Ante Lucem

      

Горячешный сон волновал

Обманом вторых очертаний,

Но чем я глядел неустанней.

Тем ярче себя ж узнавал.

И. Анненский

             Илья привык к совершенно иной жизни. Он привык, во-первых, никогда в себе не сомневаться, во-вторых, производить сильное впечатление в обществе и, в конце концов, быть человеком счастливым. Наследник огромного состояния, он никогда и ни о чем всерьез не задумывался, смеялся открыто, сорил деньгами и даже собирался жениться на юной красавице Иззи. Не от большой любви, конечно, Илья вообще склонен был себя подозревать в склонности к содомскому греху, но скорее потому, что жениться ему ничего не мешало. Она была миленькой, он был приличный человек, так отчего бы не жениться? Так Илья рассуждал, так он и жил.              Илья большую часть своего времени проводил среди товарищей, на веселых попойках, где лилось рекой шампанское; он гулял, кутил, крепко спал, отлично обедал, танцевал с красивенькими девицами, ездил верхом, пугал певичек и палил по птицам из ружья. Так проходили его дни один за другим, сливающиеся в одну радостную, беспечную вереницу.              Отец был недоволен этим, вечно желал, чтобы Илья остепенился наконец, но ссоры их ни к чему не приводили, а лишить его денег отец не мог по причине простой до безобразия: отец любил его, несмотря на всю свою строгость, безумно.              Потому Илья и был уверен, что ничего не переменится и продолжится жизнь безалаберная и веселая, но тут вторглась глупая, совершенно неуместная и не вовремя не то уже случившаяся, не то только грядущая война в далекой непонятной России, родине его почтенных родителей, с которой у отца были какие-то серьезные торговые дела. Отец все же хотел, чтобы Илья в них что-то понимал и вникал в эту скучную работу, но Илья не понимал ничего и был крайне недоволен происходящим. Однако не имея возможности к неповиновению, он вынужден был поехать с отцом.              Больше всего Илья, всходя на корабельную палубу, надеялся, что ему в этой поездке не придется вникать в скучные бумаги, а удастся лишь поглазеть вдоволь на чудаковатую страну да развлечься по-новому. Он почитал начало большой книжки — он знал, пусть и не в совершенстве, русскую грамоту — и его крайне увлекло описание одного занятного анекдота. Там к местному полицейскому привязали медведя и спустили вниз по реке. Такого рода необычности, конечно, не могли Илью не привлечь, и он ожидал широкого и дикарского разгула.              Господи, никогда, никогда в своей недолгой, в общем-то, жизни Илья не заблуждался таким чудовищным образом! Никогда мир, его окружавший, не приводил его в такое отчаяние! Илья, вечно веселый и уверенный в блестящем своем будущем, за два месяца пребывания в Петербурге начал чувствовать, что превращается в издерганного, нервного, больного каким-то странным расстройством человека.              В Петербурге невозможно было спать, невозможно было есть — от всей местной еды Илью воротило — и даже пить было невозможно: друзей у него в этом гадком, угловатом городе не было, а пить одному — это разве дело? Отец вечно говорил про войну, пугающую Илью одним своим страшным, окровавленным названием, водил его на странные рауты, и после них Илья, человек такой живой и общительный, запирался надолго в отведенной ему комнате и сидел, поджав к груди неловко-длинные ноги. Илья привык к взрослому разгулу с шестнадцати лет, и с шестнадцати же лет он привык считать себя за взрослого, Илья не глядя попадал в десятку из револьвера и мог пить русскую водку не закусывая.              А еще Илья теперь чувствовал себя вновь маленьким мальчиком в коротеньких штанах, который выписывал корявые буквы по грифельной доске и приходил к маме плакаться из-за разодранной в уличном побоище коленки. И нестерпимо, нестерпимо хотелось к матери, к маленькой сестре, хотелось вернуться домой, вскочить на красавца-скакуна по кличке Раджа и забыть Петербург как страшный сон.              Илья по началу даже сам не мог сказать, что в этом городе приводило его в такое отчаяние, и он долго и одиноко скитался по его непонятным улицам. И с каждым днем все больше и больше ему начинало казаться, что изводит его сам город, что туман над ним отравлен хуже, чем туман над Лондоном, и что город этот мог убить его. Убить болезнью, тоской, убить руками выскочившего из-за угла пьяного, убить под копытами лошадей. Никогда Илья не боялся ничего, привык легко выхватывать револьвер и смеяться опасности в лицо. Но здесь, на неприветливой родине предков, Илья чувствовал, что в его душе не находится никаких сил.              От невесты приходили нежные письма, писала ему и мать, но отвечал им Илья сухо и скупо, потому что боялся, что любое искреннее выражение того, что мучает его, сведет его с ума окончательно и доведет дело если не действительно до смерти, но до нервного припадка – точно.              Спустя около двух недель после приезда в Россию, отец, видно почувствовав, что вскоре Илья зачахнет совершенно, повел, сговорившись с кем-то из своих деловых партнеров, его на какой-то вечер, где оказалось много молодежи. Там отец хлопнул его по плечу и сказал по-русски:              — Не стой же ты столбом, а ступай и развлекись, — и, прищурившись, добавил, — и приди, наконец, в человеческое состояние!              Дав такое наставление, отец отошел к каким-то господам в преклонных летах, а после и вовсе ушел с ними, кажется, в кабинет, оставив Илью стоять нелепым чучелом посреди душного вечера. Кто-то говорил, кто-то декламировал, в соседней комнате, кажется, играли в карты. Разговор шел по-русски, и Илье казалось, что голова его идет кругом: он ровным счетом ничего не понимал из того, что говорили люди вокруг, хотя прежде он был уверен, что владеет языком прекрасно.              Стараясь не натыкаться на людей, Илья отошел к стене и попытался изобразить из себя часть интерьера (в конце концов, он тоже был нелепый и вычурный, как все вокруг). Молодые люди и девушки, иногда кидавшие на него заинтересованные взгляды были непонятны ему; лица их, окрашенные каким-то общим, нехорошим выражением, словно проступающим из глубины, смущали его; разгул же, которого Илья даже ждал, теперь представлялся гадким и пугающим. Какой-то молодой человек смеялся и все хватал и хватал то за руки, то за талию тонкую светловолосую девушку. Девушка вздрагивала, но молчала. Другой тип в пенсне влез на стул и читал стихи с него, а двое офицеров смеялись над ним и что-то в него кидали…              Илья глядел на это и чувствовал себя дурно. Ему показалось вдруг, что сам он в чем-то запачкан, что руки его нечисты и что все его прошлое и все его надежды на веселую жизнь в России — все это это было грязным, пошлым и отчего-то очень обидным тому мальчику, который так горько мог плакать, уткнувшись в материнские колени. И теперь, когда он вновь был ближе к тому мальчику, чем к себе настоящему, теперь, когда он не был частью общей жизни, а барахтался за бортом ее, Илья вдруг с неожиданным для самого себя мучением ощутил, как все это дурно и гадко.              Хотелось уйти отсюда, выйти хоть на воздух, вдохнуть его, холодный и мерзкий, провести рукой по лицу, и, может, хоть так, но стереть с себя этот липнущий к нему туман.              Обернувшись уже к двери, Илья замер вдруг, пораженный.              Девушка, только что вошедшая, была тонкая, хрупкая, в слишком темном для такого юного существа платье, ужасно к ней не шедшем, нелепом и дорогом. Лицо у девушки было странное — не красивое в привычном для такого общества понимании, а какое-то другое, совсем нездешнее, какое раз Илья видел только у одной креолки. У девушки этой были большие темные глаза, высокие, словно бы китайские скулы, темные волосы, выбившиеся из небрежной, совершенно не светской прически. Она стояла у двери, оглядываясь растерянно, будто искала кого-то, и вдруг встретилась с ним взглядом.              Илья смотрел в глаза ее и не мог оторваться, хотя и знал, что это было неприлично. Он пугался взгляда ее, и как бы предчувствовал в нем какой-то глубокий и таинственный мрак. Этот взгляд глядел — точно задавал загадку. Илья и хотел бы отвернуться, но не мог. Она тоже смотрела на него, и в ее взгляде не было ни кокетства, ни вызова, только усталое удивление, будто она спрашивала: «Что ты здесь делаешь? И кто ты такой?»              — Она красавица, правда? — раздался вдруг за его плечом женский приятный голос.              Он вздрогнул, обернулся. Рядом стояла женщина — очень невысокая, расслабленная, но не развязная в каждом своем движении, в платье из темного шелка, с лицом, которое трудно было назвать красивым, но которое запоминалось сразу: острый подбородок, глубоко посаженные глаза, вьющиеся рыжеватые волосы, уложенные в замысловатую прическу. Она смотрела на него с легкой усмешкой, и Илья почувствовал, что его рассматривают, оценивают и, кажется, находят забавным.              — Я… я не знаю, — сказал он по-русски, чувствуя, как язык заплетается. — Она… она очень…              — Необычная, — закончила за него женщина. — Это правда. Ее зовут Камила, но это для сцены. Обыкновенно же она представляется русским именем, это так принято… Ну, вы про это еще узнаете. Она, знаете ли, танцовщица и презанятная, у нас здесь теперь таких много. Неспокойная страна наша порождает неспокойные таланты. Вы ведь здесь в первый раз?              — Да, — сказал Илья, все еще глядя на девушку, которая уже отвернулась и теперь говорила о чем-то с пожилой дамой в углу. — Да, я… мое имя Илья, — тут он припомнил как следует, и, заставив себя отвести взгляд, добавил, — Илья Романович, я…              — Знаю, – женщина слегка улыбнулась и протянула ему привычным жестом ручку, — мое имя Елизавета Сергеевна. Рада познакомиться. А вы, я слышала, скучаете в нашем городе?              Илья не знал, что ответить и только руками развел.              — Вы хотите с ней познакомиться? — спросила Елизавета Сергеевна, и в голосе ее слышалась насмешка, но не злая, а скорее любопытная. — Я могу представить. Только предупрежу: она очень застенчива, да и характер у нее непростой.              — Возможно ли?              — Конечно, — и Елизавета Сергеевна легко подхватила его под локоть, — пойдемте. Все равно Вас нужно теперь ввести в правильный круг, а иначе никак!              Илья, совершенно лишенный воли, повиновался, и с того момента жизнь его приняла совсем странный оборот. Он часто бывал у Елизаветы Сергеевны, по временам даже жил в ее доме, но не от того, что это приносило ему большую радость, но от того, что его как в болото затягивало этой жизнью. Он познакомился с той девушкой и вправду, и вправду сам не знал, каким именем звать ее. Она дичилась его, как, впрочем, и почти всех, кроме одного только юноши.              Вначале, когда он появился в первый раз, Илья принял было его за жениха этой маленькой восточной принцессы, и даже почти обрадовался этому. А потом Сонечка, неотступная спутница Елизаветы Сергеевны, мучительно краснея объяснила ему, что такие, как Камила и друг ее не женятся друг на друге, что близость их от общего греха, и что они люди из мира другого.              — Там, понимаете ли, — она нервно поправила тонкую перчатку свою, — законы иные. Если роль получить, место в театре… это ведь все просто так не дается. Оно даже и просто тяжко, а если ты из инородцев, то совсем, хоть пропадай. Хорошо, если повезет и заметит кто. Им вот повезло, хотя знаете, — она тут улыбнулась нервно, — это ведь тоже — как посудить. Но вы про это не думайте и говорить про это не смейте. Поняли вы меня?              Илья только кивнул на это, краснея и снова чувствуя, что грязь эта с души не смоется. Однако удивительно, но с тех пор он только нежнее полюбил восточную принцессу без имени, полюбил любовью не юноши к девушке, а какой-то тоскливой, далекой и почти братской. Илья полюбил ее, но они не говорили ни разу с глазу на глаз, хотя по временам даже жили в одном доме.              Надо признать, Илья в целом мало теперь с кем говорил. Положение его было нелепым: его всюду звали и все им интересовались с тех пор, как Елизавета Сергеевна взяла его на поруки, но интересовались как экзотическим и опасным зверьком. Подходить к нему опасались, речи его пугались, а юные подружки Сонечки и вовсе над ним смеялись.              Не зная, куда деваться от этого, Илья все сносил стойко и писал Иззи о том, как он здесь славно проводит время и как ждет с ней встречи, хотя ни первое, ни второе не было правдой. Отец же, казалось, вовсе о нем забыл и не беспокоился о том, где он проводит время: ему отчего-то казалось, что теперь Илья оказался в обществе правильном, куда лучшем чем то, где он проводил свою американскую жизнь.              Может быть, Господи, может быть, так оно и казалось со стороны, но на самом деле жизнь эта была страшная. По временам Илья просыпался в доме Елизаветы Сергеевны от того, что ему мерещился женский плач, вставал, прислушивался, долго ходил по комнате, не находя себе места и не доверяя своему слуху. Она была несчастна, эта девушка, о, как она была несчастна! Но Илья, Илья, привыкший к тому, что каждая проблема решалась легко, не находил ответа, как ему поступить. Он даже не мог предложить ей своей помощи, потому что не было у него здесь ни влияния, ни свободы. Деньги были, но что деньги? Одни только деньги, он чувствовал это, не могли помочь ее горю.              Илья предчувствовал свои внезапно обнажившимся в этом городе сердцем, что с ней однажды может случиться что-то дурное, ощущал это, знал почти, что ее травит и губит не только страшный человек, мыслей о котором Илья избегал, но и сам этот город, травивший даже когда-то полного жизнью Илью.              Потому в тот миг, когда Илья увидел ее, стоящую на мосту, он понял все сразу же. Только чудом успел он схватить ее за руку, когда она уже раскинула руки-крылья и качнулась вперед. Рядом с другой стороны подскочил кто-то еще.              Илья только после разглядел, что это был молодой человек едва ли сильно старше его самого, но в поношенном пальто и болезненно-бледный. Тоже страшно, дико измученный человек, но с ясными и пронзительными глазами. Видно почувствовав в нем и ясность эту, и эту измученность, Камила доверчиво прижалась к нему – и потому Илья сразу же, в тот же момент поверил ему и полюбил его.              Потом были слезы, слова, какие-то люди, знакомые и нет. Илья почти ничего не помнил, помнил только, что к Камиле его не пускали и что она, кажется, сама не хотела никого видеть, и Марк умолял ее пустить к себе врача… Илья метался по дому, пугая людей, и не знал, что делать ему. Он зачем-то выспросил у Елизаветы Сергеевны адрес того ясноглазого студента.              — Да зачем вам он сдался? — спросила она почти раздраженно, но адрес написала и написала, что зовут его Петром Олеговичем. Добавила еще, что он странный человек — и забыла про Илью совершенно.              Илья же и сам не знал, зачем он ему сдался, но верил от большой любви, что он все же исполнит слово свое и поможет. Он хотел в тот же вечер идти к нему, но в доме была страшная суматоха. Елизавета Сергеевна собиралась ехать к подруге в Петергоф, чтобы подготовить там все и «забрать своих девочек-пташек из этого балагана», Камила лежала у себя в полуобмороке, Сонечка рыдала и все заставляла Илью переставлять какие-то стулья из комнаты в комнату и носить из угла в угол какие-то чемоданы.              Поздним вечером, не выдержав, Илья ушел к отцу, но отца дома не застал и лег спать, но уснуть так и не смог. Всю ночь он метался, вставал, зажигал свечу, гасил вновь, и думал, что никогда, никогда прежде не случалось с ним ничего подобного и что он все отдал бы за то, чтобы не знать такой жизни.              Утром Илья пришел в хорошенький дом Елизаветы Сергеевны снова. И узнал, что Камила уехала. Что какая-то женщина, назвавшаяся матерью, забрала ее. Что Лиза уехала в Петергоф с Анной Станиславовной, и Сонечка осталась одна в доме, и не знала, как поступить, и поверила женщине, потому та назвала имя и знала все подробности, и потому что Камила уверила ее, что все в порядке. И только потом, когда они уехали, Сонечка вспомнила, что у Камилы мать была из татарских крестьянок и явиться светской дамой она никак не могла.              — И что же делать теперь? — в испуге спросил Илья, глядя на заплаканную Сонечку — и тотчас же сам нашел ответ. — Нет, нет, вы не слушайте! Неправда, не так, я знаю, что и куда. Я сделаю теперь!              — Постойте! — воскликнула Сонечка, но Илья уже выбежал в переднюю.              Если бы спросили его, он и сам бы не смог ответить, откуда в нем было столько уверенности и столько надежды на то, что Петр сможет помочь, но Илья, хоть и смущался внутренне, знал, знал наверняка, знанием, будто данным свыше, что должен теперь ехать к нему.              Дом, указанный Елизаветой Сергеевной, был серый и совсем не похожий на те дома, в который уже приходилось бывать Илье. Девица, вышедшая выплеснуть грязную воду из ведра, посмотрела на Илью удивленно и весело, когда он спросил ее о Петре, но куда иди указала, чему-то рассмеявшись за его спиной.              Илья толкнул тяжелую дверь и вошел в сени; пахло керосином и отчего-то йодоформом, было темно и душно. Лестница, с трудом найденная в потьмах, скрипела под ногами, ступени были выщерблены, шатались перила. Илья поднимался быстро, и ему казалось, будто скрип этот происходил от того, что ступени стыдились касаний дорогих его сапог. Было неловко и глупо, и Илья торопился – и ради Камилы, и чтобы не чувствовать этого унизительного стыда.              И потому в дверь он заколотился быстро и сильно, чувствуя, как нарастает в его сердце странная тревога, ужас и стыд, и от этого ужаса и стыда он вновь, кажется, наговорил глупостей, перемешав все русские слова и забыв, как говорить следует о женщинах, как о мужчинах, и испугался еще больше того, что Петр его прогонит. Но он не прогнал, а распахнул дверь и, силой почти заведя Илью в комнату, потребовал, глядя на него светлыми и серьезными глазами:              — Тише же, прошу вас, только не кричите так и говорите ясно, что приключилось.              Осознание собственной беспомощности, беспомощности, в первую очередь, языковой, оглушило Илью, и ноги у него ослабли. Он заоглядывался: комната была убогая и чистая, почти монашеская. Видно поняв его движение, Петр подвинул ему стул, сам же сел на расправленную кровать: он, видно, только проснулся, хотя и был уже вечер.              — Говорите же, — повторил Петр, не спуская с Ильи своего ледяного и пронзительного взгляда.              Тяжело выдохнув, Илья прикрыл глаза и, решив, что такой человек должен, почти обязан его понять, заговорил, старательно выговаривая слова и старательно же пытаясь складывать их в связные выражения:              — Вы простите меня, если я говорю не так. Мой родной язык — это не русский, это английский. Я из Американских штатов. Я там прожил всю жизнь. А мои родители русские. Поэтому я говорю, а меня все держат за сумасшедшего. Но я к вам пришел, потому что мне так… я так подумал. И я решил. Вы ведь честный и хороший человек. И она вам доверяет. Мне так показалось.              — И у нее что-то случилось? — осторожно спросил у него Петр, и Илье показалось, что что-то в его серьезном, сосредоточенном голосе смягчилось, но поднять на него глаза он не решился.              Вместо этого Илья кивнул, тяжело вздохнув, и изложил, стараясь ясно и коротко объяснять, все случившееся. Изредка он поглядывал на Петра, избегая его прямого взгляда. Петр же слушал молча и сосредоточенно, не перебивая. Только иногда, когда Илья особенно сильно сбивался, он делал едва заметное движение рукой, будто хотел остановить, но тут же опускал ее на колено и снова замирал. Лицо у него было усталое и болезненно-бледное, и Илья снова вспомнил от этого, как сильно полюбил его теперь, снова от этого сбился — и снова вынужден был собрать все свои силы, чтобы толково объяснить, что к чему.              Когда Илья кончил свой рассказ, Петр молча поднялся, прошелся по комнате и остановился у окна. Силуэт у него был тонкий, под простой его рубахой выступали лопатки, и Илья снова испытал страшный, неловкий стыд неприлично богатого человека перед тем, кто никогда, кажется, и не ел досыта, а теперь пришел к нему за помощью. Испугавшись этого, Илья вновь опустил глаза.              — В Петергоф теперь не попасть, поздно, — задумчиво произнес Петр, — но узнать, где она теперь нужно, это непременно. Есть у вас какие-нибудь знакомые здесь?              Илья опустил голову. Стыд жег его, заставляя наверняка краснеть, и он вдруг остро, до боли, почувствовал, как он здесь чужой, как беспомощен, как смешон и глуп, и как бесполезен теперь.              — Я… я никого здесь не знаю, — сказал он тихо. — Меня все сторонятся. Сначала потому, что я иностранец и говорю не так. А потом… потом потому, что я, наверное, теперь с головой проблема и все время делаю не то, что нужно. Я не знаю, к кому. Я не знал, к кому пойти, только вас. Вы единственный, кто… кто…              Он не договорил, зачем-то стянул с руки перчатку, сжал ее.              Петр молчал. Илья рискнул поднять глаза и увидел, что Петр смотрит на него не с насмешкой, не с жалостью, но с ясной и твердой серьезностью.              — Может быть, вы знаете, с кем она была дружна? Постарайтесь вспомнить, может быть, выйдет найти, разузнать наверняка и…              — Сонечка, — сказал Илья, некоторое время помолчав в попытках собрать свои рассыпающиеся мысли. — Компаньонка Елизаветы Сергеевны. Но она… она знаете. Она плачет, плачет, все плачет! Никакого толку. Еще Анна… Я, простите. Я забыл, как ее по отчеству. Но она уехала в Петергоф, они вместе с Елизаветой Сергеевной уехали в Петергоф и…              Илья замялся, но Петр своего испытующего взгляда не отвел и спросил вновь:              — А еще? Кто еще был близок к ней?              Илья молчал. Мысли его мешались, и он боялся сказать что-то не то, боялся, что Петр сейчас отвернется от него, скажет, что ничем не может помочь, что он, Илья, сам должен справляться со своей бедой.              — Марк, — выдохнул он наконец. — Актер. Такой, знаете… он был у Елизаветы Сергеевны. Может, вы видели его? Но он, может быть, тоже не в здесь теперь. Я знаю, что он из Москвы.              Больше никого на ум не шло, а Петр молчал: видно, ждал, что Илья что-то еще скажет, но говорить Илье больше было нечего. Он смотрел на свои сапоги и хотел исчезнуть если не вовсе, то хоть из этого города, и забыть навеки, все тут бывшее, чтобы только не мучиться совестью. Наконец, он поднялся и хотел распрощаться, почувствовав, что ему, видно, не могут помочь.              Однако в этот миг его остановил решительный голос Петра:              — Нет. Он в Петербурге, я наверняка знаю. И, больше того, я знаю, где его искать.