Ante Lucem

Воплощение мечтаний,

Жизни с грезою игра,

Этот мир очарований,

Этот мир из серебра!

В. Брюсов

Третье января 1904 года в общем смысле было похоже на второе и мало чем отличалось от четвертого. Трижды презираемое и четырежды клятое Суворинское «Новое время» писало в этот день про новости из Порт-Артура, про то, что Япония признает права России в Маньчжурии, про то, что в развале театров виноваты евреи (в той же статье доказывалось заодно, что евреем, скрывшимся под русским именем, был Чичиков, так как русский человек на подлость не способен) и про то, что на каком-то чемпионате в Денвере победил какой-то Панин. Кого и в каком виде победил этот самый Панин понятно не было, что происходило в далеких землях на востоке — тем более, оставалось ясно только то, что виноваты во всем этом так или иначе были евреи. Но это следовало из любого выпуска трижды клятого и четырежды презираемого «Нового времени», главного столпа черносотенной ереси. А раньше, еще пару лет тому назад, Петр бы такое даже в руки не взял. Был ведь сочувствующим, читал Маркса и Бакунина, имел товарищей-единомышленников. Теперь все пропало пропадом. Все выела постыдная, грязная любовь его. Петр откинул номер на пол почти с отвращением, почувствовав в своей душе дурное шевеление: по крайней мере, в вопросе развала театров он почти согласился с Сувориным и его псарней. — Ты зря его так ненавидишь, — Евгений пролистал книгу, повернулся к нему и спросил, — оставить тебе Чехова? Не хмурься, я не издеваюсь. — Петр пожал плечами и отвернулся. Краем глаза увидел, как Чехов небрежно полетел в чемодан. — И не вини его в нашем разрыве. Ты сидишь здесь, как сыч, а он талантлив, и играет, кстати, теперь Треплева. — И все знают, почему Треплева отдали именно ему, — резко бросил Петр в ответ, не поднявшись с койки и на Евгения не посмотрев. — Ты начитался Суворина и стал совсем гадкий. Не хочу с тобой говорить. — Ну и не говори. Ты ведь собирался, так собирайся и иди к черту. — Гадкий, гадкий ты человек, — Евгений сам появился перед его глазами, склонился над ним, ухватил холодными длинными пальцами за лицо, не давая отвернуться, — хоть бы честно признал, что ревнуешь. Ревнуешь же? Глаза у Евгения были ясные, зеленые, светлые, лисьи. Хитрые, злые, хищные. Прекрасные глаза. Петр резко сел и, ухватив его за руку, отвел ее от своего лица, слишком крепко сжав тонкое запястье. Они замерли так на секунду. Раньше это бы, Петр, знал, привело к порыву злобной, нежной, горькой страсти. Дрогнул сердцем — он знал, что ему теперь нельзя было Евгению смотреть в глаза. Больше между ними прежнего не было. Евгений гордо вскинул голову и выдернул руку. Поправил рукав рубашки. — Ревнуешь. И очень зря. Ты прекрасно знаешь, отчего я ухожу. Ты обманываешь себя и не любишь меня. — Убирайся к черту. Петр снова лег и снова отвернулся к стене, тупо уставившись на облезлые обои. Будто не здесь, будто не на том же самом месте Евгений меньше двух недель назад клялся, что это все мимолетно, а с Петром у них любовь вечная и жертвенная. Ну вот, теперь он уходил, и шумно собирал остатки своих вещей. И к кому, подумать только! — Ты спрашиваешь, не отвратительно ли делить его с этим человеком? — в чемодан полетела еще одна книга. — А я скажу, что да, отвратительно! И я его ненавижу. Но ты прав в одном, иначе бы он никогда не смог играть в одном спектакле с Книппер у Чехова. — Чехов, говорят, умирает, — вяло отозвался Петр. Ему очень хотелось теперь, чтобы Евгений поскорее ушел и более ни о чем с ним не говорил. Но Евгений не останавливался и не останавливался: он будто наоборот слишком сильно хотел выговориться, объясниться, и говорил ужасно театрально. Нахватался, видно, от нового любовника. — Умирает. И ты тут скоро тоже умрешь, зачахнешь от тоски. Я говорю тебе это, знаешь, Петя, — шум умолк и Евгений, кажется, подошел ближе, — я говорю это тебе, во-первых, как врач, а во-вторых, говорю это тебе как человеку, которого я долго любил. Этого Петр не выдержал. Схватился за голову, взмолился почти: — Прекратишь ты меня мучать или нет? — Я не мучаю тебя. Просто нарывы с гноем вскрывать — не цветы собирать, — Евгений взгляда от него не отвел, и Петр чувствовал, как жжет ему спину вниманием, — пойми, Петя, ты сам себя губишь. Живешь затворником, не ходишь никуда, только на лекции и по урокам, разве я не прав? И жизни не видишь, и понять не можешь, что никакой моей любви не хватило бы, чтобы и дальше так продолжать. — А его, значит, любить проще? Чужого любовника — проще? — Петр сжал голову руками только крепче. Боже, Боже — вспомнилось детское, молитвенное, из души почти вытравленное за последние годы, которые он бежал от своего семинарского прошлого — скорей бы все это кончилось. — Марк талантлив и знает это, за одно только это его проще любить. И с ним не приходится гнить в четырех стенах. Завтра вот, — Евгений подошел ближе, сел на край кровати, — знаешь ты, что будет завтра? — Уходи, — жалко попросил Петр. — Завтра, — продолжил Евгений, будто его не услышал, — опять встречаются у Елизаветы Сергеевны. Она добыла новую диковинку, какого-то американца. Будет теперь его показывать. Приходи, если хочешь, тоже. Елизавета Сергеевна о тебе спрашивала. — Уходи, — вновь повторил Петр. — У меня теперь голова болит. Забирай, что тебе нужно, и уходи. А сам подумал: может, он передумает? Не уйдет, может? Запустит, как прежде, в длинные, отрощенные по студенческой моде волосы, свои студеные пальцы. Но Евгений поднялся, не коснувшись. Собрал какие-то еще книги, склянки с пузырьками, бумаги, пару оставшихся рубашек. Все забрал, что оставалось, и ушел, больше ничего не сказав, к своему актеришке. Петр отстраненно подумал, что «Новое время» Марка упорно ругало, и он, как человек сочувствующий, прогрессивный, оставивший, вопреки желаниям отца, духовное образование, выбившийся в люди, поступивший в университет, свободный, новый человек — так вот он должен был скорее радоваться тому, что несмотря на все Марк все же выходит на сцену, и играет в «Чайке» вместе с Книппер-Чеховой… «Нет, брат Петр, — подумалось тут, — не вышло бы из тебя настоящего революционера. Слаб ты, брат, слаб. Гордости уязвленного любовника в тебе все же больше, чем революционного пыла!» И еще подумалось, что если бы не Евгений, два года назад появившийся как сущий черт в его жизни, всего бы этого не было. Он бы не погряз в разврате, и не опустился бы так, и, может, был бы ближе со студенческими, свободолюбивыми кругами… Но что жалеть о прошедшем! Евгений свел его с богемой, втянул в эту грязь, и отмыться от нее было уже нельзя. Весь Петр был измечен его руками, губами и взглядами. Такое клеймо с себя не смыть, и оно будет хуже каторжного — каторжное хоть можно носить с гордостью. А теперь Евгений, наверняка, уже ехал на вокзал, чтобы встретить кудрявого актера, сходящего с поезда из Москвы (стоявшей, как известно, нынче, по горькой иронии, не на семи холмах, а на одном бугре). И ждала Евгения не комната Петра во флигельке на Васильевском, и не его собственная квартира, в которую теперь Петру был заказан ход, и откуда он сам недавно тоже забирал свои нищенские пожитки — его ждал теперь несравнимый с этим номер какой-нибудь «Франции», его ждал другой любовник и другая жизнь. А Петр, нищий, раздавленный, действительно вечно живущий между университетом, уроками и тяжкой тоской по навсегда оставленному дому, Петр, совсем не похожий на звонкую богему, с которой свел его Евгений, разночинец, подобный Белинскому поповский сын, измученный Петербургом и своей инаковостью, обозленный на весь полусвет — Петр, конечно, конечно, конечно не мог быть любим Евгением. Евгений только кончил курс, как сразу получил себе частную практику, Евгений лечил богему, Евгений колол морфин в тонкие дамские ручки, Евгений был там своим и знал, что такое конец времен и прекрасная эпоха. Конечно, они были чужими друг другу. Им не стоило никогда встречаться. Конечно, Евгений был прав и… Петр крепче сжал руками голову. Он не знал, любил ли он теперь его, но он мучился, мучился страшно — потому что знал, что прежде любил Евгения так сильно, как только мог, и что ради него был готов отказаться от всего прежнего. И вот теперь — конец. Бесповоротный конец, и Евгений ушел навсегда. Петр поднялся, прошелся по разоренной комнате, не находя себе места. Сам пролистал оставшиеся книги. С ужасом обнаружил, что Чехов все же остался, и что в руки ему попала та самая несчастная «Чайка». Петр замер, глядя в книгу. Прочел — раз, два, три — сначала бездумно, потом вчитался. Треплев. Нина, я проклинал вас, ненавидел, рвал ваши письма и фотографии, но каждую минуту я сознавал, что душа моя привязана к вам навеки. Разлюбить вас я не в силах, Нина. С тех пор, как я потерял вас и как начал печататься, жизнь для меня невыносима, — я страдаю… Молодость мою вдруг как оторвало, и мне кажется, что я уже прожил на свете девяносто лет. Я зову вас, целую землю, по которой вы ходили; куда бы я ни смотрел, всюду мне представляется ваше лицо, эта ласковая улыбка, которая светила мне в лучшие годы моей жизни… Нина (растерянно). Зачем он так говорит, зачем он так говорит? Треплев. Я одинок, не согрет ничьей привязанностью, мне холодно, как в подземелье, и, что бы я ни писал, все это сухо, черство, мрачно. Останьтесь здесь, Нина, умоляю вас, или позвольте мне уехать с вами! Вчитался — и зашелся истерическим хохотом. Отбросил книгу, как давеча отбросил «Новое время», снова схватился за голову, снова прошелся по комнате, все еще нервно посмеиваясь. — Да, это хорошо, — все повторял он самому себе, — да, это очень хорошо! Треплев говорит, чтобы она осталась… Очень хорошо! Он ходил по комнате, с которой теперь скоро нужно было съезжать, потому что денег самому на нее ему не хватало, и представлял себе, как говорит чеховские слова невысокий, курчавый Марк, раскинув руки, а рядом стоит какая-нибудь юная артистка, закутанная в черное. И это злило его, и мучило, и доводило до лихорадочного исступления. Петр положил себе обязательно, всем назло пойти завтра к Елизавете Сергеевне — и взглянуть в нахальные, синие актерские глаза. Тут же испугался этих мыслей — и впал в совершенное подобие горячки. Уснул он только под утро, измученный, до изнеможения, но подскочил совсем вскоре, и отправился на занятия в институт, хоть и чувствовал себя совершенно больным и разбитым. В голове все стояли слова Треплева: «Разлюбить вас я не в силах, Нина. С тех пор, как я потерял вас и как начал печататься, жизнь для меня невыносима, — я страдаю…» — и не мог, не мог не думать, что это ему надо бы говорить так, а не тому, к кому улетел, сорвавшись и бросив все, злой, зеленоглазый Евгений. На занятиях ему было тяжело сосредоточиться, хотя учился он прилежно и внимательно, записывал мелким почерком и вдумывался, принимал все во внимание. Сказывалось, верно, семинарское прошлое. Ведь, как известно, живущие по плоти о плотском помышляют, а живущие по духу — о духовном. Помышления плотские суть смерть, а помышления духовные — жизнь и мир. Плотских помышлений у Петра больше не оставалось, Евгений ушел — а дух его питали формулы и числа. Петр решил, что он не поедет, и пересилит себя, смирит свою плоть. Прощался с Евгением на век — и записывал формулы мелким своим, аккуратным почерком. Профессор читал о сопротивлении материалов. Голос у него был ровный, усыпляющий. Пётр записывал за ним, и механически старался сосредоточиться только на его словах. Хотя голова все же болела страшно, и мучительно тянуло и екало, и все же отвлекало от лекции, соблазняло голосом проклятого Библейского змия — а ты поезжай, поезжай. Посмотри на этот цирк, на американца, на актера. Посмотри на Евгения в последний раз… Рядом зашевелились, зашуршали тетрадями. Лекция кончилась. Петр вышел в коридор, не глядя по сторонам, но кто-то схватил его за рукав. — Петя! Ты чего как с креста снятый? Владислав, смешной, кудрявый, смотрел на него радостным щенком — разве что хвостом не вилял. Он был нескольким младше и за что-то страшно Петра обожал. Владислав ему был знаком еще с прежнего времени, со студенческих кружков и с политических чтений, заброшенных Петром. Появляться перед такими знакомыми было стыдно. Петр вздохнул, и попытался, со стыдом, отмахнуться от него: — Занят я, Влад. — Пойдем со мной, ты мне нужен, я как раз тебя искал. Ну, пойдешь или нет? — Не хочу. — Все равно. Пойдем, а? Владислав поглядел на него смешливыми, заискивающими глазами — и Петр сдался. Все равно его стали сразу, как только кончилось занятие, одолевать тяжелые мысли. А с трескучим Владиславом рядом становилось как-то и легче, что ли, на душе. Проще было уйти от самого себя. Владислав его безвольности обрадовался и тут же принялся ему рассказывать про какую-то бестужевку, которая, по его словам, ему недавно по лицу дала и сказала, что он хам и Маркса не читал. Они вышли из институтского корпуса. Политехнический стоял на окраине, среди пустырей и деревянных построек, но до Сосновки было рукой подать, а там и до города недалеко. Морозный воздух обжег лицо. Петр, слушавший Владислава вполуха, только сейчас заметил, что в аудитории было душно, и на морозе голове стало легче. Чайная, хорошо знакомая, куда привел его Владислав, помещалась в полуподвале деревянного дома неподалёку. Над входом висела вывеска с покосившимся самоваром. — Тут дёшево и чисто, — объяснил Владислав, толкая тяжёлую дверь. — Хотя и пахнет какой-то дрянью. Внутри было натоплено, и правда было чисто, и правда пахло половой тряпкой. Нелюдимый Петр, и тут бывавший редко, невольно сморщился, хотя был привычен и к куда худшему. Подумал с тоской, что это теперь траты — а раз Евгений ушел, то и деньги считать вновь придется. Мелочно выходило это, и гадко. Длинные столы, покрытые клеенкой, стояли вдоль стен. У стойки возвышался огромный никелированный самовар, рядом с ним дремал половой в белом фартуке. За одним из столов пожилой человек в картузе читал подшивку «Биржевых ведомостей», за другим — мастеровые пили чай вприкуску, громко обсуждая какую-то бабу. Владислав выбрал место в углу, подальше от всех. Кинул на стол фуражку с заломленным уже козырьком, сел, жестом пригласил Петра. — Два чая, пару сайки и сахару, — бросил он подошедшему половому. — Колотого, не пиленого. Половой кивнул и исчез. Владислав повернулся к Петру, внимательно оглядел его. — Слушай, ты прямо на человека уже даже не похож. Что с тобой? — Владислав подпер щеку ладонью, а потом вдруг добавил, заставив Петра вздрогнуть и очнуться от своих мыслей. — Или ты совсем от тоски околел? — От какой тоски? — воскликнул Петр, кажется, слишком возмущенно. — Что ж вы все, сговорились? И тут же вспомнил злые, осуждающе глаза Евгения, говорившего, что Петя скоро от тоски умрет. Владислав же посмотрел на него удивленно. — Да ты чего, брат? Я же так, — он пожал плечами, — к слову пришлось, а ты сразу кричишь. Я это к тому, что ты не общаешься ведь ни с кем особенно, не ходишь никуда, и вы глядишь, — Владислав поймал, видно, его взгляд, и рукой махнул, — ну, да и ладно, черт с тобой. Я ж не просто так к тебе, а по делу, — он щелкнул кресалом, закурил, — помнишь, я тебе про бестужевку сказал? — Ну, — Петр пожал плечами, хотя особо до этого в разговоры товарища не вслушивался, — допустим помню. Что с ней? Понесла она от тебя, что ли? Владислав нахмурился и скривился. Посерьезнел вдруг. — Да ну тебя к черту, — сказал, — это я специально тебя подводил, думал, догадаешься, нет? А ты совсем от жизни отстал и забыл все, видно… Ладно, к делу. Помнишь из бестужевок Сашу? Коса до пояса, светленькая такая, еще все про стакан воды сначала рассказывала, а после вдруг замуж выскочила? — Саша? — Петр наморщил лоб, пытаясь выудить из памяти нужное лицо. Бестужевки для него были все на одно лицо — восторженные, говорливые, с вечно горящими глазами. Но эта, кажется, запомнилась. — Та, что за адвоката вышла? Макара, кажется? — Во-от, — Владислав довольно ткнул в него пальцем, — Макар её, да. Адвокат. Хороший, говорят, юрист. Либерал, конечно, но без глупостей. Ты не знаешь, что с ними вчера случилось? Пётр пожал плечами. Откуда ему было это знать? Он даже не был вчера в городе, Евгений ему все спутал. — Обыск у них был, — Владислав понизил голос, хотя их теперь никто не мог слышать за общим шумом. — Вчера, под вечер. Налетели, всё перерыли, бумаги какие-то забрали. Макара пока не тронули, да и не было у них ничего, но Макар теперь уехал от греха подальше, а Саша с ребенком на руках. Боится, что донёс кто-то. — На что донес? — Петр почувствовал, как внутри шевельнулось что-то тревожное, гаже даже того, что он испытал, сжав вчера номер клятой газетенки в руке. Получается, пока его комнатушку разносил Евгений, к кому-то пришли по делу настоящему, не шуточному… Стало стыдно, и горько, и больно — Петр чувствовал, что к этим людям он был ближе, чем к шумному и пестрому кругу Евгения. — На что теперь доносят? На вольнодумство. На связи с рабочими. Макар же защищал на процессе тех, с Обуховского завода, помнишь? Вот и припомнили. Петр вспомнил, вспомнил и аресты, вспомнил, как ругался тогда в очередной раз с Евгением — ему до того не было никакого дела и он все повторял, что Петю эти знакомства потянут на дно. А Макар тогда действительно выступал защитником, и его имя мелькало в газетах… — И что теперь? — А теперь, — Владислав снова нервно оглянулся, и Петр с болью подумал, что не было у них обоих никакой настоящей политической привычки, — теперь Саша просила помочь. У нее есть кое-какие тетради, записи. Сама она их держать боится — если снова придут, найдут. А у тебя, Петь, никого нет, комнату небось не обыскивали? — Не обыскивали, — глухо сказал он. — Но… Петр, холодея внутри, хотел добавить, что ему теперь с той квартиры придется съезжать, и что у него и без того там разруха — но не добавил. На него не могли указать, он все те два года, что был с Евгением, почти позабыл старые знакомства — и понимал, почему Владислав пришел именно к нему. Про Петра забыли в их жалких, сочувствующих кругах, а теперь, когда уйти от политического напала было некуда, вспомнили — и порадовались тому, что был среди них совершенно чистый человек. И будто желая искупить грех побега от жизни, совершенный с Евгением, Петр быстро кивнул. — Ну и отлично! — Владислав обрадовался так, будто дело было уже сделано. — Я Саше скажу, она принесет завтра утром. Ты дома будешь? — Буду, — твердо ответил Петр. — Договорились. Половой принес чайники — пузатые, один на другом. Поставил тарелку с сайкой, сахарницу с крупными серыми кусками. Владислав ловко отколол щипцами сахар, кинул в стакан, налил заварки, потом кипятку. Размешал, отхлебнул. — Хорош чай, — сказал он. — Ты пей, пей. А то на холод же потом… Петр послушно отхлебнул горячего, травянистого чая, и почувствовал, как напряжение, с которым он так свыкся, отступает. Он причастился к делу, к настоящему, живому — и спасся теперь от чада прошлого. На Владислава он посмотрел теперь почти с нежностью. Все теперь обрело смысл: и уход Евгения, и эта встреча — все вставало на свои места. И Петр чувствовал себя обновленным, и знал, что навсегда теперь забудет о том, что было с Евгением, и никогда не вернется к той жизни. Они вышли на мороз, и Петр оглядел мир новыми глазами. Он знал теперь, как поступить, и знал, что не пойдет ни к какой Елизавете Сергеевне, и что прежнего не вернуть — и был счастлив от того безмерно.