Ante Lucem

И в предутреннем сумраке ясном

Мне послышался вздох ветерка,

И в лазури, на небе прекрасном,

Отразилась немая тоска.

К. Бальмонт

Все, что произошло за последние дни, Илье было тяжело осмыслить. Он пришел в нанимаемый отцом дом, но отца вновь не застал. Не осознавая, он механически вымылся в теплой воде, переоделся и сел на кровать, застеленную свежим бельем. Странно было ощущать свое тело таким молодым, сильным и чистым, пахнущим душистым французским мылом, особенно от того, что весь город, его окружавший, казался ему грязным. Илья лег на холодные простыни, но глаз не закрыл и лежал, глядя в потолок и даже моргая лишь изредка. Весь этот вечер произвел на него страшное впечатление: Илья на своей родине видел многое, но там он никогда не сталкивался с человеческим горем и человеческим уродством так близко. Илья жил в веселом дурмане, не видя ничего и не замечая ничего. Теперь же у него весь вечер перед глазами стояла происшедшая в «Англетере» сцена. Марк, бледный, тонкий человек, который вряд ли был сильно старше самого Ильи, говорил быстро и сбивчиво о таких вещах и явлениях, о которых Илья предпочитал не задумываться; а еще на протяжении всего их разговора руки у Марка дрожали мелкой, неровной дрожью, и Илья не мог отвести от этих трясущихся ладоней взгляда. Было в этой дрожи, которую сам Марк, кажется, и не замечал вовсе, что-то нездоровое — настолько же, насколько нездоровой казалась теперь ему вся темная, дикая страна, в которой он оказался. Подушка под щекой Ильи была тоже свежая и чем-то надушенная: чьи-то руки подготовили его комнату, молчаливые люди принесли ему теплой воды, и в комнате было натоплено ровно настолько, чтобы было хорошо и приятно спать. Илья не мог думать о Камиле так, чтобы даже позволить представить себе — какого ей? Это казалось ему кощунством и надругательством; однако он не мог остановить своих мыслей и не думать о том, что Марк, может, и не спит вовсе: Петр почти с брезгливостью сказал, когда они еще только шли туда, что он морфиноман — им, говорят, сложно спать. Думал Илья и о Петре — и о том, что он жил почти аскетом, а у Ильи зачем-то надушили подушки. Зачем? Разве нужно это было? Разве был в этом какой-то толк? Илья скинул одеяло, раскинулся по постели, но легче на душе ему не становилось. Нестерпимо в этот вечер хотелось забыться и оказаться вновь дома, прижаться щекой к теплой шее легкого его скакуна Раджи, похлопотать по ней рукой, а после вскочить в седло и умчаться в степь с ружьем за спиной. Как это было бы славно! Однако Илья знал, чувствовал всем существом своим, что это было более невозможно, и даже не от того, что время не воротишь вспять, но еще и от того, что даже если бы он в этот самый миг оказался в Америке, он бы никогда уже больше не смог бы жить, как раньше. Раньше Илья не думал ни о чем, тем более никогда он не думал ни про чернокожих, ни про проституток, ни про морфинистов, ни про нищих — зачем бы ему думать об этом? Жизнь его была легка и весела. Теперь же, после того, как он увидел раз Камилу, стоящей на мосту, после того, как увидел раскинутые руки ее, после того как слышал ее слезы — мог ли он жить как прежде? Мог ли он, раз взглянув в тревожные глаза такого чуткого к несправедливости Петра, никогда больше не задуматься о каждом, кому сердце и душу вынули из исхлестанного тела забавы ради? Илье припомнились тут прежние друзья его, которые пили виски, курили сигары, смеялись над политиками и строили планы на будущее. Он вспомнил, как однажды, на вечере у знакомого банкира, кто-то заговорил о публичных домах, о том, что креолки, те, что настоящие креолки, в которых смешалась разная кровь, а не те, что подобны Жозефине, бывают особенно хороши; но и о том, чтобы на такой жениться, речи идти не могло — не на проститутке, даже, это было само собой разумеющимся, а на креолке, на девушке с кровью, отличной от их. Говорили об этом легко, как о чем-то обыденном, как говорили о скачках и о породистых лошадях. Илья не помнил этого точно, он был пьян, но ему хотелось верить, что он тогда молчал и думал о своем — о новой лошади, о предстоящей поездке в Европу, о том, что отец, возможно, наконец-то отстанет со своими делами, о том, что Изабель не креолка, но она хороша собой и мила... Самым страшным и противным сейчас было то, что Илья не мог вспомнить, как ни силился, ни подробностей того разговора, ни многих других схожих, ни тех девушек, которых он видел — или не замечал вовсе, как не замечал даже теперь тех рук, которые меняли постель в его спальне, приносили теплой воды и готовили чистую одежду. Илья сел на кровати, потому что сон не шел, и обхватил колени руками. Нестерпимо захотелось к маме и захотелось забыть, забыть, забыть и никогда не вспоминать все, что было встречено в Петербурге, и вместе с тем так же хотелось скорей дождаться завтрашнего утра: Петр, молчаливый, будто избегающий любых лишних слов, даже слов прощания, обещал, что встретится с какой-то девушкой. Они говорили про нее с Марком, но Илья тот разговор мало понял, хоть и понадеялся почти свято на то, что это поможет. Илья вообще понимал мало: он только смутно уловил, что такое был этот «Аквариум», что речь шла о той же проституции, но только иначе продаваемой — но не уловить этого было трудно, он и без того догадывался, только боялся поименовать это. Илья не понимал даже до конца, чем был Марк и что вынуждало его вести такую жизнь, но смотрел на это с ужасом, желая больше замереть, нежели бороться. Про ту девушку, кажется, Сашу — он не понял ничего вовсе — кем была она? Как могла она помочь? С кем она была связана? Петр, говоря о ней, изъяснялся странно и загадками, но Марку загадки эти были ясны и он даже будто обрадовался, когда разгадал их все и все повторял: «лишь бы вышло у нее, лишь бы вышло» и на прощание еще добавил, обращаясь к Петру лично, что-то уж совершенно непонятное, но заставившее Петра на миг перемениться в лице. Илья не запомнил в точности, но что-то было в его словах о том, что ему только смелости не достает. Для чего? О чем шла речь? Илье все было неясно и все было в этой истории мучительно, но он, не понимая ничего, тоже Петру верил и верил отчаянно, столько было в нем решительности и силы, видной за каждым жестом его, видном в выражении красивого, нестерпимо красивого для такой внутренней силы лица — от сочетания этого становилось и спокойно, и в то же время волнительно, как бывало в старинных церквях от мощи их; и при всей этой силе он был тонок и хрупок, и бледен ужасно, но внутренней его силы хватало для того, чтобы удержать его на ногах… Долго так промаялся мучимый всеми этими переживаниями Илья, и уснул он, перед тем непривычно для себя и долго проплакав, только под утро. Снились ему какие-то странные сны про летающих девушек, которые взмахивали руками-крыльями и умоляли его лететь вместе с ними, а Илья убегал от них, но убежать не выходило, и они снова звали его, и обежали перенести за океан, чтобы он вернулся домой, в Америку — которой, как ему почему-то казалось во сне, не существовало вовсе. Из бреда этого Илья очнулся внезапно и не по своей воле: кто-то осторожно будил его и звал по имени. Еще не понимая, где он находится открыл глаза, не понимая, где находится, и первая мысль была: отец. Отец вернулся, сейчас начнутся расспросы, объяснения, этот тяжелый, испытующий взгляд, от которого Илья всегда прятался за смехом или за дерзостью. Он сел на кровати, уже готовясь к привычной защите, но человек, стоявший над ним, был не отцом. — Извините, — объяснился, склонив голову, лакей, которого Илья видел мельком, когда только въезжал в этот дом. — Там вас дожидается какой-то студент. Я сказал, что вы спите, но он говорит, дело неотложное. Он сказал… Илья дальше не слушал: не чувствуя холода и рамок приличий, босой, он слетел, как был, босой и не переодетый из домашнего, по лестнице вниз, не проснувшись еще даже толком и не поняв сам, куда так спешит — и ворвался в гостиную, как врывался в родительскую комнату, будучи ребенком. Петр тут же поднялся — и замер: видно, Илья таким своим расхлестанным появлением поразил его ужасно. Он стоял у окна, бледный, осунувшийся, в своем поношенном, но чистом пальто, и вид у него был такой, будто он не спал всю ночь — или спал, но плохо, урывками, и теперь силы оставляли его. Преодолевая первое изумление, Петр тряхнул головой, потом, кажется, хотел улыбнуться, но вместо этого только неловко шатнулся и провел рукой по лицу, отбрасывая с него длинные волосы: — Илья Романович, вы… — начал он, и голос его прервался. — Вы спите? Я не хотел… я думал, вы уже встали. Час поздний, сегодня праздник, колокола, а вы просили приходить, — он нахмурился и снова провел рукой по лицу. Слова ему давались с заметной тяжестью, и Илья, шагнув к нему, в испуге подумал: «он ведь болен! Надо было и раньше заметить! Боже мой…» — Что случилось? — Илья подошел еще ближе, забыв, что он выглядит, наверное, так же странно, как этот больной, измученный человек. — И садитесь, не надо, садитесь же! Петр нахмурился, но Илья повторил свою просьбу, и он все же опустился в кресло. Лакей, зачем-то тоже спустившийся и стоявший в дверях, смотрел на них с недоумением, и Илья, спохватившись, махнул ему: — Идите! Ну, идите! Да, да, туда! Лакей исчез, и они остались вдвоем. Илья сел напротив Петра, но торопить не стал: тот явно собирался с силами, и жаль его было ужасно. Он и без того, бедный, ходил теперь куда-то, вместо того, чтобы лежать — и Илья, и без того проникшийся к нему чувством теплым и нежным, еще больше зауважал его за такое искренное желание помочь — и еще нежнее полюбил за его страдание. — Я был у Саши, — сказал Петр, и голос его звучал глухо, срывался. — Она… она поможет. Письмо… она написала письмо в Москву. Там есть люди, которые… которые занимаются такими делами. Они найдут Камилу, ту женщину. Саша говорит, они помогут теперь. — Что делать? Петр на этот вопрос сначала с усилием приоткрыл глаза, нахмурился, вглядываясь в лицо Ильи, смотрел так, что под его взглядом было невозможно находиться. — Вы о чем? Илья выдохнул судорожно: вот оно что! Опять ему не хватало языка чтобы выразить то, что кипело в душе, опять не выходило собрать слова. — Я, — Илья собрался и постарался говорить ясно, чтобы не мучить еще более Петра, — спрашиваю вопрос. Что мы делать потом, — и добавил, поборов языковую путаницу, — будем? И замер, надеясь, что Петр понимает его. На лице Петра, правда, на миг проступило смущение, но он, преодолев его, кивнул, кажется — да, да! — к огромной радости Ильи, поняв его. Тут же он Илью и оборвал: — Пока — ничего. Будем ждать, что Саша скажет. А до того — опасно, можем даже помешать. Знаешь, девушки наши не любят, когда мужчины… Петр не заговорил: закашлялся, голос у него сел и он вдруг вскочил, прижав руки к груди, как только приступ миновал и Илья хотел уже было бежать и просить воды. — Куда вы? — Мне пора теперь, — Петр покачал головой, — прощайте, я приду еще. — Куда? — Илья встал, чувствуя, как холодный пол обжигает ступни, но не замечая этого. — Вы не можете идти. Вы больны. Я позову доктора, здесь есть… — Не надо. Я сам. Мне нужно домой. — Тогда я провожу, — поспешно ответил ему Илья, сам не отдавая себе отчета в своих словах. — Я найду… извозчика. Вы не дойдете сами! — Дойду, — упрямо повторил Петр, хотя видно было, что он едва держится на ногах, — и мне вам ждать еще. Вы не одеты. — Так подождите! Пожалуйста, — Илья ухватил его за руку и, собирая все свои силы, всю возможность говорить по-русски убедительно, произнёс, — Я вас прошу. Там, знаете, зима. Холод! Умрете, что тогда? Что с ней будет? Если с ней, то и я умру. Все умрем! Илья понимал, понимал прекрасно, что говорит страшную глупость, что несет ахинею — излюбленное отцовское русское слово — но ему важно было удержать Петра. Он смотрел на Илью с удивленным непониманием, и казался даже растерянным, от чего его бледное, тонкое лицо, где все черты были оттенены темными тенями болезни, вдруг теряло свою решительность и становилось нежней. Наконец Петр усмехнулся и отступив и отняв у него свою руку, сел, сдаваясь — и не сказал ничего. Приняв это за согласие, Илья точно так же не сказав ничего метнулся наверх, скоро оделся — все это вышло у него само собой, он и не думал ни о чем в этот момент. Вновь он бегом спустился вниз, на ходу накидывая сюртук — у него мелькнула тревожная мысль, что Петр, может, ушел, сбежал без него — но нет, может, смирился он или не доставало ему сил, но он дождался Илью в том же положении, в котором Илья его оставил, только глаза его теперь были закрыты. Испугавшись, что это может быть обморок, Илья подлетел к нему, приложил руку к щеке его: жар был силен. Нет, куда еще ехать! Убьется, и что тогда? Но тут Петр раскрыл светлые свои глаза, заставив Илью отпрянуть, и с вернувшейся будто твердостью сказал: — Идти нужно. Поднялся и первым вышел в переднюю. Извозчика — такие назывались, Илья уже запомнил, «лихачами» — найти было легко, людей было много, но Илья не торговался и, кажется, сильно переплачивал, но он и без того не знал, правильно поступает, не пытаясь удержать Петра. С другой стороны, он не был похож на человека, которого можно было бы удержать хоть даже и силою. Лошадь тронулась, и сани, скрипя по снегу, покатили по заснеженным улицам. Петр сидел, закрыв глаза, и был бледен страшно. Илья думал теперь о том, что он мог и раньше заметить, подумать, что Петр нездоров, и, может быть, помочь ему, самому сходить к той самой Саше, может быть, дать денег ему или… или настоять, помочь — преступным казалось, что он, так надеясь на Петра, позволил ему дойти до такого состояния. Господи, как стыдно это было все, как мучительно и нехорошо! А город вокруг был веселый и шумный. Илье припомнились странные вчерашние слова Петра о том, что сегодня, в Крещение, вода становится святой и о том, что в такой день можно жить начать сызнова. Может быть, так оно было и наверное теперь? Илья снял перчатку, поднял руку и снег начал таять на его бледной ладони. «Вот она, вода, — подумалось ему в тот момент, — так что же? И моя жизнь теперь иной будет?» Ему хотелось спросить об этом Петра, но он не решился его беспокоить. Сани остановились у дома, где Илье уже приходилось раз бывать — и ему вновь стало стыдно за тот дом, откуда они только что уехали. Илья расплатился, помог Петру выйти. Петр шагнул к подъезду, но ноги не слушались, и Илья, подхватив его под руку, повел его к двери. — Нет, нет, не надо, — попытался возразить Петр, но Илья его ослушался — видно было, что несчастный уж не владеет собой. Видно, от мороза ему стало еще хуже, и сердце у Ильи зашлось от тревоги и за него теперь: так много светлых и трепетных чувств у него уже было к этому человеку. Они вошли в переднюю, и тут же Петр, так державшийся до этого, видно от тепла и духоты, остановился и привалился к стене. — Все, — сказал он, тяжело дыша. — Спасибо. Дальше я сам. — Я провожу, — упрямо повторил Илья. — Вы не дойдете. Петр поглядел на него — и не сопротивлялся больше, позволил поддержать себя под локоть и провести по скрипучей, темной лестнице вверх, и снова пахло керосином, и пахло непонятно откуда взявшимся йодоформом — все было, как прежде, но теперь дело было совсем иным. Идти Петру, кажется, было тяжело, и он все больше опирался на локоть Ильи. На середине пути Петр совсем остановился, вскинул вдруг голову, будто к чему-то прислушиваясь; Илье показалось сначала, что ему сделалось дурно, но потом он и сам услышал шаги, а через несколько секунд и увидел тонкую фигуру молодого человека, быстро спускающегося вниз. Было темно, но молодой человек, кажется, узнал Петра, и Петр узнал его. Неизвестный остановился, и, спустя вечностью показавшиеся несколько мгновений, вдруг сказал тихо и со сдержанным, но мягким и проникновенным чувством: — Петя? Петр вздрогнул, и Илья почувствовал, как напряглось его тело, как пальцы вцепились в его руку. Он хотел что-то сказать, но не успел — молодой человек шагнул ближе, и теперь стало виднее его лицо. Илья узнал его, узнал по одним только чертам его, хотя не смог вспомнить его имени. Это был тот юноша-врач, которого он видел у Лизы множество раз. — Я провожал его, — сказал Илья, не зная, зачем это говорит. — Он болен. Я помог дойти. — Вижу, вижу, что болен, — все с тем же чувством, тех же тихим голосом произнес он, и, протянув руку, вдруг коснулся плеча Петра, — ну, и спасибо вам. Теперь я им займусь. — Да, спасибо, — эхом повторил Петр, и, словно забыв про Илью совершенно, легко шагнул вперед, поддаваясь другим рукам. — Я приду к вам, приду… завтра. Или… когда скажут, тогда и приду, я… — Все после, после, — знакомый незнакомец перебил его, но перебил мягко, привлек к себе — и Петр, как заколдованный, покорился ему. Они ушли. Илья стоял на лестнице, смотрел, как они поднимаются, двое, почти одинаковые в полутьме. Петр, до этого казавшийся оплотом внутренней, невероятной силой, вдруг растерял это все и был тонок и хрупок, и воля его будто тоже была околдована этим явившимся вдруг человеком... Наверху хлопнула дверь. Илья остался на темной лестнице один.