деньгами одними решать надо. — Извините! — тут же зазвенел Илья, кажется, уловив его недовольство. — Я не знаю! Я же ничего не знаю! Но вы ведь скажете мне? Петр вздохнул тяжело. Он искренне желал помочь Камиле, но соратники у него по этому делу пока выходили один другого краше: морфинист (а то, что издерганный до самого предела Марк употреблял морфин, Петр не сомневался) да сумасшедший американец. И если с первым можно еще было избежать контакта, то Илья вцепился клещом: смотрел теперь жалобными своими глазами будто в самую душу. — Скажу, — коротко обрубил Петр и вновь пошел вперед, оттеснив Илью вновь за свою спину. Надежды теперь было — только на Сашу, в разумности которой у него сомнений не было. У одного из острых, штыкообразных углов они остановились — Илья сказал, что ему теперь нужно было повернуть направо. Петру же дорога была на лево, и пора было, к сильному облегчению Петра, распрощаться. Илья на прощание протянул ему карточку с адресом. Петр взял карточку, сунул в карман, даже не взглянув. Кивнул, чувствуя, как усталость наваливается на его плечи с новой силой. — Ждите, — сказал он. — Я к вам сам приду, как только что-то узнаю. Илья хотел что-то добавить, но Петр уже отвернулся и зашагал прочь, не оглядываясь и не попрощавшись даже по-человечески: странная сила, смешанная с тяжкой усталостью, вдруг погнала его прочь и дальше от угла и от Ильи, замершего ледяной статуей у поворота и, кажется, глядящего ему вслед. Или Петру только казалось, что он смотрит? Ох, лучше бы уж казалось! Домой Петр вернулся поздно и, поднимаясь по скрипучей лестнице, вновь чувствовал себя больным и разбитым, но верил теперь, что и на завтра, как только придется делать дело, к нему вернутся силы. Не успел он снять пальто и лечь, как заскочила вечно веселая Дарья, которой, на взгляд Петра, можно было бы и не караулить его и спать уже десятым сном. — Вернулся! — радостно, но не громко воскликнула она, всплеснув руками, в одной из которых было зажато засаленное какое-то полотенце. — А я думала, и не воротишься. Замерзнешь в канаве — и ать, не хватишься. — Рано меня пока хоронить, — буркнул Петр, легко рядом с Дарьей грубевший, хотя она ничем того и не заслуживала. — И не так давно меня не было. Петр лег на нерастеленную постель и уставился в темный потолок. Дарья, не ожидая приглашения, от чего стало особенно ощутимо ее панибратское расположение к нему, бухнулась на стул и весело затрещала: — Давно не давно, долго или коротко, а к тебе опять ходили и ходили, — тут она расхохоталась чему-то, а Петр приподнялся на локте, недовольный и обескураженный. — Кто еще? Ко мне некому. — И я так думаю, — закивала Дарья, — кому к тебе ходить? Раньше бывало: никого, кроме Евгения Станиславыча и не будет, а тут — и туда, и сюда, и сюда, и… — Ты отвечай толком! — прикрикнул на нее Петр. Дарья на это только глаза закатила: — Да ты барина из себя не строй. Ну, не обижайся, — она закинула полотенце свое на плечо, — много кто ходил. Вот и Евгений Станиславыч был, а я думала, вы так поругались, что и не придет вовсе. А нет… — Кто? — Евгений Станиславыч, говорю же, пришел, наверное, часу в… Петр не слушал ее, вскочил, прошелся по комнате, снова упал на койку, закрыл лицо руками — ему стало внезапно плохо почти невыносимо, закружилась голова и к горлу подступила тошнота. Евгений? Евгений приходил? Господи, с чего бы ему приходить? Господи… — Ты это чего? — Дарья подошла к нему, дотронулась до плеча почти бережно. — Чего ты? Перепугался, что ли? Так он же ушел, и я сказала, что ты… что не знаю когда… — Ничего, — Петр сел, провел рукой по лицу, стараясь унять дрожь. — Что он говорил? Что ему было нужно? — Спрашивал, как ты, здоров ли, чего тебе надо. Я сказала, что ты хвораешь, что в жару был, а теперь ушел куда-то. Он велел передать, что за… — Хватит! — Петр вскрикнул слишком громко, запнулся, смешался, отвернулся к стенке. Дарья изумленно отпрянула. Петра трясло мелкой дрожью: от холода, может? Или от того, что больной ходил по такой погоде? Господи, да за что ему это все было?.. — Совсем ты, что ли, не в себе? — пробился откуда-то сверху глухой голос Дарьи. — Ты если больной, так ты лежи, а ты ходишь, а потом у тебя в голове мутится. — Хватит! — повторил Петр, но на этот раз вышло жалко и почти слезливо. — Да никто тебя не трогает… оглашенный. Дарья снова уселась на стул. Петр страшно захотел, чтобы она ушла, но она уходить, видно, не собиралась — и снова принялась говорить. — Так еще студент какой-то приходил. Чего хотел, я не поняла, но очень удивился. Сказал, мол, что это дурнем надо быть, чтобы уйти куда-то, когда на ногах не стоишь. Петр тупо уставился на стену, не понимая теперь, о чем говорит Дарья, и спросил равнодушно: — Какой студент? — Да бес его знает, какой студент! Хорошенький, — Дарья хихикнула почти с кокетством, — темненький. Очень хорошенький. Ты если вспомнишь, кто это мог быть, ты скажи ему, чтобы он почаще заходил. — Скажу, — ответил Петр все так же равнодушно и поймал себя на равнодушной же мысли о том, что это был наверняка Владислав, который опять уцепился за первую встреченную юбку и юбка эта оказалась Дарьина. Евгений приходил. Что ему могло быть нужно? Господи, к чему же это? За что это? Глаза у Евгения были зеленые, опиумные у него были глаза — и Петр, глядя в стену и пальцами цепляясь за плечи свои чувствовал, что увидь он их еще хоть раз, он пропадет снова и пропадет снова и навсегда, и никакой святой водой его не спасешь от этой отравы. — Да еще давешняя барышня приходила, такая хорошая барышня! Я думать не знаю, откуда бы таким хорошим людям вокруг тебя быть? Петр резко обернулся, усилием выдернув себя из оцепенения: — Какая барышня? — Да та же, что вчера была, светленькая. Сказала, что если ты здоров, то можешь сам к ней завтра прийти, чтобы она тебя не искала по всему городу. Да только вот, — тут Дарья поглядела на него почти с жалостью, — не верю я, что ты здоров. Но тебя ж разве удержишь? «Как это славно складывается! — вновь пробуждаясь, подумал Петр с радостной растерянностью. — Как это славно, что она сама приходила!» — Тебе бы… — снова начала Дарья, но Петр только рукой махнул. — Иди, надоела ты мне. Завтра разбуди с утра, а теперь иди. Дарья на его грубость в ответ только вздохнула, покачала головой, но спорить не стала. Поднялась, поправила полотенце на плече, обернулась уже выходя: — Смотри, не помри до утра. Я тебе самовар поставлю, как встанешь. — Поставь, — сказал Петр, закрывая глаза. Дверь скрипнула, и он остался один. Мысли его путались, но все же вновь и вновь Петр вспоминал об Евгении, и вновь и вновь задавался вопросом — зачем он мог прийти к нему теперь, когда все было кончено? Больше того, Петр видел сегодня, ради кого он был оставлен — и ему почти гадко становилось, и он бы никогда не смог бы окунуться вновь в эту грязь. Но все же Евгений приходил, и мучил вновь душу Петра, и истязал ее. Зачем, за что же было это? Ответа не находилось, сколько бы Петр не искал его, сколько бы не поднимал чувств со дна души своей, сколько бы к себе не прислушивался. Себя Петр не слышал, зато слышно было, что уже звонили колокола — или к всенощной, или это вовсе мерещилось ему?.. Снег скрипел за окном, и где-то далеко, на реке, уже, может быть, даже, собирались люди к проруби, чтобы окунуться в святую воду и начать новую жизнь… Петр закрыл глаза и попытался уснуть. Но сон не шел. Мысли крутились, перебивая одна другую. Камила, Марк, Илья, Саша, Евгений. Москва, «Аквариум», на завтра нужно было увидеть Илью… На следующий день Петр поднялся с трудом и чувствуя, что он теперь в жару, но все же собрался и, не ответив ничем на громкие возмущения Дарьи, ушел к Саше. Утро было ясным, морозным и наполненным людьми и гулким и праздничным колокольным звоном. Петру невольно вспомнилось его раннее, счастливое детство: тогда он еще верил и любил этот праздник, любил выстаивать долгую службу в деревенской церкви, слушать, как басит дьячок, как отец, строгий и торжественный в золотистой ризе, выходит из алтаря с крестом. Было в том и ощущение чуда, и счастья, и красоты, но больше всего он любил тогда во всех праздниках то, что стоя среди людей, ты знаешь и видишь, что все они тоже видят это чудо и тоже радуются ему. Сегодня Петр шел через толпу и наперекор ей, и не было теперь в нем того чувства, да и бог им был забыт. Но как и в детстве, сердце его отчего-то в этот день укрепилось вновь, и он старался не помнить о бывших с ним слабостях и о том, что собственное тело противилось ему. Он свернул с шумных улиц к узким, плохо мощеным улицы, которых сдавливали неказистые низкие дома, присыпанные снегом по самые крыши. Но и здесь чувствовался праздник: на окнах — зажженные свечи, у ворот — нарядные ребятишки, и даже дворник, проклятый, казалось бы, народ, и тот приосанился, нацепил какой-то залихватский и, видно, новый картуз. Невольно улыбнувшись этому, Петр свернул в очередной проулок припоминая нужный дом: он бывал тут прежде, а на места память у него была хорошая, расположение запоминались ясно и от того было легче не заплутать. Петр миновал булочную, из которой тянуло свежим хлебом, и остановился у серого трехэтажного дома с облупившейся штукатуркой и вывеской, свидетельствующей о том, что дом был выстроен неким Бельцовым. Не задерживаясь больше (становилось холодно), Петр быстро поднялся в третий этаж и постучал в дверь, обитую клеенкой. Саша открыла сразу, будто ждала. На ней было темное шерстяное платье, волосы ее были зачесаны гладко и собраны в узел, и весь вид ее говорил о том, что она уже давно встала и успела переделать кучу дел. — Проходите, — пригласила она, не здороваясь, и негромко обратилась вглубь квартиры, — Софьюшка, ты, пожалуйста, возьми его и иди в комнату. Это ко мне, по делу. Петр шагнул через порог в теплую, чистенькую квартирку, обставленную с суровую аккуратностью: во всем здесь, от половиков и до самого запаха чистоты выдавала уверенную руку требовательной хозяйки. Из соседней комнаты вышла невысокая девушка с веселым добрым лицом, державшая на руках туго спеленутого младенца. Она кивнула Петру, улыбнулась краем рта и быстро проскользнула в другую дверь, прикрыв ее за собой. — Подруга моя, — коротко улыбнулась Саша, — ну же, не стойте тут, раздевайтесь. Петр послушно скинул пальто, повесил на гвоздь, прошел в комнату, которую помнил по прежним временам. Здесь мало что изменилось: письменный стол, заваленный книгами и бумагами, портреты на стенах, кресло-качалка у печки. Только в углу теперь стояла детская кроватка, занавешенная кисеей, и пахло здесь чем-то детским и свежим, таким, каким пахнет в домах хороших семей, где рождаются хорошенькие дети. — Не опасно вам будет, что я?... — Петр остановился, неловко чувствуя себя в этом чистом, светлом доме. — Чисто все, — Саша жестом предложила сесть, — не следят. Да и на что я им? У мужа ничего не нашли, так он вернется скоро, так я и вовсе, с их стороны если посмотреть, дура дурой. Что баба с ребенком может? Петр усмехнулся, присаживаясь, а сам про себя подумал, что Сашу, может, им и побольше террористов-эсеров бояться стоило: такие удивительно-суровые были у нее глаза. Нет, он не мог не робеть перед этой молодой женщиной, и потому очень хотел стать меньше и не чувствовать себя таким неловким. Он помнил и знал, что ему нужно было многое узнать у нее, но так же ему теперь было особенно понятно, что она и сама не просто так звала его. — Я поговорить с вами хотела, — Саша тоже села и вдруг посерьезнела еще сильнее, — вы мне скажите, только честно отвечайте. То, что вы помочь мне согласились, это было от дружбы с Владиславом и от жалости, или у вас действительно убеждения? Петр, хоть и был нездоров, и был поражен этим вопросом, ответил быстро и не задумавшись — потому что понял очень ясно, о чем она спрашивает его: — Убеждения. — И какие же? — все так же спокойно, но сурово спросила Саша. Петр читал много, многое знал в прежнее время, и многое говорилось в этой же самой квартире, и ясно было, что Саша душу его хочет понять: не потому, что не доверяет, нет. Петр знал, что раз пустила она его к себе, что раз согласилась оставить у него что-то — значит, доверяет безоговорочно. Но вот понять его ей было теперь, кажется, необходимо. Петр не знал, как это выразить, но чувствовал цель Саши — и чувствовал еще теперь, глядя в суровые ее глаза, что Владислав, верно, и сам не знал ничего о ней, когда вновь их сводил. Не в муже-адвокате тут было дело, ох как не в нем. — Убеждения мои, Саша, — выговорил он, наконец, — это, может, и не… знаете, я многое читал и многое забыл, пока был в бреду и дурмане, но чувством никогда ни себе, ни вере своей — я не о религии говорю — я не изменял. Я, простите, я не оратор и, наверное, не философ, и политически, может, и вовсе безграмотен. Но, — тут Петр прикрыл глаза и выдохнул, так как комната вокруг него закружилась, — но послушайте. Двумя днями назад я столкнулся с одной девушкой. Она инородка, и имя ее Камила. Простите, что так издалека, но мне важно это вам сказать. Так вот, мы столкнулись с ней, когда она собиралась кинуться в полынью, руки на себя наложить, — тут голос просел, Петру пришлось откашляться, но Саша слушала его внимательно и не перебивала. И Петр рассказал ей все о Камиле, о том, что знал о судьбе ее, о женщине, которая «вылавливает» таланты, о клятом «Аквариуме» (тут лицо Саши, и без того напряженное, совсем потемнело), рассказл и про то, что Камилу увезли и, может быть, хотят отдать туда. — И поэтому еще, Саша, я пошел к вам сегодня, хоть и знаю, что вы сама в положении уязвимом. Но я знаю, что женщина вы смелая, хоть Владислав мне и сказал, что вам страшно было держать у себя бумаги, но я, простите, — тут Петр запнулся, но продолжил, собравшись с силами, — я вижу по вам, что вы ни бога, ни черта, ни царской псарни не боитесь, и сволочей этих — тоже. Потому я к вам пошел, что, может, не знаю, как называть это верно, но убежден и убежден свято, что от большой власти человеком овладевает большая жажда насилия, и от того страдает и девушка эта, и каждый из нас по-своему. И если можем мы помочь кому из этой круговерти выйти, так надо хоть костьми лечь. Вот что я думаю, Саша, и простите, что путаюсь, вы видите, я нездоров и… Петр не договорил, задохнувшись, поднялся, пытаясь продышаться. Саша поднялась тоже, сделала шаг к нему — и вдруг, протянув обе руки, сжала в своих небольших и мягких ладонях его огромную руку. — Вы славный и добрый человек, вот что я понимаю теперь, — с неожиданным от нее чувством произнесла она, — Я верю вам, — добавила Саша уже тихо, и голос ее прозвучал тверже, чем прежде. — И дело это… оно мое. Не только ваше. Мое оно даже, может быть, больше. Она отпустила его руку, отошла к окну, замерла, глядя на заснеженную улицу. Петр смотрел на ее тонкую, прямую спину, и удивлялся той силе ее, которая, кажется, готова была переломить весь ужас последних дней. — Вы знаете таких, как она? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Девушек, которых… которых хотят сделать… — Знаю, — перебила Саша, не оборачиваясь. — И знаю, с кем можно об этом поговорить. Не сегодня, сегодня праздник, не выйдет. Но женские комитеты, они, знаете, работают сильно лучше и многих стачечных. А таких историй множество и множество такое, что по пальцам не перечесть. Вы говорите, она в Москве теперь? — В Москве, — кивнул Петр, замирая, — по крайней мере, тот человек… он в этом уверен. Саша быстро подошла к столу, взялась за бумагу и что-то принялась писать, ничего не говоря. После сложила письмо, поднялась вновь. — Мы с вами отправим письмо моей подруге, — объяснила Саша, — ее зовут Евгенией, и она давно с такими делами работает. Если мы сможем найти ее, а я убеждена, что сможем, потому что даже я, кажется, могу догадываться, кем была та… та женщина которая забрала ее, то сможем и помочь ей бежать от них, за границу или в другой город, найти для нее работу и помочь ей на первое время. Верите мне? Петр смотрел на нее, на эту маленькую, хрупкую женщину, которая говорила о таких страшных вещах так спокойно, так уверенно, будто речь шла о самом обыкновенном деле. И понял, что верит. Верит безоговорочно, как не верил, кажется, никому и никогда — только в том самом, может быть, раннем детстве — во Христа и его воскресение.. — Верю, — сказал он. — Верю, Саша. Она кивнула, быстро свернула письмо, запечатала. В движениях ее была та же стремительная, собранная твердость, что и во всем облике, и Петр подумал, что такие женщины, наверное, и в самом деле могут все, и им не страшны ни обыски, ни жандармы, ни та душная, закостенелая неволя, в которой они все живут, вечно вынужденные подчиняться мужчине и воле его. — Письмо я сегодня же передам, — сказала Саша, поворачиваясь к нему. — У меня есть верный человек, он отвезет в Москву. А вы… вы идите. Отлежитесь, Петя, вам нужно — и я дам вам знать, когда что-то проясниться. И еще вот что: я поняла вас теперь и знайте, что тоже верю вам. Если я обращусь к вам и предложу, может быть, — она нахмурилась, подбирая слова, а потом даже будто улыбнулась, — помочь вам с вашей, как вы выразились, политической безграмотностью — согласитесь вы? — Да! — горячо ответил Петр, и хотел что-то еще сказать, но Саша сделала жест рукою, усмиряя его. — Ну вот и славно. А теперь идите и ждите новостей от меня. Да не шатайтесь слишком много по улице, пока нездоровы! Петр вышел от Саши в солнечный день, и, как не велика была власть этой удивительной, маленькой женщины, он все же ослушался ее и не пошел домой, но, ведомый странным чувством ответственности и данным словом, отправился прямиком к Илье.