Ante Lucem

      Все дни изломаны, как преступлением,

Седого Времени заржавел ход.

И тело сковано оцепенением,

И сердце сдавлено, и кровь – как лёд.

З. Гиппиус

      Твердо принятое решение ни за что теперь, после случившегося с ним обновления и найденного нового, близкого душе дела, не ехать к Елизавете Сергеевне и порвать с чуждым его сердцу миром, укрепило Петра. Он возвращался в город пешком, и был рад этому, потому что морозный воздух свежил его горячечную голову и трепал длинные волосы, изгоняя и выстуживая всю мерзость, одолевавшую его — подумать только! — не месяц, не два, а последние годы.              Петр не вспоминал о прошедшем больше, и не думал больше ни про Евгения, ни про их связь. Прежде он жил как в чаду и тумане, а сейчас его глазам открылась та самая жизнь. Евгений все говорил ему об этом, повторял: «Петя, пойми, ты жизни не видишь!» — но только Евгений ошибался, о, как страшно он ошибался! Он думал, несчастный, что жизнь была там, в том чаду, а Петр знал наверняка, что жизнь начиналась только теперь, когда он вышел из поэтического задымления. Он вышел в настоящую жизнь как в мороз, и не мог теперь надышаться.              И чем дальше Петр уходил от Сосновки, тем, странное дело, яснее становилось у него в голове. Вот он шел по знакомым закоулкам, но все вокруг казалось ему посвежевшим, не то от нового снега, только выпавшего, не то от отрезвления, случившегося с его душой. Близкое к тому чувство было с ним только однажды, когда Петр узнал, что выдержал экзамен и наверняка уж пришел конец его семинарским мучениям, когда понял он, что навсегда прощается с дурманом религии.              Теперь Петр распрощался с иным, странным, незабываемым дурманом, и мир вокруг вновь преобразился, и стоял перед ним, как умытый. Петр оглядывал дома, лица людей, и ему хотелось, чтобы все вокруг узнали, какое он испытал счастье. Подумал, невольно, взглянув на куполок церкви, что он славно блестит на редком в этих широтах зимнем солнце и что скоро Крещение.              Щепоть сама потянулась ко лбу, но Петр вовремя остановил руку и рассмеялся своей старой привычке. И тотчас же подумал: «Нет, это совсем неудивительно! Ведь со мной случилось чудо, и организм вспомнил единственное, что связывалось с чудесами, единственный жест!», вспомнил еще медицинскую статью о рефлексах, которую читал он недели три назад и рассмеялся вновь. На него странно оглянулся приличного вида светловолосый мужчина, спрятавший лицо за дорогим бобровым воротником, спешивший куда-то по той стороне тротуара, и Петра это еще больше развеселило.              Это-то приподнятое состояние духа он сохранял и когда дошел, наконец, до Т-ова моста, чтобы перейти на свою сторону. Людей было в округе немного, и от того было спокойнее и легче на душе.              Петр вступил на мост, и ветер ударил в лицо, едва не сорвав фуражку. Здесь, над водой, мороз был крепче, и Петр застегнул пальто на верхнюю пуговицу, оглянулся, пораженный холодом и новизной, по сторонам. Народу и правда было мало: пара извозчиков проехала в сторону центра, да кто-то шел еще напротив (Петр почему-то обратил внимание, что и этот прохожий был светловолос), придерживая рукой воротник…              И тут Петр увидел ее.              Девушка стояла почти на самой середине моста, у перил, нет, даже не у перил, она заступила уже на самую ограду, на нижнюю кованую ее часть и смотрела вниз, на изломанный торосами лед. Одета она была легко, в какое-то жалкое, ничтожное совершенно пальтишко без меха. Цветастый платок сбился с ее головы, темные, неубранные волосы растрепал ветер. Она стояла неподвижно, вцепившись в перила, и вся ее тонкая фигура выражала такое отчаяние и такую вместе с тем решимость, что у Петра захолонуло сердце.              Вдруг девушка разжала руки, по-птичьему их раскинула и качнулась вперед, будто подхваченная ветром.              Петр кинулся вперед, успел только отчаянно подумать: «Не успею, Господи, не успею! Убьется!», но одновременно с другой стороны к ней бросился кто-то ещё — тот самый второй прохожий. Он успел подхватить девушку, но она заметалась, забилась дико.              — Пустите! — закричала тонко, пронзительно, рванулась, пытаясь выскользнуть обратно к перилам. — Не надо! Я не хочу больше, не хочу! Отпустите же!              Петр подскочил, стиснул ее локоть, не давая вырваться, и вместе они оттащили её от края, почти оторвали от ограды, в которую она снова попыталась вцепиться тонкими пальцами. Петр с удивлением и даже каким-то ужасом увидел, как мелькнули ее бледные руки: перчаток на ней не было.              — Пустите! Не надо! Я не хочу! Не хочу! Нельзя так жить как я живу! Отпустите!              — Тише, тише же вы! — воскликнул с тяжелым мучением незнакомец. — Катерина Валерьевна, уймитесь же вы, видите, я не тот, я не чужой человек!              Девушка, которую он назвал Катериной, охнула, только сейчас, кажется, увидела кто рядом с ней, и, ослабев их руках, залилась слезами, закрыв лицо бледными ладонями, и словно больше не слышала и не видела ничего, только крупно, жалко вздрагивала. Она была совсем девочкой на вид, и плакала совсем по-детски, закрывшись и от того стало только жальче и больнее.              — О, Господи, — выдохнул Петр, неловко продолжая поддерживать девушку под локоть, хотя она больше не рвалась, и поднял глаза на незнакомого молодого человека. — Что же это… вы знакомы с ней?              Молодой человек смотрел на девушку почти в ужасе. Светлые волосы выбились из-под меховой шапки, и лицо открытое, живое, лицо человека привыкшего, кажется, к совершенно иной жизни, теперь было омрачено тревогой и растерянностью.              — Знаком, не близко знаком, но она, знаете, как это? Танцорка? — Он осекся и снова посмотрел на Петра с тем же потерянным выражением. — Послушайте, я здесь недавно, плохо знаю город, но знаю одну женщину… нам ведь стоит ее отсюда увести, да?              — Да, да, конечно, — заторопился Петр, чувствуя, что девушка все больше слабеет, и держать ее приходится крепче, — вы скажите, куда, я вам помогу.              — Это туда, туда, — молодой человек (черт его возьми, как странно он разговаривал!) тоже заспешил, и Петр почти силой повел девушку следом за ним, — здесь должно быть недалеко, как же оно... Эта женщина, мы у нее были знакомы, Елизавета Сергеевна…              — Знаю, знаю, — коротко оборвал Петр. Теперь нельзя было о том думать, но сердце у него словно окостенело, растеряв прежнюю живую радость.              Зато теперь он пошел увереннее, тем более, что до Елизаветы Сергеевны — Господи, как оно все странным, неслыханным образом и как вдруг сегодня складывалось! — действительно было рукой подать.              — Идемте, голубушка, идемте же, — Петр проговорил это твердо, стараясь побороть в себе давешнее безумие. Все внутри у него заходилось от нелепости происходящего. Он, только что клявшийся себе бежать от этого дома, от этих людей, от всей этой жизни, теперь сам вел сюда промерзшую, обезумевшую в конец девушку, и вел под руку, удерживая, будто ребенка.              Ветер теперь бил им в лицо, и Петр только жалел, что ему нечего было отдать девушке, чтобы она не промерзла совсем. Личико у нее было бледное, странно-восточное. Она шла послушно, но словно не видя ничего перед собой, только всхлипывала тихо, тонкой ручкой придерживала нелепый свой платок и вздрагивала всем телом. Петр чувствовал, как под тонким пальто ходуном ходят ее плечи, и старался не дать ей упасть, не дать остановиться, не дать снова рвануться назад.              «Ну, что же ты, — подумал Петр невольно, — хотел же помогать? Так ведь значит и таким придется, она ведь тоже… Такие ведь больше других страдают, а ведь совсем еще девочка, и вот ведь, наверняка поиздевались над ней, над бедной, и куда ей теперь, если она в такое-то общество попала? Погубят, погубят, а я ее снова туда веду, Господи, что же я делаю?»              Незнакомец, про которого Петр почти забыл, шел рядом, нелепо помахивая руками, явно не зная, куда девать себя. Петр бы и не обратил на него внимания, если бы он вдруг не заговорил, и на этот раз странность его выговора стала больше ему заметна:              — Вы поймите, ничего, ничего я тут и никого не знаю, — он несколько ускорил шаг и еще отчаяннее замахал своими нервными руками, заставив Петра нахмуриться от его беспокойного движения, потому что девушка крепче прижалась к Петру, видно, напуганная, — нас с ней познакомили. Она была с таким, знаете… и я даже не понял сначала, кто он для нее. Я думал сначала — жених! — но после пришел тот, другой, ужасный на вид человек! А она танцевала, да так, извините, никогда такого не видел. И зовут ее не так. Точно, на самом деле, так, да…              Петр не выдержал и с досадой одернул его:              — Да перестаньте же вы! — и, глянув исподлобья на невольного спутника, подумал ненароком, уж не идиот ли он и не совсем ли сумасшедший. Говорил он не просто странно, не то, чтобы как иностранец, но будто близко к тому, так еще и путался, и понять, что к чему было в его путаной, нервной речи, было решительно невозможно.              Да Петр и не пытался его понять, голова и сердце его были заняты другим. Нужно было помочь девушке, вырвать ее из этого круга, вот что. На ум Петру пришла Саша, и он подумал, что если представится такая возможность, нужно будет ее спросить, не знает ли она какого-то способа. Что-нибудь толковое, дельное, вроде того, что предлагал еще великий Чернышевский…              Но некогда теперь было предаваться мыслям: девушка все слабела, поэтому Петр с нарастающей тревогой бросил:              — Лучше пойдемте скорее, иначе, боюсь, ей будет совсем худо, да помогите же!              Молодой человек посмотрел на него секунду, широко распахнув печальные и удивленные светлые глаза, но спохватился, поддержал девушку, как бишь ее, Катерину? под другую руку, и, видно, успокоенный немного тем, что нашел себе применение, больше заговорить не пытался. Таким странным образом и в таком странном виде они дошли, наконец, до подъезда Елизаветы Сергеевны.              Швейцар, хорошо Петру запомнившийся еще с предыдущих посещений этого голубенького, почти кукольного дома, и запомнившийся в первую очередь бакенам под Александра II, поначалу не хотел их пускать: видно подозрительными казались растрепанная девица и жалкий студент. Но настоящим спасителем (уже, на самом деле и по-хорошему, во второй раз за сегодня) оказался его полубезумный незнакомец.              Тот выступил вперед и с неожиданной решимостью и уверенностью потребовал:              — Пропустите, и передайте, что Илья Романович очень просит помочь.              Слова эти оказали будто магическое действие на швейцара, царственные бакены дрогнули, и он пропустил их, видно узнав этого самого Илью и неожиданно преобразившись, заставив Петра почти зло усмехнуться такому низкопоклонству.              Они оказались в полутемной, теплой прихожей, назвавшийся Ильей сам пошел наверх, а Петра тут же оглушило смесью запахов, звуков и неожиданных воспоминаний, этими запахами и звуками вызванных. Пахло сразу и ладаном, и духами, и табаком, и множеством людей, через этот дом проходящих, и слышались голоса, и смех, а сверху играли и пели арию из знакомой, к сожалению ужасно знакомой модной оперетки. Петр замер, и его самого бросило в жар.              Сильно вздрогнула и Катерина, видно пришедшая в себя от тепла и узнавания, и лихорадочно, дико зашептала:              — Опять, опять, да чего быть, того не миновать, — и вдруг прижалась к Петру и зашептала почти для него только одного, — слушайте, слушайте, мой друг, мой милый, хороший друг, он мне читал такую книгу: там девушку мучили, мучили, а потом сказали, что она как убитая чайка. Как чайка! Знаете такую?       Петр отшатнулся от нее невольно, такой волной священного, дикого ужаса пробило его, что вмиг все старания его, все озарение, все желание помочь, все здравые мысли, даже чувство, что он находится в прихожей знакомого дома, все это выбило из его ослабевшей груди как ударом.              — Как вы сказали? — хрипло прошептал он. — Как чайка?              — Как чайка, — тихо пропела почти она, и в полутьме он видел только ее бледное лицо и темные, восточные глаза, — как чайка! — повторила, и мягко взмахнула руками, заставив мелькнуть и бледные кисти.              У Петра помутилось в голове, и стало так дурно, что он бы сам, наверное, упал теперь здесь, если бы сверху не раздались голоса. Он тут же узнал Елизавету Сергеевну, верную её юную компаньонку Сонечку и сбивчивую, неровную речь Ильи.              Будто вырванные из таинства, они одновременно резко обернулись к лестнице.              — Ах, да Боже мой, объясните же мне толком, я ничего совершенно не понимаю! Кто бросился с моста, куда?              Легкая, молодая еще Елизавета Сергеевна быстро спускалась, шумя темными шелками, и лицо у нее было перепуганное и сильно удивленное. За ней, путаясь в собственных ногах, спускался Илья, да семенила вечная, тоненькая, бледная Сонечка, которую тогда, в прошлой жизни, пытались даже сосватать за Евгения.              — Камила! — воскликнула Елизавета Сергеевна, увидев девушку, и окончательно сбив с толку уже самого Петра. — Господи, Камила, что с вами? Я не могу, совершенно не могу ничего понять, милая, что с вами случилось?              Она подлетела к ним, подхватила ее под локти почти с материнской нежностью. Петр же, никем не замеченный, отступил в тень, и прижался к стене. Голова у него кружилась, и он плохо теперь понимал, что с ним происходит и что происходит вокруг.              Будто откуда-то издалека он видел, как закружилась жизнь вокруг несчастной девицы:              — Господи, какая вы холодная… Где же вы были? Мы вас искали… Софья Андреевна! — Елизавета Сергеевна оглянулась на один миг, и тут же вновь обратилась к девушке, которую Петр и не знал теперь, как даже именовать. — Софья Андреевна, распорядитесь чтобы принесли вина, одеяло, на счет кипятка и велите затопить камин в малой гостиной! — странное дело, но Елизавета Сергеевна говорила отрывисто, властно, и в голосе ее не осталось и следа той светской томности, с которой она обычно встречала гостей наверху. — Камила, милая, идемте, идемте, я сама вас отведу. Господи, руки ледяные, совсем ледяные, бедная девочка! Ну, что же у вас такое было, скажите мне? А то я от нашего блаженного героя не добилась ни слова вразумительного…              И она повела девушку куда-то в боковой коридор; Сонечка же глянула быстро, любопытно почти куда-то в сторону темного угла, где затаился Петр, и почти тотчас же тоже скрылась: убежала, видно, выполнять распоряжения.              Петр прикрыл глаза, провел руками по лицу, и болезненно ощутил, как отравляет его этот тяжкий воздух, и подумал с ужасом, как он травил, наверное, эту бедную девочку. Может, теперь ей тут и помогут, но ведь и она, и она тоже бежала от этого, этот чад, этот туман загнал ее на мост! И Петр не знал, совершенно не знал, правильно ли он сделал, что отвел ее сюда, что передал в руки Елизаветы Сергеевны, Сонечки…              — Что с вами? Вы, вы сами здоровы ли?              Петр не сразу понял, что Илья, невесть откуда взявшийся и даже Елизаветой Сергеевной окрещенный блаженным, обращался к нему и стоял рядом, все с тем же недоуменным беспокойством глядя на него.              — Что? Что вы говорите? — переспросил он все тем же севшим голосом.              — Я говорю: вам плохо? — Илья смотрел на него с такой искренней, что Петру стало почти стыдно: ведь именно Илья теперь был героем, а про него все позабыли. — Вы побледнели, как… — Илья же не договорил, махнул снова рукой, спросил вместо этого, — может, присядете? Или воды?              Петр покачал головой, хотя в висках стучало, а в груди все еще колотилось сердце где-то у самого горла.              — Нет, ничего... Пройдет, — Петр распрямился, качнул головой, и с трудом, будто сам плохо владел своим языком, выговорил. — Спасибо вам. Вы смелый и добрый человек. Надеюсь, — тут пришлось остановиться, и Петр приложил руку к груди, чтобы замирание не казалось таким жалким, — она… она теперь будет в порядке. Мне бы хотелось ей помочь, и, если будет нужно, я постараюсь сделать то, что от меня зависит.              Петр сказал это, и сам удивился тому, как ладно и правильно прозвучала, несмотря на разлад с самим собой, произнесенная краткая речь. Эта ее ровность, видно, убедила Илью, и он робкой улыбкой улыбнулся ему. Нет, наверное он был, все же, младше, и лицо у него было совсем ребяческое, очень светлое. Петр снова почувствовал себя странно и неловко.              — И вы очень добры, — сказал Илья все так же просто и все так же странно, неверно выговаривая слова. — Я ведь тоже не знаю, но очень бы хотел, я бы хотел ей делать добро. Она хорошая девушка, да?              И Петр, совершенно ее не знавший, не знавший даже наверняка ее имени — как странно было все тут, и даже имени человека было нельзя понять! — почему-то кивнул с убежденностью, глядя в светлые его глаза:              — Да, — и повторил, и продолжил даже с большим и неожиданным чувством, — да, она славная. Только ее запутали, но я придумаю, как ей теперь помочь. Вы не беспокойтесь!              Илья же в ответ на это трогательно хлопнул в ладоши:              — Это очень, очень хорошо! — но более ничего не сказал.              Странно потянулось время; они простояли сколько-то в душной, светской прихожей, не зная, кажется, одинаково, как вести себя и как говорить в таких странных, тяжелых обстоятельствах с совершенно незнакомым человеком.              — Мне, верно, пора теперь, — сказал, наконец, Петр, пока силы ненадолго к нему вернулись, — прощайте!              — Прощайте, — эхом повторил за ним странный, странный Илья, и отступил от него на шаг.              Петр выскочил из парадной прочь, прочь, на улицу, ударившись в холод, и снова с ужасом почувствовал, как мутится мир перед глазами. Он бросился вниз по лестнице, и чуть не столкнулся с кем-то, вскинулся и едва не лишился чувств.              — Петя? Что с тобой такое и что ты тут?... — знакомый, такой знакомый голос долетел еще до его слуха, и Петр даже услышал другой удивленный голос, кажется, спрашивавший что-то, но он не ответил ни одному, ни другому.              Встретить Евгения с его актеришкой, Господи, да за что же? Петр неприлично, как гимназист, бегом кинулся подальше, подальше от этого проклятого места, сквозь размывшиеся, грязные улицы. Он долго, как потерянный, шарахался от углами встопорщившегося Петербурга, города, именем с ним сходного, от града Петра, от окаянного города, проклятого, вздыбленного, как конь под медным всадником. Евгений! Зачем Пушкин назвал героя своего Евгением?              Кажется, это он выкрикнул вслух, и какая-то старуха в черном осенила его крестом. Петру, совершенно обезумевшему, и в этом почудилось дурное предзнаменование, и он снова побежал. Он не помнил, как и в котором часу он добрался до своего флигелька, верно, уже затемно, совершенно разбитый, изнуренный слишком многими переживаниями и тревогами. Он упал на кровать не раздеваясь, закрыл глаза.              Тут же перед его взором вспышками полетели люди, дикие, смазанные образы, чайки, блаженный Илья, Евгений, который будто приходил и говорил ему что-то, та девушка, девушка… Саша! Вспомнив о Саше он вскакивал, понимал, что ночь еще, и снова падал, и снова видел девушку, но не Сашу теперь, а ту, другую, раскинувшую руки-крылья.              Как же ее звали? Катерина? Камила? Господи, господи, да какой господь, что же оно привязалось? Черт его знает что такое! Мама превратилась в старуху, закрестилась мелко…              Бред, совершенный бред! Вот что подумалось ему перед тем, как образы и картины прошедших двух дней смазались до неразличимого.