Ante Lucem

      

Любим тобою я - так что мне грозы?

Разлука долгая - лишь краткий миг,

Я головой в печали не поник:

С любовью - что запреты? что угрозы?

М. Кузьмин

      Вечер тянулся как будто нарочно и назло долго. Марк сидел в комнате, которая была тут за кабинет, забравшись с ногами в глубокое кресло у огня и, приложив весь свой актерский талант, по-видимому, все же у него бывший, изображал увлеченность какой-то французской гадостью в стиле Поля де Кока. Ужасно и который день подряд болела голова, было неспокойно и сидеть здесь не было никаких сил. Нужно было ехать к Лизе, но пока что ехать было нельзя — Костя никак не уходил, хотя к семи ему нужно было по каким-то страшно важным китайским делам, да и от Жени, которому была еще днем послана записка, не было никакого ответа. Теперь к нему побежала Катя, но и Катя пока не воротилась.              «Что же он не едет?» — встревоженно думал Марк, бездумно водя пальцем по французской странице и поглядывая искоса на перебирающего какие-то бумаги Костю. Костя был не стар еще, ему не было и сорока, он был даже почти хорош собой, особенно если глядеть вот так, сбоку, и даже чем-то в профиль напоминал Женю. Но у Жени была ямочка на подбородке, Женя был на шестнадцать лет моложе Кости и еще Женя, Женечка — он был очень славным и добрым человеком. И именно поэтому Марк так ждал его ответа и так надеялся на него.              Минутная стрелка уже дошла до половины шестого, а Костя все еще не думал пока собираться. «Спросить у него, может? — Марк перевернул страницу, так и не поняв, о чем говорилось на предыдущей. — Нет, он еще рассердится. Нет, ведь ему же пора уже ехать! А если с ней что случится? — Марк уже который раз за вечер вспомнил о Камиле, и заволновался еще сильнее. — Или снова она попробует руки на себя наложить?»              Испугавшись последней мысли, Марк прикрыл глаза. Пальцы его, державшие книгу, задрожали сильнее обычного, хотя дрожь эта почти никогда не проходила теперь. За Камилу было страшно, ужасно страшно, за нее болело сердце и Марк чувствовал, чувствовал необъяснимо, что не должен был уезжать вчера. Ему должно было быть все равно и на Костю, и даже на Женю — они не успели толком поговорить, но это было и не нужно.              Марк не знал, что случилось теперь, но Марк знал — о, как хорошо он знал! — непереносимое, тошнотворное чувство, от которого внутри что-то переламывалось с тем звуком и с той болью, с какими ломаются кости.              Быстрым движением Марк откинул волосы с лица. Вздохнул, опустил глаза в книгу, но мысли его были далеки и сюжет, где какая-то девица, упавшая с лодки, уже добрых четверть часа не тонула, а слушала от спасающего ее рантье объяснения в любви, казался особенно мерзостным. Думал же он совершенно о другом.              «Говорили, что ее хотят в «Аквариум», но если так, то ей надо будет возвращаться в Москву… Нет, этого допустить нельзя. Нужно… Только вот голова, ужасно болит голова… Надо попросить Женю… чтобы вернулось соображение какое-то. Если впрыснуть пять, то это будет еще ничего, это, кажется, нормально. Только Женю просить не хочется, он от этого расстраивается. Господи, — Марк снова посмотрел в сторону, — господи, да что же он все сидит?»              Не выдержав этого мучения, Марк поднялся, подошел к Косте со спины, и, зная, что это отвлечет его, обвил его руками и щекой прижался к его голове, надеясь, что отвлекшись он вспомнит про время и уедет скорей. Но Костя даже не сразу оторвался от бумаг, не сразу будто почувствовал касания к тонкой ткани сорочки на груди.              — Ну, что ты? — он перехватил руку Марка только тогда, когда он, не зная уже, как иначе привлечь его внимание, вытянул из ворота булавку с блестящей каплей на конце, балуясь. — Делать тебе нечего, что ли?              — Нечего, Костя, — преувеличенно вздохнул Марк, — ты меня здесь в четырех стенах держишь, сам на меня не смотришь… еще и уедешь. Уедешь, да?              — Уеду, — рассеянно ответил Костя. — Дела, дела, кавардак в последнее время ужасный…              Он отложил очередные бумаги, взял булавку из пальцев Марка и, осторожно отведя руки его, вернул булавку на место.              — Ты сегодня весь день занят, — сказал Марк, стараясь, чтобы голос звучал капризно, по-детски, как он умел, когда нужно было что-то выпросить. — Я даже завтракал один.              — Ты мог позавтракать со мной, — Костя оставил широкую роспись на какой-то бумаге, — если бы встал раньше.              — Я плохо спал.              — Да? Я не заметил, — Костя повернулся, наконец. Внимательным, придирчивым взглядом всмотрелся в глаза Марку. — Это у тебя от твоих глупостей, которыми ты ум себе забиваешь. Опять, наверное, голова болела?              Марк отвел глаза, а Костя взял его руки в свои, горячие и крепкие.              — Она и теперь болит. — И добавил, рискуя сделать неверный и слишком рискованный ход. — Можешь ты хоть сам не ехать никуда, если меня не пускаешь?              Руки Кости чуть крепче сжали его ладони. Сильные у него были руки, от того, наверное, что он был не дворянином и даже в осанке его читалась эта сила, с которой Марк уже был слишком знаком.              — Посмотри на меня, — требовательно и негромко проговорил Костя, — ну же, что ты? Вот, я глаза видеть хочу твои. Сегодня никак не могу быть с тобой и вернусь поздно, но ты прости меня, время теперь тяжелое, рабочие что ни день, то бастуют, пойми меня. Я и без того за тобой, как привязанный, — Костя поднял руку, и Марк, не дрогнув, позволил ему коснуться своей щеки, — ни за кем так не бегают, как я за тобой.              Марк, поймав его спокойный взгляд, снова отвел глаза почти в страхе: испугался, что сдаст, не сможет блефовать дальше, потому что станет стыдно перед Костей. Если сравнивать, если думать о том, как живется другим, каково Камиле… Марку не на что было жаловаться, и Костя не заслуживал того, чтобы быть обманутым.              — Ну, рабочие, подумаешь, рабочие? У тебя только и разговоров, что о них. — Марк обиженно скривился. — Может, я один тогда выйду? Я могу к Лизе, она ждала…              Костя потянул его к себе еще ближе за запястье, ухватив почти что больно, после поцеловал в руку.              — Завтра, хочешь? Завтра я вернусь — и поедем, думаю, ничего, что Крещение, у них все сплошь декаденты, да и Лиза не богомолка. Только ты обещай, что не убежишь, — тут он повторил поцелуй и прибавил мягко, — ты ведь знаешь, почему так. У тебя и без того нервы расшатаны, а там еще и будет эта девчонка, говорят, с ней опять был какой-то скандал... Не нужно этого, лишнее. Так что будь умницей, потерпи до завтра, хорошо?              — Хорошо, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты прав, конечно.              А сам про себя решил, что как только Костя уйдет, он все равно, все равно соберется и тут же убежит. Сговорится как-нибудь с Катей – и убежит. Если узнает про Лизу, то ничего, посердится и перестанет. Главное, чтобы про Женю не узнал…              — Ну, что ты, — рука Кости скользнула вниз, по бедру Марка, — что ты, не обижайся же ты на меня. Тем более, ты вчера мог нагуляться, пока меня не было, а ты сам вчера никуда не ходил.              Марк рассмеялся, вывернулся, снова оказался за спиной у Кости и, наклонившись, прошептал ему на ухо почти заигрывая:              — Скучно, Костя, скучно, и ты скучный.              «Хорошо, если действительно верит, что я никуда не ходил, — подумал, — дома бы наверянка узнал, а тут, может, у чужих и не станет спрашивать».              Костя вновь обернулся, посмотрел на него с усмешкой, в которой было что-то усталое и вместе с тем снисходительное.              — Скучно ему, — покачал он головой. — А что ж тебе было б весело?              Марк ускользнул от него, вспорхнул на подоконник, подпер голову кулаками и прикинулся задумавшимся. Потом протянул, прищурившись — глаза, по его расчету, должны были от этого хитро блеснуть в слабом свете:              — Если мыслить обыкновенно, то к Лизе поехать, только и всего, — тут он сделал глубокую паузу и, переведя глаза на люстру, продолжил, едва заметно переменив тон, — а вот если широко… Если мыслить широко, то мне бы хотелось в театре тебя самого заставить играть. Хоть бы даже и в домашнем! А что? Это бывает даже очень мило.              — В театре, значит? — Костя подошел, остановился рядом, все еще улыбаясь. — И что же ты прикажешь, чтобы я играл?              Марк вгляделся в его лицо, проглотил — надо сказать, с большим трудом! — и Паратова, и Отелло, и даже Сганареля. И ляпнул поэтому что попало:              — Хлестакова, например. А что? Мне кажется, тебе бы пошло, и было бы неожиданное решение, — а ляпнув вскочил, и, не дав Косте опомниться, вдруг принялся быстро и неразборчиво целовать все его лицо, приговаривая, что это было бы очень весело и очень славно.              Костя от такой перемены опешил сначала, а после рассмеялся и, поймав лицо Марка в свои руки и почти ласковым движением отведя прядь кудрявых волос с его лица, сказал повеселевшим голосом:              — Не дури, не дури, — сам поцеловал его горьковатыми от табака губами, — не выйдет из меня Хлестакова. Ну, все, хватит. Хватит, — на этот раз Костя поцеловал его в лоб, и Марк почему-то подумал, что так целуют покойников и больных детей, — хватит. Дела делать пора.              Марк хотел возразить, но Костя уже отстранился, и вернулся к столу, но не сел, а начал, кажется — ну, слава богу! — собираться, поднял портфель, стал укладывать какие-то бумаги. Марк встал, сложив руки на высокую спинку кресла, и молча принялся за ним наблюдать.              — Театр… Придумаешь иногда, и вот что с тобой делать? Играть я не умею, — сказал Костя немного помолчав и так, будто Марк ему предлагал роль не шутя. — И ты это знаешь. А зря, зря, оно, может, и сподручнее было бы. Ну да ладно, тебе только об этом думать не хватало. Да и мне собираться надо.              Марк не ответил, только улыбнулся, и улыбка эта вышла сама собой — не та, которой он умел брать, не та, что обещала что-то или просила, но улыбка неожиданно искренная, от облегчения: вот ведь, Костя сейчас, наконец, уйдет, и можно будет вздохнуть, и заняться делом, и уехать, уехать из душного номера туда, где он был нужнее... Костя взглянул на него мельком, покачал головой, и Марк отчего-то испугался, что он прочитал эту улыбку, понял, что она значит — и сам чуть не рассмеялся своему странному испугу.              Костя собирался теперь, и был, кажется, такой же, как всегда, а значит, и бояться было нечего. За себя вообще не стоило ему бояться: теперь это казалось особенно низким; только на минуту актерства ушедшие тревожные мысли вернулись с новой силой, и Марк, вглядываясь в тени комнаты, вздрагивал внутренне от каждой из них. А если отравилась? Или больна? А что, если за вчерашним стоит еще кто-то или что-то? Если Марку не все известно? Нет, не надо было уезжать вчера. И Женю бы увидеть, да, увидеть бы Женю — он ведь тоже вчера сам не свой был.              Вновь вернулась головная боль, на миг, казалось, отступившая, и Марк вернулся в кресло, но за книгу больше не брался и только ждал, напряженный, когда Костя уйдет, всем видом своим при том показывая, что он об уходе Кости, напротив, печалится…              Тут вдруг в дверь постучали и, не дожидаясь ответа, быстро влетела раскрасневшаяся еще с мороза Катя (Марк сразу же весь натянулся в струну, но вида не подал), и сразу, с порога, осадила Костю быстрым и несколько сумасбродным своим разговором:              — Константин Кириллович, вы извините, Бога ради, на Невском такая толпа, Константин Кириллович, просто не протолкнуться, — затараторила она, оставив на столе какой-то сверток и поправляя теперь растрепавшуюся прическу у зеркала. — Говорят, опять студенты собираются, так еще праздник, и городовые на лошадях, и… Ах, да! Я купила те печенья, какие вы любите, в той кондитерской, что у Казанского. Еле достала, представьте, очередь была! И еще…              — Хватит, хватит, — остановил ее Костя, покачав головой на ее трескотню, к которой относился с той же примерно снисходительностью, что и к выходкам Марка. — Говоришь, толпа? Значит, и на Морской, небось, не продохнуть? Ну, ничего, прорвемся.              Он взял портфель, надел шинель, подошел к Марку. Тот поднялся с кресла — сердце у него зашлось, и он надеялся только, что это не было слишком ощутимо.              — Не скучай, — сказал Костя, наклоняясь к нему. — Завтра, если хочешь, поедем к Лизе. А сегодня… сегодня ложись пораньше, вижу, у тебя глаза совсем больные.              Марк кивнул, ответил что-то, сам своих слов не разбирая, позволил поцеловать себя, почувствовал на губах привычный табачный привкус, улыбнулся почти робко и попросил, кажется, Костю вернуться все же пораньше; Костя же, уже стоя в дверях, задержался на секунду, будто хотел сказать что-то еще, но только вздохнул и, кивнув Кате, вышел.              Дверь закрылась. Марк подождал, пока затихнут шаги и пройдет достаточно времени — и тут же, сбросив с себя притворное спокойствие, бросился к Кате.              — Ну что? Что он сказал?              — Сказал, будет и будет к девяти часам, — все же шепотом ответила Катя, — он собирался куда-то, кажется. Еще спросил, точно ли ты здесь хочешь? Этот, — Катя качнула головой в сторону дверь, за которой скрылся недавно Костя, — ведь спрашивать может, и если узнает...              — Не узнает, — быстро перебил ее Марк, — а если и узнает, я ему сказал, что голова болит.              Катя склонила светлую голову, задумалась — с ней Марка связывала искренняя дружба, и как к другу он теперь к ней обращался, зная, что Катя с самого начала считала связь с Женей опасной. Понимала, наверное, что она не похожа на обычные интрижки, на которые Костя мог бы легко закрыть глаза.              Наконец, она спросила:              — Может, лучше будет, если ты все же поедешь? Мы ведь так с тобой и думали: если ты уедешь, он ведь легко перебесится. А вот если Женю сюда…              Марк и сам вспомнил, что думал об этом и что с Катей они про то говорили накануне, тем более он все равно собирался ехать к Лизе. Голова у него шла кругом, и, потерев остро ноющий висок, постарался сообразить, как теперь лучше будет ему поступить.              — Тогда давай так поступим… Тогда давай так. Можно я попрошу тебя, пожалуйста, еще раз к нему сходить и передать, чтобы ждал меня? И еще, я к Лизе поеду, как только можно будет, может быть, ему там будет удобно? Знаешь, я боюсь, как бы там после вчерашнего не случилось чего.              Катя только кивнула понимающе:              — А если его дома не будет? Он ведь собирался уходить, когда я была.              — Записку оставь ему, — Марк вытащил у Кости химический карандаш, взял какую-то чистую бумажку, быстро написал, что было нужно и протянул Кате, чувствуя укол острой вины. — Я теперь пока боюсь сам, нужно подождать, вдруг вернется, — объяснился, извиняясь, потому что он и просил Катю, как друга, и не умел относиться по-барски, — ты не сердишься? Ты прости, что гоняю сегодня. Это ведь, — он запнулся, вдруг засомневавшись, что правильно все помнит, — святки, да? А я к тебе с этой дрянью…              Катя вздохнула, взяла записку, сунула ее в карман платья и тоже, протянув руку, отвела прядь с его лба, осторожно и совсем не так, как это делал Костя. Сказала, улыбнувшись грустно:              — Смешной ты человек, Марк, все-таки, и очень, очень странный, — помолчала немного и добавила, — поеду, передам. Спросить у него что от головы твоей?              — А очень видно, что с ней нехорошо? — Марк отвел взгляд, смутившись. — Не нужно.              — Видно, видно. Ты дождись меня, а потом поедешь, я спрошу все же, может, тогда полегче станет. И иди, полежи теперь. Ну, давай же, — мягко подтолкнула она его в плечо, — ты ночь эту не спал. А если к Лизе ехать, то не просто ведь так, там, может, помочь, подсобить чем придется, а ты не в соображении. Давай-давай, — тут Катя мягко подтолкнула его к софе, — хоть здесь. Я приду, разбужу.              Тут Марк, не выдержав, чуть не расплакался и был готов целовать милой, доброй Кате руки от нежности и благодарности, потому что в шумящей голове его любое чувство вдруг делалось острее и больше в сто раз. Он сжал ее руку, думал правда целовать, и правда заплакал, но Катя ему этого не позволила и плакать тоже запретила, а заставила все же лечь.              — Я вернусь скоро, — тихо сказала она на прощание, гася свет, — и не беспокойся о лишнем.              Марк, оставшись один, думал, что не время, и тревожился от промедления, и от того, что все было смешано и непонятно. От догорающего камина расползались по стенам странные, неясные тени, будто выросшие из символистского бреда, и вместе с душевной болью расползались у него внутри и мысли о том, что он был, в сущности, бесполезен. Потому что он рвался к Камиле и думал со вчерашнего дня большею частью только о ней, о том, что нужно съездить к ней, помочь — но чем он мог ей помочь? Где он мог бы укрыть ее, если, он знал, и у Лизы она не была в безопасности, а собственного угла у него не было. Была театральная квартира в Москве, но, черт возьми, — разве мог он даже думать о том, что в ней могло быть что-то тайное? Просить Женю? Кроме Жени, и, может быть, Кати, у него ведь никого, в сущности, не было, кому он мог бы довериться. Но Катя тоже была человек подневольный, а Женя был мужчина, и он знал, что Камила никогда ему не доверится, потому что даже его она не боялась только от того, что не считала его мужчиной вовсе…              Мучимый этой тревогой, он забылся кратким сном, и пришел в себя от того, что Катя, какая-то странно-взволнованная, будила его.              — Проснись, проснись, — Катя снова потрясла его за плечо, и, видя, что он очнулся, торопливо заговорила и руки ее тряслись, — я его не застала, но встретила у него двух господ, очень странных, но они по поводу Камилы и как раз хотели тебя видеть. Они ждут теперь, я сказала, что сюда им нельзя, но один такой страшный, слушать ничего не хотел, я не хотела вести их сюда, но он такой страшный, я боюсь его, прости, прости меня, пожалуйста. Мне показалось, — Катя испуганно оглянулась на дверь, — у него глаза такие безумные, я подумала, он убьет меня, точно убьет!              — Что? — Марк сел, чувствуя еще, что в голове его мутится. — Какие люди? Где? Кто убьет?              — В гостиной, — Катя кивнула в сторону двери. — Я не знала, что делать. Я думала, они будут ждать на улице, а они… они вошли Тот, который страшный, он, кажется, студент, он все молчит, только смотрит, и у него глаза… такие, что я…              — Тише, — Марк схватил ее за руку, чувствуя, как она дрожит. — Тише. Я сейчас сам пойду.              — А если узнают? — Катя вцепилась в его рукав. — Господи, я и его боюсь, а больше я боюсь Константина, он если узнает, то…              — Поздно уже, если что, правду скажем, что приходили какие-то сумасшедшие, — Марк говорил, а сам уже шел к двери, чувствуя, как ноги не слушаются, как голова кружится, как стены плывут перед глазами.              В гостиной горел только один светильник, и в его слабом свете он увидел их сразу.              Один стоял у окна, отвернувшись. Пальто на нем было поношенное, не по погоде, и в этой худой, напряженной фигуре было что-то знакомое, что-то, отчего у Марка сжалось сердце. Он сделал шаг, и тот обернулся.              Марк узнал его сразу.              — Вы?!.. — воскликнул он, не удержавшись, и отшатнулся.              Петр, которого он знал плохо и мельком, и правда был страшен в этот момент, бледен, глаза его были запавшие и больные, лихорадочные, и спутанные волосы висели у лица его. Он ничего не сказал, только склонил голову, будто ожидая от него чего-то.              С трудом совладав с собой, Марк спросил, надеясь, что голос и вправду не дрожит:              — Что вам от меня нужно?              — Не от вас, — голос у него был севший и нездоровый, и почему-то Марку, все еще напуганному его присутствием здесь, стало жаль его, — вы знаете, что случилось с Катериной… извините, я не уверен, что помню верно, с той танцовщицей, и где она теперь?              — У Лизы? Она должна быть у Лизы. Вы ведь о том, что вчера было? — Марк почувствовал, что ноги его слабеют.              Петр покачал головой и убрал волосы, видно, давно не мытые, от лица.              — Нет. Ее увезли. Утром. Какая-то женщина назвалась матерью и увезла. Все были тогда в Петергофе, осталась одна Софья Андреевна, и она только потом подумала, что это не могла быть мать ее. Простите, что пришлось войти к вам так, — он вновь поправил волосы длинными, бледными пальцами, — но мы не вспомнили никого другого, к кому можно было бы обратиться.              У Марка сердце замерло. Нет, нет, если то была она, то Камилы уже не было теперь в Петербурге, нет, нет – да быть не может! Уже не владея голосом, Марк, ухватившись за последнюю соломинку, за надежду, что это может быть обман, спросил, ухватившись за спинку стула:              — А почему… почему Вы?...              — Мне страшно за судьбу этой девушки, — раздался вдруг другой, тоже смутно-знакомый голос с характерно-неправильным выговором, — очень страшно. Это плохой поступок — не помочь.              Марк перевел взгляд, чуть вздрогнув — и узнал его. Тот самый иностранец, которого где-то разыскала Лиза и которого все давно считали помешанным, но мирным, стоял теперь рядом с Петром, бледный, взволнованный, растерянный, как ребенок. От его присутствия стало легче немного: Марк чувствовал в нем незлую, сочувствующую душу и мог поверить, что… Нет!              Нет, если так, то значило, что…              — Я Илья, — сказал он, делая шаг вперед. — Я был на мосту. Вчера. Мы с Петром хотим найти ее. А Елизавета Сергеевна уехали в Петергоф, и никто не знает, когда вернется. Я пошел к нему, а потом мы вспомнили вас — вот и все. Может, вы знаете?..              Марк медленно опустился на стул. Рассказ внезапных посетителей был сумбурный, но ему все стало ясно предельно. Он закрыл лицо руками, сделал несколько вдохов, собираясь с силами.              — Я знаю, с кем она и где может быть, но, — Марк тяжело вздрогнул, — я не знаю, что делать. И вы, наверное, тоже. Я же весь день этого боялся, знал что так будет, надо было ехать к ней, надо было…              Голова кружилась. Нет, ну как же так? И ведь можно было этого ожидать. Можно было ожидать… но что он мог сделать?              — Объясните, что знаете, — раздался страшный, требовательный голос Петра.              Марк хорошо знал такие голоса, а потому, не вполне понимая, что делает, заговорил тихо:              — Вы знаете, ее в обществе зовут Катериной, а она никакая не Катерина, это выдуманное имя, — Марк тут неровно усмехнулся, — ну и меня при рождении иначе звали. Она тоже инородка, из татарской, кажется, семьи, бедной ужасно. Но вы если видели, как она танцует… знаете, есть такие дарования, которые случаются раз в сотню лет и случаются там, где этого совсем не ждешь. Это не для балета даже талант, такая самобытная, удивительная энергия, нерв особенный. И вот она — из таких. Только я ведь сказал, что талант не выбирает, кому достаться, и когда ты бедная девочка из инородок, то грош тебе цена, будь ты хоть трижды богом поцелованная. — тут Марк запнулся, провел рукой по лицу, вновь увидел замелькавшие жуткие тени от лампы. — А еще есть люди, которые знают, как вот такие таланты вылавливать и что… что с ними делать. И вот та женщина, которая ее забрала, а я не сомневаюсь ни минуты, что это была она, — из таких. Она придумала отличную для Камилы работу в «Аквариуме», — говорить стало совсем тяжело, и Марк понадеялся на понимание, на то, что не придется ему ничего объяснять, — а она после всего, что с ней было, страшно боится мужчин. Так что она сбежала, не сбежала даже, а уехала, сказала, что на время, что попробоваться в театр… Не отпустили, видимо. Надо было не в Петербург, за границу, я говорил, но… Не знаю, я не знаю, что теперь делать, я готов сам сейчас ехать в Москву, но не знаю, не знаю.              Стало страшно и тихо. «Зря, зря я им открылся, — запоздало и испуганно подумал Марк, — зря. Что будет теперь? Почему я сказал все это? Таких ведь презирают, нет, нет не нужно было… Что же делать, что же…»              — Значит, если мы ей хотим помочь, лучше искать другую женщину? Чтобы ей было легче? — раздался голос Петра.              Марк вздрогнул и поднял на него глаза, и бледное, исхудалое лицо его, тускло освещенное лампой, показалось в тот миг удивительным и до того непреклонно-твердым, что у Марка, который и боялся, и жалел его, и не знал совсем, что это за люди, каковы они, — у Марка слабо и болезненно закололо едва ощутимой надеждой.